Часть первая. Великий План и Пушистый Хвост
В самом дальнем углу дачного участка, под старой деревянной ступенькой, поросшей изумрудным мхом, жил хомяк по имени Пых. Это был не просто хомяк, а хомяк-философ, хомяк-инженер и хомяк с очень, очень серьезным аппетитом.
Пых считал, что природа распорядилась крайне несправедливо. Она дала ему защечные мешки, способные вместить годовой запас семечек, но совершенно забыла выдать пропуск в человеческую кладовку. А в кладовке, как Пых знал из обрывков разговоров хозяйки дачи, бабы Зины, с соседкой, хранились сокровища. Нет, не золотые пиастры и не сундуки с изумрудами. Там, по слухам, лежала связка копченых колбасок «Краковская», головка сыра, пахнущая так, что у Пыха от одного воспоминания начиналось легкое головокружение, и — о, сладчайшая из пыток! — целая банка сгущенки.
Каждую ночь Пых выходил на разведку. Он садился на задние лапки, прижимал к груди передние, похожие на крошечные розовые варежки, и смотрел на дом. Дом спал. Только на кухне тускло горел желтый свет холодильника, да в окне бабы Зины мерцал синий экран телевизора.
Пых разработал план. План был гениален в своей простоте и безнадежности.
Дверь в кладовку была тяжелой, дубовой, и закрывалась на массивную железную щеколду. Пых пробовал грызть щеколду в прошлую среду. Через десять минут яростного скрежета зубов он понял две вещи: во-первых, железо на вкус напоминает старую батарейку, а во-вторых, щеколда даже не поцарапалась. Зубы у Пыха, конечно, были крепкие, способные перекусить грецкий орех, но против русского чермета они оказались бессильны.
Оставался только один путь. Под дверью.
Пых измерил лазейку своим самым точным инструментом — собственным носом. Нос прошел. Уши, если их плотно прижать, тоже проходили. Но вот пузо… Пузо Пыха, набитое за лето отборным зерном, семенами подсолнуха и тремя украденными с грядки клубничинами, категорически отказывалось пролезать в щель высотой в два сантиметра.
— Это заговор, — мрачно пыхтел хомяк, сидя у порога кладовки. — Мировой хомячий заговор. Они специально делают двери такими низкими, чтобы мы не добрались до «Краковской»!
Пых вернулся под свою ступеньку, съел для успокоения нервов горсть кедровых орешков, которые он стащил у наглой белки с соседнего участка, и начал думать.
Инженерная мысль в его маленькой голове заработала с мощностью парового двигателя. Ему нужно было стать плоским. Не просто худым — худеть было некогда, да и не хотелось, ведь до кладовки еще нужно было как-то доползти. Ему нужно было техническое решение.
Пых выглянул наружу. На грядке с огурцами, под тяжестью плодов, склонилась старая поливочный шланг. Она была резиновая, гибкая и пустая внутри. — Эврика! — пискнул Пых на древнегреческом, хотя сам этого не знал.
Следующие два часа хомяк работал. Это был самый масштабный проект в его жизни, сравнимый разве что со строительством Великой Китайской стены, только в миниатюре и без привлечения подневольного труда.
Сначала он перетаскал к щели под дверью кладовки все сухие листья в округе. Затем он нашел старый, забытый дачниками детский надувной круг в виде желтой уточки. У круга была небольшая дырочка, но Пых решил, что для его целей это не критично.
Сложнее всего было с насосом. Своих легких Пыху бы не хватило, чтобы надуть круг до нужной упругости. И тогда он вспомнил про жабу Клавдию, которая жила в бочке с дождевой водой. Клавдия славилась своими поистине бездонными легкими.
Пых подошел к бочке и вежливо откашлялся. — Уважаемая Клавдия, — начал он дипломатично. — Не могли бы вы оказать мне одну небольшую услугу? Буквально три-четыре вдоха в резиновый предмет. Клавдия, дремавшая на листе кувшинки, приоткрыла один глаз. — Чтоб я надувала игрушки? — квакнула она презрительно. — Я — потомственная жаба, а не ярмарочный шарик! Мне нужно беречь диафрагму для вечернего хора. — Но это вопрос национальной хомячьей безопасности! — возопил Пых. — Там, за дверью, томится «Краковская»! Если я ее не добуду, я похудею от тоски, и меня унесет первый же осенний сквозняк! Вы хотите жить на участке, где по дорожкам катается тощий, грустный хомяк? Клавдия задумалась. Тощих хомяков она не любила — на них смотреть было неприятно. А Пых, круглый и важный, ей нравился. — Ладно, — смилостивилась она. — Но после этого ты принесешь мне двух слизней. Больших, жирных, с дачи Михалыча. У него они какие-то… сочные. — По рукам! — пискнул Пых.
Операция «Плоский хомяк» началась. Пых затолкал сдутый круг под дверь. Клавдия набрала в себя побольше болотной жижи, отчего ее глаза выпучились, как два фонаря, и с силой выдохнула в шланг, который Пых держал во рту.
Круг начал медленно, со скрипом, надуваться. Он лез под дверь, как тесто из кадки. Пых, упираясь всеми четырьмя лапками, толкал его вперед. Когда круг надулся до состояния тугого барабана, он уперся в нижнюю часть щеколды.
Пых навалился всем весом. Раздался тихий, жалобный металлический скрип. Щеколда, державшаяся на старых, рассохшихся от времени петлях, приподнялась на миллиметр. — Еще! — прохрипел Пых, выплевывая шланг. — Клавдия, вы спасительница хомячьего рода! Клавдия, уже позабывшая о диафрагме, вошла в раж. Она дула так, что круг трещал по швам.
Щелк!
Щеколда соскочила со своего места и повисла на одном гвозде. Дверь кладовки осталась закрытой — ее держал собственный вес и плотный притвор, но главный замок был побежден.
Пых, тяжело дыша, упал на спину. Его миссия на сегодня была выполнена. Он посмотрел на Клавдию. — Два слизня с участка Михалыча. Завтра на рассвете. — Заметано, — квакнула жаба и, булькнув, ушла на дно бочки переваривать свой трудовой подвиг.
Пых забился под ступеньку, припрятал за щекой на всякий случай семечку подсолнуха и мгновенно уснул. Ему снились бескрайние поля копченой колбасы и молочные реки.
Но он еще не знал, что взлом замка — это самая легкая часть любого ограбления.
Часть вторая. Слепой Коридор и Страж Сметаны
Ночь выдалась идеальной для взлома. Небо затянуло плотными, как бабкина перина, тучами. Ни луны, ни звезд. Старый фонарь у крыльца, который обычно противно гудел и мигал, в эту ночь решил объявить забастовку и погрузить участок в кромешную, бархатную тьму. Для человека это было бы проблемой. Для хомяка, который в темноте видел лучше, чем при свете, это был зеленый коридор.
Пых проснулся ровно в три часа ночи. Его внутренние часы, заведенные на жирную пищу, тикали безотказно. Он сделал короткую разминку: покрутил головой, размял защечные мешки и проверил, на месте ли его главный козырь. За ночь надувной круг немного сдулся, но все еще оставался достаточно плоским.
Подкравшись к двери кладовки, Пых первым делом просунул в щель нос. Запахи ударили по нему с силой товарного поезда. Это была симфония, опера, ода еде. Кислый дух квашеной капусты смешивался с пряным ароматом сушеного укропа, сладковатый запах варенья соседствовал с тяжелым, соленым духом сала. Но над всем этим царил он — запах «Краковской». Он просачивался даже через толстое дерево, дразнил, манил и обещал неземное блаженство.
Пых начал протискиваться. Это напоминало попытку провести арбуз через игольное ушко, если бы арбуз умел потеть от напряжения. — И-и-и раз! — кряхтел хомяк, упираясь задними лапками в землю. — И-и-и два! Его бока трещали. Он втянул живот так, что позвоночник, казалось, вот-вот прорвет шкурку. Медленно, сантиметр за сантиметром, его круглое тело начало исчезать в темноте под дверью.
Щель была не просто низкой, она была коварной. Посередине торчал старый гвоздь, о который Пых тут же зацепился шкуркой на спине. — Ай! — пискнул он. — Пиратские происки! Он дернулся назад, перекатился на бок, нашел безопасную траекторию и продолжил движение. Через две минуты, которые показались ему двумя часами тяжелого труда в шахте, Пых вывалился с другой стороны двери прямо на холодный бетонный пол.
Он замер, прислушиваясь. Внутри кладовки пахло иначе. Если снаружи это был запах «скоро будем есть», то внутри это был запах «здесь еда живет вечно». Пыли было немного — баба Зина убиралась здесь каждую субботу, — но воздух был густым, плотным, настоявшимся на десятилетиях солений.
Пых открыл глаза. Темнота была не абсолютной. Сквозь единственное, затянутое паутиной и давно не мытое оконце под самым потолком пробивался слабый, сероватый свет ночи. В этом свете кладовка выглядела как пещера сокровищ.
Вдоль стен тянулись стеллажи. На них, словно солдаты в почетном карауле, стояли банки. Тысячи банок. Трехлитровые, двухлитровые, литровые и совсем маленькие, как стопочки. В них плавали зеленые пупырчатые огурцы, похожие на спящих крокодилов; красные, надменные помидоры; синяя, загадочная капуста, которую баба Зина почему-то называла «маринованной», хотя на вид она была явно инопланетного происхождения.
Но Пыха банки не интересовали. Он искал холмы.
Еда в мире Пыха делилась на две категории: подножный корм (трава, семечки, случайные ягоды) и Холмы. Холмы — это была еда, сложенная человеком в правильные геометрические формы. И прямо перед носом Пыха возвышался Эверест.
Это была гора мешков. Мешки с картошкой, мешки с луком, от которого слезились даже хомячьи глаза, и — о, счастье! — мешок с морковью. Пых подошел к нему, обнял оранжевый бок мешка лапками и прижался щекой. Морковь пахла осенью, землей и сладостью. Но это был гарнир. Пыху нужен был протеин.
Он начал свое восхождение.
Взобраться на мешок с картошкой было непросто. Шкурка у мешков была скользкой от картофельной пыли. Пых скинул с загривка свой сдувшийся спасательный круг — в тесном пространстве между мешками он только мешал. Используя его как веревку, он закинул петлю на торчащий из мешка узел, подтянулся и перекатился на вершину.
Отсюда открывался вид на Зал Сладостей.
Справа, на верхней полке, стояла Она. Пятилитровая стеклянная банка сгущенки. Она была тяжелой, мутного белого цвета, и сквозь стекло виднелась бумажная этикетка, пожелтевшая от времени. Пых сглотнул. Дотянуться до нее было невозможно — полка висела слишком высоко. Нужна была лестница.
Слева, на столе, накрытом старой газетой «Сад и огород», лежали они. Колбаски. Они были не в связке, как мечтал Пых, а лежали россыпью, как бревна после сплава. «Краковская», «Одесская», какая-то подозрительно красная «Салями». От их запаха у Пыха закружилась голова. Он сделал шаг по мешкам в их сторону.
В этот момент в углу кладовки что-то зашуршало.
Пых замер, превратившись в статую хомяка. Его сердце, и без того стучавшее как барабан перед атакой, пропустило удар. Шуршание повторилось. Оно было сухим, деловитым и доносилось из-за старой тумбочки, на которой стояла банка с прошлогодним малиновым вареньем.
Из-за тумбочки показалась усатая морда. Это была не мышь. Мыши — они юркие, суетливые, вечно паникующие. Этот же зверь двигался с ленивым достоинством линкора. Это был кот.
Но какой-то неправильный кот. Он был абсолютно белым, пушистым, с роскошным воротником, но его глаза… Его глаза были затянуты белесой пленкой. Кот был слеп.
Пых знал этого кота. Звали его Барсиком, и баба Зина выносила ему по утрам блюдечко молока. Барсик считался абсолютно бесполезным существом, так как за всю свою жизнь не поймал ни одной мыши, предпочитая спать на крыльце. Но здесь, в темноте кладовки, слепота давала ему преимущество. Он ориентировался на слух и на вибрации пола.
Барсик повел носом. Он не видел хомяка на мешках, но он учуял его. А точнее, он учуял страх, который источал Пых. Кот беззвучно, пружинисто прыгнул с пола прямо на табуретку.
Пых понял: если он сейчас пискнет, Барсик окажется на мешке быстрее, чем Пых успеет сказать «сгущенка».
Кот сидел на табуретке, медленно поворачивая голову, как локатор. Его усы-антенны подрагивали. Он вычислял траекторию.
Пых начал медленно, по миллиметру, отступать. Его задняя лапка соскользнула с картофельного клубня. Клубень с грохотом покатился по мешку, ударился о соседний мешок с луком и упал на бетонный пол.
Бум!
В тишине кладовки звук прозвучал как выстрел из пушки.
Барсик не стал тратить время на прыжки. Он просто шагнул с табуретки прямо на гору мешков. Мешки закачались. Банка с огурцами на стеллаже жалобно звякнула.
Пых понял, что сейчас его будут бить. Возможно, даже ногами, хотя у кота их было всего четыре. Он развернулся и, не разбирая дороги, прыгнул в темноту, в сторону полок.
Он приземлился на что-то мягкое, но крайне неустойчивое. Это оказалась стопка старых ватных одеял. Пых покатился по ним кубарем, сбивая на пол какие-то железные ковшики, терки и старый дуршлаг. Он с головой зарылся в пыльное нутро верхнего одеяла.
Сверху, тяжело дыша, приземлился Барсик. Лапа кота, огромная, как лопата, с выпущенными когтями, опустилась на одеяло в десяти сантиметрах от хвоста Пыха. — Мяу, — сказал Барсик низким, утробным голосом. В этом «мяу» не было ничего домашнего. Это был голос хозяина территории.
Пых перестал дышать. Он лежал под одеялом, чувствуя, как сверху на него давит восьмикилограммовая туша слепого кота. От Барсика пахло рыбой, пылью и абсолютным превосходством.
Кот повел головой. Он не видел добычи, но он слышал, как где-то под ним бешено колотится крошечное сердце. Барсик начал перебирать лапами, ища точку опоры, чтобы прижать невидимку к полу.
Пых понял, что еще пять секунд, и одеяло станет его саваном. Он зажмурился, собрал всю свою хомячью волю в кулак, уперся задними лапками в днище одеяла и что есть мочи рванул вперед.
Он не знал, куда бежит. Он просто ввинчивался в пыльную темноту, подминая под себя вату. Одеяло трещало. Барсик, потеряв цель, с раздраженным шипением спрыгнул на пол и начал бить хвостом, оглашая кладовку недовольным воем.
Пых вылетел из-под одеяла с другой стороны и врезался во что-то твердое, холодное и гладкое. Стекло.
Он поднял голову. Прямо перед его носом, на самой верхней полке, куда не допрыгнул бы даже олимпийский чемпион по прыжкам в высоту, стояла пятилитровая банка сгущенки.
А прямо под ней, на полке уровнем ниже, лежал большой, остро заточенный нож, забытый бабой Зиной после резки хлеба.
Пых посмотрел на нож. Потом на банку. Потом на свои маленькие, розовые, абсолютно не приспособленные для фехтования и метания лапки.
— Ну, — пискнул он в пустоту, — кажется, я влип по-крупному.
Часть третья. Архимед в подполье и Великая Расплата
Пых сидел под полкой, задрав голову. Банка сгущенки смотрела на него сверху вниз с холодным, равнодушным превосходством. Она была похожа на купол планетария. Пых даже сквозь толстое стекло чувствовал, какая она тяжелая и густая внутри.
Барсик в другом конце кладовки продолжал изображать из себя демона. Он с грохотом уронил пустое ведро, потоптался по рассыпанной сушеной моркови и издал звук, похожий на скрежет пенопласта по стеклу. Слепота не мешала ему быть массивным и шумным.
Нужно было думать. Пых почесал за ухом. В школе для хомяков (которую он, честно говоря, прогуливал, предпочитая урокам кражу гороха с соседского участка) рассказывали про какого-то древнего ученого. Когда тот залез в ванну, вода вытеснилась. Пых посмотрел на свои лапы, потом на нож, лежащий на полке. — Если я не могу поднять банку, — прошептал хомяк, — значит, банка должна опуститься ко мне.
Он начал осмотр полки снизу. Дерево было старым, сосновым. В одном месте, прямо под ножкой тяжелого стеллажа, древесина потемнела от сырости. Пых вцепился в нее зубами. Грызть стеллаж — это не то же самое, что грызть семечки. Это была тяжелая, пыльная работа. Опилки лезли в нос, забивали горло. Пых чихал, но продолжал вгрызаться. Он работал как бобр, получивший лицензию на снос плотины.
Через полчаса (и одну украденную с соседней полки сушку, которую он тут же затолкал за щеку для поддержания сил) в стойке образовалась приличная выемка. Пых уперся в нее задними лапками, а передними навалился на нижнюю перекладину стеллажа. — Архимеду нужна была точка опоры, чтобы перевернуть Землю, — пыхтел Пых. — Мне нужно всего полсантиметра, чтобы уронить сгущенку.
Он крякнул. Стеллаж крякнул в ответ. Банка наверху опасно качнулась.
В этот момент Барсик, уставший от одиночества, решил сменить тактику. Он перестал греметь ведрами и перешел в режим стелс. Кот, мягко ступая бархатными подушечками, двинулся на запах хомяка. Он шел прямо на Пыха.
У Пыха не было выбора. Он из последних сил ударил лапой по подгрызенной стойке. Раздался сухой треск. Стелсел задрожал. Банка сгущенки, словно в замедленной съемке, качнулась еще раз, перевалилась через край полки и полетела вниз.
Пых зажмурился.
Бабах!
Звук был такой, будто в кладовке взорвалась маленькая, но очень сладкая бомба. Пятилитровая банка, рассчитанная на давление маринада, встретилась с бетонным полом. Дно у банки вылетело напрочь.
Густая, липкая, ослепительно белая лавина хлынула на бетон. Сгущенка разлетелась во все стороны, забрызгав мешки с картошкой, банки с огурцами и, что самое обидное, самого Барсика.
Белый кот на мгновение превратился в сахарную скульптуру. Он стоял, покрытый толстым слоем липкой массы, и медленно, с ужасом осознавал, что с ним произошло. — МЯ-А-А-АУ! — взвыл Барсик. Это был крик души, преданной вселенной.
Он начал метаться по кладовке, оставляя за собой белые, сладкие следы. Он врезался в полку с вареньем, поскользнулся на собственной луже и с оглушительным звоном рухнул прямо в пустую оцинкованную ванну, которую баба Зина использовала для переборки картошки.
Пых, забыв про осторожность, выскочил из укрытия. Сгущенка! Свобода!
Он подбежал к эпицентру катастрофы. Банка была разбита, но большая часть сокровища осталась в стеклянном «кратере». Пых сунул нос в густую массу. Это было божественно. Это было лучше, чем «Краковская», лучше, чем семечки, лучше, чем вся морковь мира. Он начал есть, загребая сгущенку обеими лапками и отправляя ее в пасть. Он мазал ее по щекам, по пузу, он был абсолютно, неприлично счастлив.
— Мя-я-я! — снова донеслось из ванны. Барсик пытался выбраться, но его лапы скользили по эмалированному дну, а хвост прилипал к бортикам.
Пых на секунду оторвался от трапезы. Кот был слеп, липок и жалок. Он не представлял угрозы, пока не помоется. А мыться Барсик пойдет только утром, когда придет баба Зина.
Пых схватил со стола «Краковскую». Одну, самую толстую. Сунул ее за щеку. Затем схватил вторую. Сунул за другую. Затем попытался взять третью, но щеки уже раздулись до состояния автомобильных шин.
Хомяк был похож на мутанта с двумя огромными белыми шарами вместо головы. Он покачнулся. Идти с таким грузом было тяжело, но мысль о родной ступеньке под крыльцом придавала сил.
Пых подошел к щели под дверью. И тут его осенило. Он же взломщик! Он не может просто уйти, оставив место преступления в таком виде. Но и уносить все он не может — пупок развяжется.
Пых подошел к луже сгущенки. Он опустил в нее «Краковскую». Колбаса стала белой, липкой и невероятно аппетитной. Он сделал вторую. И третью. Пых организовал подпольный цех по производству деликатесов. Он макал в сгущенку все, до чего мог дотянуться: кусок сыра, горбушку черного хлеба, сушеный гриб, который висел на веревочке для аромата.
Упаковав последнюю, десятую по счету «конфету» за щеки и прижав подбородком к груди, Пых начал выползать обратно.
Это было сложнее, чем залезать. Мешок с колбасой тянул к земле. Пых пыхтел, как старый паровоз. Он проталкивал свое тело, обмазанное сладкой пылью, сантиметр за сантиметром. Когда его задние лапы уже были на улице, а передние еще в кладовке, случилось непредвиденное.
Слепой, липкий, обезумевший от унижения Барсик, наконец, нашел точку опоры. Это была пустая трехлитровая банка. Он уперся в нее, выпрыгнул из ванны и, ничего не видя перед собой, понесся прямо на дверь.
Барсик с разбегу врезался в дубовую створку. Дверь, которую Пых подпирал изнутри своим пузом, содрогнулась.
Пых пискнул. Он навалился на дверь всем весом, чувствуя, как щеколда (та самая, которую он не смог перегрызть) медленно, со скрипом, начинает опускаться обратно в пазы.
— Нет-нет-нет! — мычал Пых набитым ртом. — Мой сыр! Моя сгущенка!
Он уперся в дверь плечом. Барсик с той стороны, привлеченный запахом хомяка и сгущенки, начал скрести дерево когтями. — Мя-я-я! Шшшш! Хрусть!
Дверь медленно поехала, закрывая щель. Пых оказался в ловушке. Его пузо было на улице, а передние лапы, грудь и голова — внутри. И на его груди, прямо на «Краковской», лежала тяжелая дубовая доска.
В темноте кладовки, освещенной только белой фигурой мечущегося кота, Пых увидел нож. Тот самый, остро заточенный, лежащий на полке.
Если он не отрежет то, что мешает двери закрыться, к утру он станет первым в мире хомяком-блином.
Пых зажмурился, извернулся, насколько позволяла зажатая дверь, и схватил нож за рукоятку.
Часть четвертая. Хирургическая точность и Триумф Сладкоежки
Лезвие было тяжелым. Для обычного хомяка, который привык держать в лапках только легкие семечки и сухие листья, нож казался неподъемным двуручным мечом. Но Пыху было не до сантиментов. С той стороны двери Барсик, ведомый нюхом на сгущенку и хомячий страх, навалился на дверь всем своим восьмикилограммовым телом. Дубовая створка медленно, но верно ползла вниз, грозя перерезать Пыха пополам.
— Режем по живому, — мрачно пискнул Пых, подражая голосу бабы Зины, когда та осенью делила тыкву.
Он перехватил рукоятку ножа обеими лапками. Лезвие качнулось. Пых прицелился. Целью был не он сам, слава хомячьим богам, а его собственный спасательный круг. Тот самый, резиновый, с желтой уточкой, который он забыл под дверью, когда бросился грабить сгущенку. Круг был надут не до конца, он сплющился под тяжестью двери, но именно он сейчас не давал щеколде упасть в паз и запереть Пыха в западне навсегда.
— Прости, уточка, — выдохнул Пых. — Ничего личного. Это просто бизнес.
Он со всей силы полоснул ножом по резине.
Вжик!
Раздался громкий, похожий на выстрел детского пистолета, хлопок. Надутый круг лопнул. Резина с визгом выскользнула из-под двери.
В ту же секунду произошло два события. Первое: щеколда с сухим стуком упала в железный паз. Дверь кладовки была официально закрыта. Пых оказался в полной темноте, отрезанный от мира, с ножом в лапках и щеками, набитыми ворованным добром. Второе: Барсик, потерявший сопротивление с той стороны, со всей дури врезался носом в закрытую дверь. Раздался звук, с которым обычно падает наковальня. Кот отлетел назад, упал в лужу сгущенки и затих, оглушенный. Над кладовкой повисла звенящая, липкая тишина.
Пых перевел дух. Он сидел в кромешной темноте, прижавшись к щели, которая теперь была не входом, а просто дыркой. Его задняя половина грелась в ночной прохладе дачного участка, а передняя — в затхлом уюте преступного логова.
Первым делом он бросил нож. Железо со звоном упало на бетон. Пых не был героем, чтобы размахивать оружием. Он был гурманом.
Он начал выгружать товар. Процесс занял минут десять. Пых аккуратно, один за другим, выталкивал из-под двери свои сокровища. Сначала «Краковскую» номер один. Затем номер два. Потом хлеб со сгущенкой, сыр со сгущенкой, и даже сушеный гриб, который теперь напоминал инопланетный зефир.
Когда последняя улика оказалась на воле, Пых занялся самым сложным — эвакуацией собственной тушки. Его пузо, и без того не маленькое, после стрессовой еды раздулось до неприличных размеров. Он попытался пролезть — бесполезно. Он застрял.
— Кто к нам с мечом придет, тот от пуза и застрянет, — философски заметил Пых.
Он попробовал выдохнуть. Не помогло. Попробовал втянуть живот. Стало только хуже — защечные мешки надулись, и голова стала тяжелой. Пых посмотрел наверх. Над ним, в десяти сантиметрах, зияла та самая щель, через которую он не смог протиснуться. А за ней — звезды. Свобода. И родная ступенька, под которой пахло домом.
Нужно было сбросить балласт. Пых с тоской посмотрел на свои запасы. Самой тяжелой и объемной была «Краковская». Но отдать ее? После всего, что он пережил?
В углу кладовки снова завозился Барсик. Кот приходил в себя. Он чихнул — облачко белой пыли взлетело над его головой. Пых понял: если кот найдет его сейчас, застрявшего в дверях, дипломатии не будет. Будет драка, в которой у Пыха из оружия только острые зубы и липкая от сгущенки совесть.
— Прости, колбаса, — всхлипнул Пых. — Ты была вкусной. Почти.
Он извернулся, зацепил зубами веревочку, которой была перевязана колбаса, и что есть мочи дернул. Веревочка лопнула. Пых подтолкнул «Краковскую» лапами назад, в темноту кладовки. Колбаса бесшумно упала в сгущенку рядом с приходящим в себя Барсиком. Это будет ему утешительным призом.
Сразу стало легче на полкило. Пых выдохнул, втянул живот и, извиваясь как уж, протиснулся в щель.
Он вывалился на улицу, прямо в мокрую от росы траву. Несколько секунд он просто лежал на спине, тяжело дыша и глядя в небо. Он был свободен. Он был жив. И он был сказочно богат.
Пых собрал свой хабар в одну кучу. Картина была эпической: гора колбасы, гора хлеба, гора сыра и гора сладостей, блестящих в лунном свете.
— Неплохо для одной ночи, — крякнул хомяк, потирая ушибленный бок. — Баба Зина будет в шоке. То есть, я хотел сказать, она будет очень гордиться моим аппетитом, когда найдет все это под своей ступенькой.
Он начал перетаскивать добычу в нору. Работа предстояла титаническая. Первым делом он спрятал самое ценное — банку с остатками сгущенки, которую он предусмотрительно накрыл лопухом, чтобы не текла. Затем принялся за колбасу.
Когда небо на востоке начало сереть, а первые вороны подали свои хриплые голоса, Пых закончил. Под ступенькой теперь находился филиал райского гастронома. Сам хомяк лежал сверху на этом богатстве, сытый, довольный и абсолютно неспособный двигаться. Его живот был круглым, как баскетбольный мяч.
Пых уже проваливался в сладкий сон, когда его чуткие уши уловили звук. Скрипнула дверь дома. На крыльцо вышла баба Зина в своем цветастом халате и с ведром для утреннего полива. Она сладко потянулась и зевнула.
— Батюшки, — вдруг сказала она, глядя себе под ноги. — Это что ж такое?
Пых под ступенькой замер, мысленно прощаясь с жизнью и «Краковской».
Баба Зина смотрела на землю. Прямо перед крыльцом, выложенные в ровную линию, как товары на витрине, лежали: десять булок хлеба, батон колбасы, головка сыра и банка с чем-то белым и липким, накрытая лопухом.
— Ах ты, проказник! — всплеснула руками баба Зина, и Пых сжался в комок. — Это ж надо! Натаскал! Ну чисто хомяк!
Пых высунул нос из-под ступеньки. Его морда была перемазана сгущенкой, в усах запутались крошки, а глаза блестели чистым, незамутненным счастьем.
Баба Зина посмотрела на него, потом на гору еды, потом снова на него. И вдруг расхохоталась. Она смеялась так, что с крыльца чуть не упало ведро.
— Ну, Пых, — вытирая слезы, сказала она. — Ну, ты и разбойник. Всю кладовку, поди, на себе перетаскал? И как только в дверь пролез?
Она покачала головой, собрала всю еду обратно в подол халата и ушла в дом, продолжая посмеиваться.
Через пять минут она вернулась. В руках у нее была чистая тарелка. Она поставила ее прямо перед ступенькой. На тарелку легла увесистая, отрезанная щедрым ломтем «Краковская», горбушка свежего хлеба и, в качестве особого приза, чайная ложка густой, прохладной сгущенки.
— Лопай, взломщик, — добродушно проворчала баба Зина. — Заслужил. Только смотри, кладовку мне больше не вздумай вскрывать, я щеколду на два замка теперь закрою. А это тебе… за находчивость.
Пых не стал ждать второго приглашения. Он выбрался из-под ступеньки, подошел к тарелке и вцепился в колбасу. Он ел, а баба Зина стояла над ним, уперев руки в бока, и улыбалась.
Солнце окончательно встало, заливая дачный участок теплым светом. Где-то в глубине дома жалобно мяукал Барсик, пытаясь языком оттереть с усов сгущенку. А под ступенькой, свернувшись калачиком на мягкой салфетке, которую заботливо подложила хозяйка, спал великий взломщик.
Ему снилось, что он — плоский, как блин, и легко, словно лист бумаги, пролетаю сквозь любую, даже самую узкую щель. А за каждой щелью его ждет целая банка сгущенки. И никто, даже самый слепой и пушистый кот во вселенной, не может встать между хомяком и его мечтой.
Потому что если у тебя есть план, надувная уточка и безграничная любовь к еде — для тебя нет закрытых дверей. Только те, в которые нужно хорошенько выдохнуть.
