В одном самом обычном, но от этого не менее чудесном лесу, где сосны пахли нагретой на солнце смолой, а земляничные полянки прятались в густой траве, жила-была сорока. Звали её Сиялка. И это было не просто прозвище, а самая настоящая должность.
Дело в том, что в этом лесу существовал древний, хотя и немного подзабытый обычай. Раз в год, в самый длинный летний день, все птицы и звери собирались на Большой Поляне, чтобы показать друг другу свои сокровища. Белки приносили отборные, маслянистые кедровые шишки. Ежи — самые крепкие и душистые грибы. Бобры — идеально обструганные поленья. А птицы — перья невиданной красоты. Жюри в лице старого Филина по кличке У-гу Первый присуждало звание «Хозяина самого прекрасного сокровища леса».
Сиялка была одержима блеском. В то время как её сородичи таскали в гнёзда всё подряд — от блестящих фантиков до гаек, открученных от заброшенных велосипедов, — Сиялка искала только природную красоту. Её гнездо, свитое на самой верхушке старой ели, напоминало ювелирную лавку. Там лежали перламутровые ракушки, гладкие речные голыши, капельки застывшей смолы и даже один старинный гранёный хрусталик от люстры, который она честно нашла в траве под заброшенной дачей.
Но в этом году Сиялка решила победить. Не просто поучаствовать, а именно победить. Она мечтала не о куске сала, который обычно дарили победителю, а о главном призе — Золотом Жёлуде. Это был не просто жёлудь, а отлитый из чистого утреннего солнца символ лесного почёта. Он не давал суперсил, не исполнял желаний, но зато так сиял, что смотреть на него без тёмных очков было невозможно.
— В этом году Золотой Жёлудь будет мой! — трещала Сиялка, перебирая свои сокровища. — Я принесу такое, от чего у Филина выпадет последнее перо от зависти!
Она облетела весь лес. Она заглянула под каждый лопух, перевернула каждый камень, нырнула в холодный ручей и даже рискнула спуститься в тёмную барсучью нору (барсук Сплюх, кстати, очень обиделся, потому что Сиялка перебудила всех его семерых барсучат).
Но всё было не то. Раковина беззубки? Слишком обыденно. Кусок горного хрусталя? Его прошлым летом приносил дятел по прозвищу Тук-Перфоратор. Нужна была абсолютная, сногсшибательная, ослепительная уникальность.
Сиялка сидела на ветке, нахохлившись, и от расстройства чистила клювом перья на хвосте. И тут её острый глаз заметил внизу, в корнях старой берёзы, что-то странное. Это был камушек. Размером с лесной орех, он не был похож ни на гранит, ни на кварц. Он был глубокого, бархатно-синего цвета, но при этом словно светился изнутри мягким, серебристым светом. Казалось, что внутри него медленно кружится настоящая туманность.
Сиялка слетела вниз. Как только её лапка коснулась камушка, по лесу прокатился тихий, мелодичный звон, похожий на звук крошечной хрустальной арфы.
— Ого! — выдохнула Сиялка, и её глаза-бусинки стали в два раза больше. — Вот оно! С этим я точно возьму Золотой Жёлудь!
Она осторожно, одними кончиками клюва, подняла находку. Камушек оказался тёплым. Сиялка взлетела к себе в гнездо, устроила Блестяшку (так она его сразу окрестила) на самой мягкой подушке из оленьего мха и накрыла лопушком, чтобы утренняя роса не испортила полировку.
— Спи, моя прелесть, — прошептала сорока. — Завтра твой выход. Ты станешь звездой!
Но у Блестяшки были свои планы.
Глубокой ночью, когда луна спряталась за тучу, а комары объявили перерыв, камушек вдруг мелко задрожал. Его синее сияние усилилось, и из него, словно дымок из чайника, потянулась тонкая серебристая струйка. Она не рассеивалась, а собралась в воздухе в крошечную фигурку.
Фигурка была ростом с майского жука. У неё были стрекозиные крылышки, шапочка из паутинки и очень недовольное лицо. — Ох, — сказала фигурка, потирая поясницу. — Сто миллионов лет в геологической породе, потом ледниковый период, потом на меня чуть не наступил лось Потап, а теперь меня будит какой-то пернатый пылесос! Где тут у вас отдел жалоб?
Сиялка, которая спала, обняв камушек крылом, подскочила так, что её гнездо опасно накренилось. — Ты кто?! — пискнула она, роняя от страха любимую бусинку. — Я — Орешек, — важно представилась фигурка. — Дух-хранитель этого кристалла. А точнее, младший научный сотрудник отдела стабилизации звёздной пыли. Меня укачивает от высоты, у меня аллергия на перья, и я требую компенсационный нектар. Где тут у вас буфет?
Сиялка икнула. Она читала в старых вороньих летописях о духах камней, но всегда думала, что это сказки для птенцов. — У меня нет нектара, — пролепетала она. — У меня есть сушёная саранча и прошлогодняя рябина. Очень сладкая! — Издеваешься? — Орешек скрестил ручки на груди. — Я — существо тонкой энергетической организации! Ладно, проехали. Лучше скажи, дитя помойки и радуги, зачем ты меня украла? Я должен лежать в корнях и обеспечивать берёзе стабильный фотосинтез, а не летать в твоём вшивом гнезде!
— Я не крала! — возмутилась Сиялка, забыв про страх. — Я нашла! И гнездо у меня не вшивое, а дизайнерское! А завтра я понесу тебя на Большую Поляну. Мы выиграем Золотой Жёлудь!
Орешек закатил все свои четыре глаза. — О, великие пульсары. Сорока, ты в своём уме? Я — не приз. Я — сложный астро-минеральный объект. Если меня вынести на полуденное солнце, я могу устроить локальный северный сияние прямо над муравейником. Если меня уронить, я провалюсь к центру Земли. Положи меня, где взяла, и иди собирай свои стекляшки.
— Ни за что! — топнула лапкой Сиялка. — Я мечтала об этом всю жизнь! Белки будут рыдать! Филин подавится! Я стану легендой! Ты просто обязан мне помочь. Мы будем сиять! Мы будем блистать!
Дух Орешек посмотрел на горящие безумием глаза сороки. Он тяжело вздохнул, выпустил из ноздрей два колечка серебристого дыма и махнул рукой. — Ладно. Уговорила. Но у меня есть условия. Первое: ты несёшь меня в тени. Никаких прямых лучей. Второе: ты кормишь меня росой с листьев папоротника. Третье: если мы проиграем, ты возвращаешь меня на место и публично признаёшь, что твоя бабушка по отцовской линии таскала пробки от пластиковых бутылок. Идёт?
— Идёт! — радостно затрещала Сиялка. — Ты самый лучший камушек на свете! Мы им покажем!
Утро выдалось ясным и шумным. Лес гудел, как растревоженный улей. На Большой Поляне, под председательством сонного Филина У-гу Первого, уже собирались участники.
Белка Рыжуля принесла «Снежный ком июльского зноя» — она скатала идеальный шарик из тополиного пуха, который выглядел как облако, пойманное в банку. Дятел Тук-Перфоратор выстучал из цельного куска морёного дуба скульптуру «Уставший червяк». Скульптура была настолько реалистичной, что ёжик Пых, посмотрев на неё, икнул. Бобр Булькин приволок искусственную запруду в масштабе один к десяти, работающую на энергии падения одной капли воды. Капля падала, колесо крутилось, и это было гениально.
Сиялка сидела на ветке дуба, прижимая к себе лопушок, под которым спал Орешек. Сорока-помощница разносила новости: — Слышали? Лиса Алиса принесла настоящую мышь! Говорит, она её сама поймала, но мышь выглядит подозрительно довольной и машет лапкой жюри. — А барсук Сплюх принёс подушку! Говорит, это самое ценное сокровище, потому что на ней спят его барсучата.
Наконец, Филин У-гу Первый протёр очки, сделанные из половинок очков пропавшего дачника, и ухнул: — У-гу! Начинаем! Рыжуля, ваш экспонат!
Белка достала свой пуховый шар. Лес ахнул. Это было и правда очень красиво. — Оригинально, — проскрипел Филин, почесав клювом за ухом. — Семь баллов.
Следующим вышел Тук-Перфоратор. Его «Уставший червяк» вызвал бурные аплодисменты у дождевых червей, которые приползли поболеть за своего. — Технично, — кивнул Филин. — Шесть с половиной баллов.
Сиялка от волнения сгрызла половину ветки, на которой сидела. Она чувствовала, как под лопушком ворочается Орешек. — Он нервничает, — прошептала сорока. — Потерпи, мой хороший. Скоро твой выход. — Я не нервничаю, — донеслось глухо из-под лопуха. — Я рассчитываю траекторию падения метеорита на муравейник, если ты меня уронишь. Сосредоточься!
— Сиялка! — позвал Филин. — Твоя очередь, трещотка. Только давай без фантиков в этот раз.
Сиялка сглотнула. Сердце стучало где-то в клюве. Она сделала глубокий вдох, слетела на поляну, встала в центр и сдернула лопушок.
Лес замер.
Орешек, оказавшись на открытом воздухе, сначала смутился, потом обиделся на такое количество зрителей, а потом решил: «А гори всё синим пламенем!» и включил свой внутренний свет на полную мощность.
Он не просто засиял. Он начал петь. Из синего кристалла полилась тихая, космическая музыка. Вокруг него закружились крошечные вихри из светлячков. Сам Орешек оторвался от земли и завис в воздухе, медленно вращаясь. Его синее сияние смешалось с золотом солнечных лучей, пробивающихся сквозь листву, и над поляной повисла настоящая, маленькая, но очень качественная радуга. А потом с неба, прямо посреди ясного дня, начали падать крошечные, холодные снежинки.
— Ух ты! — выдохнул весь лес.
Белка Рыжуля выронила свой ком из пуха. Дятел Тук-Перфоратор забыл закрыть клюв. Даже барсук Сплюх проснулся и перестал храпеть.
Филин У-гу Первый снял свои очки, протёр их, надел снова, снял, протёр ещё раз и надел вверх ногами. — У-гу… — только и смог выдавить он. — Это… это… это неописуемо! Это нарушение всех правил техники безопасности, но как же красиво! Десять баллов! Нет, сто! Золотой Жёлудь уходит… уходит…
В этот момент Орешек, который вошёл в раж, решил сделать эффектное сальто. Он крутанулся в воздухе, зацепил крылом Сиялки край её собственного хвоста, потерял равновесие и со звоном, похожим на падение хрустальной люстры, рухнул прямо в центр искусственной запруды бобра Булькина.
Раздалось громкое «Бульк!». По поляне прошла волна. Колесо запруды закрутилось с бешеной скоростью, обдав всех зрителей брызгами. Светлячки в панике разлетелись. Радуга исчезла. Снежинки растаяли, не долетев до земли.
Наступила звенящая тишина. Орешек сидел по пояс в воде, чихал и отплёвывался. — Я же говорил! — проскрипел он. — Я говорил, что меня нельзя ронять! У меня сбился внутренний гироскоп! Теперь я буду светить только фиолетовым в крапинку до следующего полнолуния!
Сиялка бросилась к запруде. Она схватила мокрого, жалкого, но всё ещё слегка светящегося духа и прижала к груди. — Он не разбился! — радостно закричала она. — Он просто мокрый!
Филин У-гу Первый долго молчал. Он смотрел на мокрую, растрёпанную сороку, на дрожащего духа в её лапах, на обрызганных, но счастливых зверей. Он посмотрел на Золотой Жёлудь, который лежал на бархатной подушке.
— У-гу, — наконец сказал Филин, и в его голосе не было ни капли строгости. — Правила правилами, но лесная магия — это не только когда всё блестит. Это когда всем весело. Сиялка… ты не принесла просто красивый камень. Ты принесла нам историю. И цирк. И снег в июле.
— Значит… — Сиялка затаила дыхание, боясь спугнуть счастье.
— Значит, — Филин хитро прищурился, — Золотой Жёлудь мы сегодня не вручаем. Потому что главный приз — это не вещь. Главный приз — это когда весь лес смеётся. Поэтому… — он откашлялся. — Объявляю сегодняшний день Днём Мокрого Камушка и Летнего Снега! Всем выдать по двойной порции сосновой смолы для поднятия настроения! А Сиялке… Сиялке выдать самый большой лопух в лесу, чтобы она могла как следует укутать своего… младшего научного сотрудника. И медаль «За лучшее падение года»!
Лес взорвался аплодисментами. Белки кидали сверху кедровые шишки (мягкие, прошлогодние). Бобр Булькин пустил по воде флотилию из берестяных корабликов. А Орешек, которого Сиялка аккуратно сушила своим крылом, как полотенцем, буркнул: — Ну ладно. Твоя взяла. Тащи меня в гнездо. И чтобы росой с папоротника к вечеру набрала! И скажи этому рыжему дятлу, что его червяк — безвкусица.
Сиялка летела домой, прижимая к себе своего ворчливого, мокрого, но самого лучшего в мире друга. Золотой Жёлудь остался лежать на поляне, но сороке было совершенно всё равно. В её гнезде, на подушке из оленьего мха, спал настоящий дух, который умел делать снег в июле. И это было гораздо, гораздо ценнее любого позолоченного ореха.
А в лесу ещё долго пахло озоном, хвоей и почему-то свежими огурцами — это Орешек, пытаясь высушить свои стрекозиные крылышки, случайно чихнул и устроил локальный дождик из пыльцы.
Прошла неделя. Жизнь в лесу вошла в привычное русло, но с одним важным дополнением: теперь у Сиялки была самая необычная компания. Орешек, как и положено существу тонкой душевной организации, оказался ужасным занудой и домоседом. Он наотрез отказался переезжать из гнезда Сиялки обратно к корням берёзы.
— Ты посмотри на этот вид! — говорил он по вечерам, сидя на краю гнезда и болтая ножками, обутыми в крошечные светящиеся тапочки, которые он создал из тумана. — Какой воздух! Какие комары! Внизу, под корнями, сыро и пахнет грибницей. А здесь, на высоте тридцати метров, я чувствую себя властелином энтропии. К тому же, у тебя тут отличная акустика. Я вчера распевал гимн туманности Андромеды, так дятел Тук-Перфоратор три раза промахнулся по коре.
Сиялка только посмеивалась. Она привыкла, что её сокровище требует особого ухода. Каждое утро она летала на дальнее болото за росой с королевского папоротника. Орешек пил её из крошечной ракушки, фыркал и жаловался, что в росе недостаточно ионов.
— В моём секторе галактики, — бурчал он, вытирая воображаемую каплю с подбородка, — росу собирают серебряными ситечками при температуре минус двести градусов. А тут… болотная вода. Дикари.
— Зато у нас комаров много, — подлизывалась Сиялка, протягивая ему самую жирную мошку. — С белком! — Я питаюсь чистой энергией квазаров, а не насекомыми! — возмущался Орешек, но мошку съедал.
Однажды утром Сиялка проснулась от того, что в гнезде было подозрительно тихо. Орешек не ворчал, не светился и не требовал завтрак. Сорока в панике перевернула все свои запасы блестящих пуговиц. — Орешек! — пискнула она. — Ты обиделся? Я не хотела называть твою туманность «кучерявой»! Я просто не знала, что у туманностей бывают плохие дни!
Из-под подушки из заячьей шкурки донёсся сдавленный писк. Сиялка сдернула её и увидела духа. Он был не синий. Он был бледно-салатового цвета, а его стрекозиные крылышки поникли, как увядшие одуванчики. — Ой, — сказала Сиялка. — Ты что, позеленел? — Умираю, — трагическим шепотом ответил Орешек. — Мой кристаллический решётчатый каркас дал усадку. Моя аура свернулась в трубочку. Это всё из-за вчерашней грозы. В атмосфере было слишком много азота. Я чувствую, как мои протоны теряют заряд. — Тебе нужен доктор! — всполошилась Сиялка. — Мне нужен покой и минеральная вода без газа, — простонал Орешек. — И чтобы никто не чирикал над ухом. И чтобы этот противный ёжик Пых перестал светить снизу своим фонариком-грибом. Его свет нарушает мой циркадный ритм!
Сиялка поняла, что дело плохо. Оставить Орешка одного она не могла — он же был её единственным другом и, что немаловажно, её главным козырем на случай, если в лесу снова решат проводить конкурс. Она метнулась к Филину У-гу Первому, который как раз пытался научить совят не ухать по ночам, а говорить «пожалуйста».
— У-гу! — затрещала Сиялка, врываясь в дупло. — Мой кристалл чахнет! У него депрессия! Он позеленел! Филин поправил очки. — Позеленел? Это серьёзно. У-гу. В нашем лесу есть только один специалист по нестандартным заболеваниям. Это Куница Лёлька. Она изучает травы. Беги к ней на Солнечную опушку. Скажи, что у пациента «сбой меридианов».
Сиялка схватила Орешка, завернула его в самый мягкий лопух, чтобы не простыл, и полетела к Лёльке. По дороге дух стонал так громко, что все белки роняли шишки от жалости. — О, великие чёрные дыры… — хрипел он. — Моя правая грань… она чувствует приближение старости… Мне уже три миллиарда лет, а я всё ещё не завёл семью…
Куница Лёлька была самой серьёзной жительницей леса. Она ходила в белом переднике с огромным карманом, набитым сушёными травами, и носила на носу очки из половинок бутылочного стекла. Она как раз варила мазь от икоты для лягушек. — Так, — сказала Лёлька, даже не поздоровавшись, когда Сиялка рухнула на пень вместе со своей ношей. — Температура тела комнатная. Свечение нестабильное. Цвет… салатовый. Диагноз: острая нехватка заземления и передозировка эстетикой. — Его надо лечить! — взмолилась Сиялка. — Лечить надо всех, — философски заметила Лёлька, помешивая варево. — Но твоему другу нужен не отвар, а радикальные меры. У него перекрыт канал связи с ядром планеты. Он слишком долго висел в воздухе. Ему нужно лечь на землю. На сырую. На три часа. — На три часа?! — ахнула Сиялка. — Но там же микробы! Грязь! И муравьи! Он ненавидит муравьев! — Или он ляжет на землю, — Лёлька строго сверкнула очками, — или к вечеру он станет обычным булыжником. И ты сможешь использовать его, чтобы колоть орехи. Выбирай.
Сиялка чуть не расплакалась. Лечь на сырую землю? Для сороки, которая выстилала гнездо только сухим мхом и пухом ирисов, это было равносильно добровольной ссылке в болото. Но ради друга она была готова на всё.
— Я… я лягу с ним, — пролепетала она. — Чтобы ему не было скучно. И чтобы муравьи… не очень наглели.
Они нашли подходящее место под корнями старой ивы, где земля была прохладной и пахла тиной. Сиялка расстелила свой самый красивый, но уже немного потрёпанный хвост, положила на него лопух с Орешком, а сама легла рядом, прижавшись к нему тёплым боком. — Я чувствую, как в меня проникает плесень, — простонал Орешек. — Это конец. Мои вибрации сейчас настроятся на частоту дождевого червя. — Спи, — прошептала Сиялка, отгоняя любопытного жука-рогача. — Я тебя в обиду не дам.
Прошёл час. Орешек перестал стонать и только тихо светился салатовым. Сиялка, уставшая от перелётов, сама не заметила, как задремала.
Ей приснился странный сон. Она летела сквозь космос, а рядом с ней, вместо Орешка, летел огромный Золотой Жёлудь. Он подмигивал ей и говорил голосом Филина: «У-гу, Сиялка, главное — не победа, а чтобы хвост не отвалился!».
Она проснулась от того, что кто-то щекотал ей нос. Сиялка чихнула и открыла глаза. Было уже темно. Рядом, на её хвосте, спал Орешек. Но какой! Он снова был глубокого синего цвета. Его сияние было ровным, спокойным и очень тёплым. Он тихонько посапывал, а его крылышки во сне мерцали, как далёкие звёзды.
— Получилось! — пискнула Сиялка так тихо, чтобы не разбудить друга. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, вытащила свой хвост из-под духа. Орешек что-то пробормотал во сне про «недостаток тёмной материи», но не проснулся.
Сиялка взлетела на ближайшую ветку и посмотрела вниз. Они пролежали на земле почти четыре часа. Её белоснежные перья на животе были серыми от земли, в них запутались травинки и один очень недовольный паук. Но на душе у сороки было так светло, как никогда.
— Эй, хрустальная душа! — прошептала она, вернувшись в гнездо и укладывая спящего Орешка на подушку. — Ты мой самый грязный, самый ворчливый, самый лучший друг во всей Вселенной.
Орешек открыл один глаз. — Я всё слышал, — сонно сказал он. — Земля — это, конечно, варварство. Но, признаю, терапевтический эффект налицо. Только пообещай мне, что завтра ты выстираешь этот лопух. От него пахнет… простотой.
Сиялка улыбнулась во весь клюв. Она почистила свои перепачканные перья, поправила одеяло из кувшинок, которым укрыла друга, и села на край гнезда смотреть на звёзды. Теперь она знала точно: чтобы сиять по-настоящему, иногда нужно просто немножко испачкаться. И иметь рядом того, кто ради твоего синего света готов лечь даже в самую мокрую грязь.
Слух о болезни Орешка и самоотверженности Сиялки разлетелся по лесу быстрее, чем осенний ветер. На следующий день к старой ели началось настоящее паломничество.
Первым прискакал заяц Тишка. Он долго мялся под деревом, комкая в лапах букетик из трёх одуванчиков и одного лопуха. — Сиялка, — крикнул он вверх, — это… передайте вашему… булыжнику. Для укрепления духа. И извините, что я в прошлый раз назвал его «синей картошкой». Я не со зла, я дальтоник. Сиялка спустилась, приняла букет и честно воткнула его в гнездо. Орешек высунул нос, фыркнул: — Одуванчики? Слишком плебейски. Но жёлтый цвет стимулирует мою чакру. Пусть стоит.
Потом прилетела целая делегация стрекоз. Они устроили вокруг гнезда Сиялки настоящий хоровод, жужжа: «Выздоравливай, светящийся! Мы будем приносить тебе комаров на блюдечке! Самых отборных!». Орешек высунулся из гнезда, прищурился и заявил, что если они не прекратят махать крыльями, у него случится приступ морской болезни, и он устроит им локальный ураган.
Но самым неожиданным гостем оказался старый барсук Сплюх. Обычно он спал двадцать два часа в сутки, а в остальное время ел или ворчал. Он припёрся к ели под вечер, пыхтя и неся на спине огромную подушку. — Это… — прохрипел барсук, пытаясь отдышаться. — Слышал, твой камушек спину застудил. На сырой земле валялся. У меня, понимаешь, дети выросли, подушка освободилась. Гусиный пух, высшего качества. Сам собирал. Пусть спит твой… метеор. Ему мягко будет.
Сиялка была так тронута, что чуть не упала с ветки. Она помогла барсуку закрепить подушку в развилке веток, прямо под своим гнездом. — Спасибо, дядя Сплюх! — прочирикала она. — Орешек будет в восторге! — Да ладно, — буркнул барсук, вытирая лоб. — Только скажи ему, чтобы по ночам не светил. У меня от синего света сны про бухгалтерию снятся.
Орешек, услышав про подушку, высунулся из гнезда. Он посмотрел на огромный мешок из барсучьей шкуры, набитый пухом, потом на Сиялку, потом снова на подушку. — Гусиный пух? — его голос дрогнул. — Настоящий? Не синтетический? — Самый настоящий! — гордо сказала Сиялка. — От самого ворчливого барсука в лесу!
Дух Орешек вылез из гнезда целиком. Он подошёл к подушке, потрогал её лапкой, понюхал, а потом… заплакал. Из его глаз посыпались крошечные искорки, которые гасли, не долетая до земли. — За триста миллионов лет, — всхлипывал он, — меня никто… никто не укладывал на гусиный пух! Только холодный базальт и равнодушный гранит! О, квантовая механика, я сейчас расплачусь совсем!
Он залез на подушку, покрутился, устраиваясь, и мгновенно засопел. Сиялка укрыла его краешком своего крыла и тоже задремала, счастливая донельзя.
Но самое главное испытание ждало их впереди. В лесу готовился Большой Летний Бал. Его устраивали светлячки в честь того, что ночи стали чуть длиннее. И, конечно же, главным событием бала был танец «Полет Мотылька». Приглашались все, у кого были крылья. Но был один секрет: на бал пускали только тех, кто мог красиво светиться в темноте.
— Я не пойду, — заявил Орешек утром, когда Сиялка расчесывала свой хвост серебряной рыбьей косточкой. — Там будут все эти… легкомысленные светлячки. Они мигают, как неисправная проводка. Никакой эстетики. Я останусь здесь и буду медитировать на плесень. — Но там будет музыка! — уговаривала Сиялка. — И нектар! И танцы! Ты же умеешь светиться так, что луна завидует! Мы будем кружиться под самой высокой веткой! Все ахнут! — Я не кручусь, — отрезал Орешек. — Я вращаюсь вокруг своей оси с постоянной угловой скоростью. И вообще, у меня нет смокинга.
Сиялка поняла, что просто так его не уговорить. Она улетела в чащу и вернулась только через час, неся в клюве что-то длинное и серебристое. — Это паутина, — объявила она, бросая добычу на дно гнезда. — Самая тонкая, самая крепкая. Я договорилась с крестовиком Пафнутием, он лучший ткач в лесу. Мы сделаем тебе фрак!
Орешек посмотрел на Сиялку как на сумасшедшую. — Ты хочешь нарядить меня в паутину? Я — высшее существо! Я — осколок погибшей звезды! Я не могу ходить в рыболовной сети! — Это не сеть, это — кутюр! — парировала Сиялка.
Она работала весь день. Она знала, что Орешек обожает, когда всё идеально симметрично. Она сплела из паутины крошечный, изящный жилет, который переливался на солнце. А вместо пуговиц она пришила три капли застывшей росы.
— Примерь, — сказала она вечером, протягивая наряд. Орешек долго ворчал, что паутина колется, что роса недостаточно холодная, и что левый рукав на полмиллиметра короче правого. Но когда он надел фрак и посмотрел на своё отражение в луже, он замолчал. В жилете из паутины он выглядел как настоящий придворный маг из созвездия Гончих Псов. — Ну… — протянул он, пытаясь скрыть смущение. — Если этот Пафнутий сплетёт мне ещё и цилиндр, я, так и быть, схожу на вашу дискотеку. И только потому, что мне нужно протестировать свой новый уровень свечения на живой публике.
Бал начался, когда солнце село. Поляна светлячков превратилась в бальный зал. Тысячи зелёных огоньков кружились в воздухе, создавая живые люстры. Музыканты — цикады и кузнечики — играли что-то ритмичное и стрекотучее.
Сиялка в своём самом блестящем чёрном оперении и Орешек во фраке из паутины появились на поляне эффектно. Сиялка несла друга в клюве, аккуратно держа за специальную петельку на спине фрака.
— Ого! — прошелестел лес. — Это же тот самый дух! Светлячки прекратили мигать от удивления. Дятел Тук-Перфоратор, который играл на высушенной тыкве, сбился с ритма.
Сиялка опустила Орешка на большой лист папоротника. Дух поправил свою паутинную манишку, откашлялся, и… Он начал светиться. Но это было не то хаотичное сияние в день конкурса. Это был танец. Орешек медленно вращался, и его синий свет менял оттенки — от глубокого индиго до нежного фиалкового. Он пульсировал в такт музыке кузнечиков. Светлячки, забыв про свои правила, выстроились вокруг него в хоровод. Их зелёный свет смешивался с синим сиянием Орешка, и над поляной поплыло огромное, переливающееся северное сияние.
Сиялка стояла в стороне, расправив крылья, и просто смотрела. Она не завидовала. Она сияла ярче, чем когда-либо в жизни. Она сияла гордостью.
— Кхм, — раздалось рядом. Это был Филин У-гу Первый. Он стоял, опираясь на палочку, и его очки загадочно поблёскивали. — У-гу. Сиялка. — Да, У-гу? — обернулась сорока. — Я тут подумал, — Филин поправил съехавший набекрень ночной колпак. — Золотой Жёлудь, который мы тогда не вручили… Он ведь всё равно лежит без дела. А у нас на полке с призами скопилось ещё три прошлогодних. Понимаешь, к чему я? — Не совсем, — честно сказала Сиялка. — В правилах не сказано, что Золотой Жёлудь можно давать только за камни, — хитро ухнул Филин. — В правилах сказано: «За самое яркое событие года». А твой ворчливый друг, который ради одного бала научился танцевать вальс и уговорил паука сшить ему фрак — это, пожалуй, самое яркое событие за последние десять лет. Подожди здесь.
Филин улетел и вернулся через минуту. В клюве он держал Золотой Жёлудь. Он был ещё прекраснее, чем Сиялка помнила. — Сиялка, — торжественно сказал Филин. — Выйди в центр.
Сорока, дрожа от волнения, вышла на середину поляны. Орешек тут же подлетел к ней и завис рядом, освещая её своим синим светом. — За умение находить друзей в самых твёрдых породах, — объявил Филин под аплодисменты всего леса. — За готовность лечь в грязь ради чужого здоровья. И за то, что ты доказала нам: чтобы быть звездой, не обязательно висеть на небе. Иногда достаточно просто быть рядом. Вручается сороке Сиялке!
Филин аккуратно надел Золотой Жёлудь на шею Сиялке. Тяжёлый, тёплый, пульсирующий светом орешек лёг на её грудку. — Он тебе идёт, — тихо сказал Орешек. — Хотя синий цвет всё равно круче золотого. Но ты носи, носи. Я разрешаю.
Сиялка посмотрела на своего друга, на Золотой Жёлудь, на веселящийся лес. Она открыла клюв, чтобы сказать что-то важное, например, «спасибо», или «я вас всех люблю», или «кто-нибудь, принесите Орешеку росу, он устал».
Но вместо этого она просто счастливо затрещала на весь лес. И этот треск был самой лучшей музыкой, которую когда-либо слышали эти сосны.
А где-то высоко-высоко, в черноте космоса, одна маленькая, очень далёкая звезда подмигнула им в ответ. Наверное, это был папа Орешка, который наконец-то перестал волноваться за своего непутёвого, но такого любимого сына.
