Ветер в тот год пах жжеными листьями, сырой землей и чем-то еще — сладковатым, приторным ароматом гниющих на корню овощей. Дорога в Блэквуд вилась черной лентой сквозь густой, почти непроницаемый лес, который с каждым километром, казалось, смыкался всё плотнее, отрезая путь к отступлению. Артур сжимал руль так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ему было тридцать два, он давно сбежал из этого проклятого, забытого Богом городка в сияющий стеклом и бетоном мегаполис, но смерть деда вынудила его вернуться. Вернуться именно сейчас. В канун Дня всех святых. В ночь, которую в Блэквуде ждали не с радостным предвкушением, а с первобытным, парализующим ужасом.
Город встретил его гнетущей тишиной. Было около четырех часов дня, но свинцовые тучи висели так низко, что казалось, будто сумерки уже вступили в свои права. Улицы были абсолютно пусты. Ни детей в карнавальных костюмах, ни разбросанных конфетти. Зато на каждом крыльце, на каждом подоконнике, на каждом столбе сидели они. Тыквы.
Но это были не те забавные, подмигивающие рожицы, которые Артур привык видеть в витринах городских кофеен. Блэквудские тыквы были вырезаны иначе. У них не было глаз — только глубокие, темные провалы, выскобленные до самой корки. И у них были рта, растянутые в невыносимо широких, болезненных оскалах. Эти улыбки не выражали веселья. Они выражали агонию. Острые, как бритва, зигзаги зубов казались оскалом существа, которое кричит от невыносимой боли, но вынуждено скалиться. Это была дань старой легенде. Легенде об Улыбке Джека.
Артур припарковал машину у старого, покосившегося викторианского дома на самом краю города. Дом деда Элиаса выглядел так, словно сам собирался рухнуть от старости и усталости. Краска облупилась, ступени крыльца жалобно скрипнули под ногами. Артур провернул ржавый ключ в замке и шагнул в затхлую темноту прихожей. Внутри пахло пылью, старой бумагой и одиночеством.
Он приехал сюда только для того, чтобы собрать документы, подписать бумаги на продажу у местного нотариуса и уехать первым же утром. Он не собирался оставаться здесь дольше необходимого. Но Блэквуд не отпускал своих детей так просто.
Разбирая вещи в кабинете деда, Артур наткнулся на тяжелый дубовый ящик стола, запертый на навесной замок. Любопытство, смешанное с непонятной тревогой, заставило его сбить замок тяжелым пресс-папье. Внутри лежала толстая тетрадь в кожаном переплете. Дневник Элиаса.
Артур щелкнул выключателем настольной лампы — свет моргнул, но загорелся тусклым желтым светом — и открыл первую страницу. Почерк деда, обычно ровный и каллиграфический, здесь был дерганым, рваным, словно он писал в состоянии крайнего нервного истощения.
«Они думают, что это просто сказка для детей. Глупцы. Джек не был человеком, обманувшим дьявола. Джек и был тем, кто изгнал дьявола из этих лесов, потому что дьявол испугался его улыбки. Он приходит каждую осень, когда земля начинает гнить. Он питается не страхом. Он питается нашими эмоциями, высасывая их, оставляя лишь пустую оболочку, которая вынуждена улыбаться вечно. Если в ночь Самайна ты не выставишь на порог правильную тыкву — тыкву с улыбкой, от которой стынет кровь, — он решит, что ты не уважаешь его жертву. И тогда он придет за твоим лицом».
Артур горько усмехнулся. Дед всегда был чудаком, помешанным на местном фольклоре. В детстве Артур до дрожи боялся этих историй, но сейчас, будучи взрослым, рациональным человеком, он видел в них лишь признаки прогрессирующей старческой деменции.
Он перелистнул несколько страниц. Записи становились всё более обрывочными и параноидальными. Дед описывал странные звуки в лесу, тени, которые двигались против света, и невыносимый запах жженого сахара и гниющей плоти. Последняя запись была сделана за день до его смерти.
«Он стоит у кромки леса. Я вижу его высокий силуэт. Он не идет, он скользит над палой листвой. Моя тыква сгнила, я не успел вырезать новую. Мои руки слишком дрожат. Я закрыл все двери, но я знаю, что это не поможет. Он уже внутри. Я чувствую, как мои губы сами собой растягиваются в стороны. Как же это больно. Боже, как же больно улыбаться».
По спине Артура пробежал неприятный, липкий холодок. Он захлопнул дневник. Это просто слова больного старика, умершего от обширного инфаркта. Так сказали врачи. Сердце просто не выдержало.
В дверь постучали. Звук был таким резким, что Артур вздрогнул.
На пороге стояла Лили. Они росли вместе, бегали по этим самым лесам, пока Артур не уехал. Лили осталась. Она изменилась — в ее волосах появилась ранняя седина, а лицо осунулось, но глаза остались теми же: глубокими, умными и полными какой-то затаенной печали. В руках она держала огромную, идеально круглую тыкву.
— Привет, Артур, — тихо сказала она, не переступая порог. В Блэквуде не принято было входить в чужие дома в канун Хэллоуина без особого приглашения.
— Лили. Рад тебя видеть, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Проходи.
Она покачала головой.
— Нет. Я только принесла это. — Она протянула ему тыкву. Вблизи Артур увидел, что она уже вырезана. Та самая гротескная, ужасающая улыбка без глаз. — Элиас не успел подготовиться в прошлом году. Ты должен поставить ее на крыльцо. И ровно в полночь зажечь внутри свечу. Не светодиодную лампу, Артур. Настоящий огонь.
— Лили, брось. Мне тридцать два года. Я не верю в сказки про Улыбающегося Джека.
— Это не сказки, Арти, — ее голос дрогнул, и в нем прорвался настоящий, неконтролируемый страх. — Ты давно уехал, ты забыл правила. Болезнь деда… врачи сказали, что это инфаркт. Но они не сказали тебе, как именно он выглядел, когда его нашли.
Артур нахмурился.
— О чем ты?
Лили сглотнула, ее глаза расширились, уставившись куда-то ему за плечо, в темные недра коридора.
— Лишняя кожа, Артур. Мышцы его лица были разорваны. Его губы были натянуты до самых ушей. Кожа лопнула по швам. Он умер не от того, что сердце остановилось. Он умер от болевого шока. И от страха. Поставь тыкву, Артур. Умоляю тебя.
Она сунула тяжелый овощ ему в руки, развернулась и почти бегом скрылась в сгущающихся сумерках, кутаясь в длинное пальто.
Артур остался один на крыльце. Он посмотрел на вырезанную физиономию. Она казалась омерзительной. Иррациональное раздражение вспыхнуло в нем. Он не собирался потакать этому коллективному безумию. Блэквуд — это город сумасшедших, застрявших в средневековье.
Он размахнулся и с силой бросил тыкву на землю. Оранжевая корка с сочным хрустом разлетелась на десятки кусков, обнажив влажную, семечковую утробу.
— К черту, — вслух сказал он, захлопнув дверь и провернув ключ в замке дважды.
Вечер тянулся невыносимо медленно. Артур зажег свет во всех комнатах, включил телевизор на полную громкость, чтобы заглушить шум ветра, который начал завывать в трубе камина. Он пытался читать документы, но строчки расплывались перед глазами. Мысли постоянно возвращались к дневнику деда и к безумным глазам Лили.
Около одиннадцати часов вечера ветер внезапно стих.
Не постепенно, как это обычно бывает, а в одну секунду, словно кто-то повернул выключатель. Тишина обрушилась на дом, став плотной, тяжелой, осязаемой. Телевизор в гостиной тихо зашипел, потеряв сигнал, экран покрылся серой рябью «белого шума».
Артур отложил бумаги. Он прислушался. В этой абсолютной, вакуумной тишине зародился звук.
Сначала он подумал, что это ветки деревьев скребут по стеклу. Скряб-скряб. Скряб-скряб. Звук доносился от кухонного окна.
Артур медленно встал из-за стола. Он прошел по коридору, стараясь ступать бесшумно, хотя половицы предательски скрипели под его весом. Кухня тонула в полумраке, освещаемая лишь светом уличного фонаря.
Он подошел к окну и вгляделся в темноту. Там никого не было. Только раскидистая старая яблоня. Но тут его взгляд упал на само стекло.
Снаружи, прямо на грязном от осенних дождей стекле, кто-то оставил след. Это был не отпечаток ладони. Это была длинная, влажная, изогнутая линия, проведенная чем-то липким. Линия изгибалась вверх на концах.
Это была нарисованная улыбка.
И она была сделана не пальцем. Она была сделана кровью. Темной, густой, еще не успевшей свернуться.
Артур отшатнулся от окна, опрокинув табуретку. Грохот дерева о линолеум прозвучал как пистолетный выстрел. В тот же момент свет во всем доме погас.
Темнота стала абсолютной. Артур тяжело дышал, пытаясь нащупать в кармане телефон. Пальцы не слушались. Он вытащил смартфон — экран ослепительно вспыхнул. Ни одного деления сети.
Вдруг в нос ударил запах. Тот самый, который описывал дед. Сладковатый, приторный, тошнотворный запах жженого сахара, смешанный с ароматом гниющих листьев и сырой земли.
Звук царапанья прекратился. Вместо него послышались шаги.
Они раздавались не на улице. Они раздавались на чердаке.
Топ. Шурх. Топ. Шурх.
Кто-то, или что-то, имеющее неестественно длинные, тяжелые ноги, медленно прохаживалось над его головой. Шаги были неравномерными, словно существо прихрамывало или тащило за собой нечто тяжелое.
Артур схватил с кухонного стола тяжелый нож для разделки мяса. Холодная рукоять немного привела его в чувство. Это просто грабитель. Сумасшедший сектант из местных, решивший напугать городского. Да, именно так. Логическое объяснение всегда есть.
Он включил фонарик на телефоне. Тонкий луч света прорезал темноту коридора, выхватывая из мрака старые обои, покрытые пылью. Шаги на чердаке затихли.
Артур медленно подошел к лестнице, ведущей на второй этаж.
— Эй! — крикнул он, и его голос предательски дрогнул. — Я вооружен! Полиция уже в пути!
Ответом ему была тишина. А затем, откуда-то сверху, донесся звук, от которого кровь заледенела в венах.
Это был смех. Но не человеческий. Это был сухой, скрежещущий звук, похожий на то, как трутся друг о друга два сухих камня, смешанный с хлюпаньем влажной плоти. Звук, лишенный любой радости. Звук чистой, концентрированной злобы.
Внезапно луч фонарика на телефоне замигал и погас. Батарея, которая еще минуту назад показывала семьдесят процентов, разрядилась в ноль. Смартфон превратился в бесполезный кусок пластика.
Артур остался в полной темноте. Он прижался спиной к стене, сжимая нож так, что заболела кисть.
Ступени скрипнули.
Существо начало спускаться.
Оно двигалось медленно, смакуя каждый свой шаг. В воздухе стало так холодно, что при каждом выдохе Артура изо рта вырывалось облачко белого пара. Запах гнили стал невыносимым, вызывая рвотные позывы.
Артур знал планировку дома наизусть. Ему нужно было добраться до подвала. Там, внизу, дед хранил старый охотничий дробовик и патроны. Защищаться ножом против того, что спускалось по лестнице, было безумием.
Он скользнул вдоль стены, нащупывая путь к двери, ведущей в цокольный этаж. Шаги за спиной становились всё ближе. Артур чувствовал, как чужой, ледяной взгляд прожигает его затылок.
Схватившись за ручку двери, он рванул ее на себя, скользнул внутрь и успел задвинуть тяжелый внутренний шпингалет за секунду до того, как нечто огромное с глухим, мягким стуком врезалось в деревянное полотно с другой стороны.
Дверь задрожала.
Артур скатился по деревянным ступеням в подвал, едва не сломав лодыжку. В подвале было темно, но сквозь крошечное вентиляционное окошко под самым потолком пробивался слабый лунный свет.
Он лихорадочно обшаривал полки, сбрасывая на пол банки с закрутками, старые инструменты, связки газет.
— Где же он… где же… — шептал он, задыхаясь от паники.
Его пальцы нащупали холодный, промасленный металл ствола. Дробовик был завернут в старую тряпку. Рядом лежала картонная коробка с патронами. Трясущимися руками Артур переломил ствол, вставил два тяжелых патрона, защелкнул механизм. Металлический лязг придал ему немного уверенности.
Он обернулся к лестнице, ведущей наверх.
Стук в дверь прекратился.
Артур стоял, целясь в невидимую преграду. Минута. Две. Тишина была такой плотной, что он слышал, как гудит кровь в его собственных ушах. Ушел? Не смог сломать дверь?
И тут он услышал это.
Сзади.
В самом дальнем, темном углу подвала.
Вздох.
Хриплый, протяжный, влажный вздох, исходящий не из человеческих легких, а словно из гниющей утробы земли.
Оно не ломилось в дверь. Оно прошло сквозь стены. Или ждало его здесь с самого начала.
Артур медленно обернулся, вскидывая дробовик. Лунный свет из окошка падал узкой полосой на бетонный пол, не освещая дальний угол, где стояла старая угольная печь.
Из темноты начала проступать фигура.
Существо было невероятно высоким. Под потолком подвала, высота которого была чуть больше двух метров, оно вынуждено было сгорбиться, неестественно выгибая длинную, неестественно тонкую шею. На нем были лохмотья, похожие на истлевший саван или старое фермерское пугало, покрытые черной, въевшейся землей.
Но самое страшное было его лицо.
Или то, что его заменяло.
Это не была настоящая тыква, как в детских сказках. Это была человеческая голова, но чудовищно деформированная, распухшая, цвета спекшейся крови и старой меди. На месте глаз зияли две огромные, черные дыры, из которых сочился густой мрак.
А рот…
Рот был разрезан от уха до уха. Кожа на щеках была натянута до предела и закреплена грубыми, ржавыми скобами, не давая краям раны сомкнуться. Внутри зияла бездна, усеянная десятками острых, игольчатых зубов, похожих на зубы глубоководной рыбы. Существо улыбалось. Это была Улыбка Джека — физическое воплощение агонии, застывшее в вечном оскале.
Оно не шло. Оно скользило по бетонному полу, и его длинные руки, заканчивающиеся не пальцами, а узловатыми, как корни деревьев, когтями, волочились по полу, издавая тот самый звук скряб-скряб.
— Ты разбил мое подношение, Артур, — голос прозвучал прямо в голове Артура, минуя уши. Это был голос сотен людей, слитых воедино. Голос деда Элиаса тоже был там, плачущий, умоляющий о пощаде. — Те, кто не уважают традицию, становятся ее частью. Улыбнись мне, Артур. Улыбнись так, как улыбался твой дед.
Воздух в подвале стал вязким, как кисель. Артур почувствовал, как невидимая, колоссальная сила давит на его тело, парализуя мышцы. Но самое страшное началось с его лицом.
Его собственные губы против воли начали разъезжаться в стороны.
Уголки рта поползли вверх, к ушам. Кожа натянулась. Мышцы челюсти свело судорогой.
Боль была ослепительной. Артур почувствовал, как рвутся капилляры на губах, как трескается кожа в уголках рта, выпуская горячую кровь. Существо тянуло его за невидимые нити, заставляя формировать на своем лице ту самую макабрическую маску.
— Убью… — прохрипел Артур сквозь зубы, преодолевая парализующую боль.
Он нажал на спусковой крючок.
Грохот выстрела 12-го калибра в замкнутом пространстве подвала был оглушительным. Вспышка пламени на долю секунды озарила жуткое лицо монстра. Картечь ударила существу прямо в грудь, вырвав кусок истлевшей ткани и чего-то черного, похожего на сухой торф.
Существо отшатнулось, издав тот самый скрежещущий визг, от которого лопались барабанные перепонки. Сила, растягивающая лицо Артура, на секунду ослабла.
Он не стал ждать, пока тварь опомнится. Выстрелив из второго ствола наугад, он бросился к лестнице. Монстр взвыл, его длинные когти полоснули по воздуху в миллиметре от спины Артура, разорвав куртку.
Артур взлетел по ступеням, сорвал шпингалет, выскочил в коридор и бросился к входной двери. Он не помнил, как открыл замки. Он просто вывалился на улицу, в холодную, спасительную ночь.
Он бежал, не оглядываясь. Дробовик он бросил где-то на пороге. Его лицо горело огнем, кровь капала с подбородка на грудь, но он не останавливался, пока не выбежал на центральную улицу Блэквуда.
Там горели фонари.
Дома стояли тихо и мирно. На каждом крыльце ярко, призывно горели тыквы с вырезанными жуткими улыбками. Огоньки свечей танцевали в их пустых глазницах.
Дверь одного из домов распахнулась. На порог выбежала Лили, накинув поверх ночной рубашки шаль. Увидев Артура, она вскрикнула и бросилась к нему.
— Артур! Господи, Артур! — она подхватила его, когда он осел на асфальт.
Он задыхался. Грудь ходила ходуном.
— Оно… оно там… — прохрипел он, хватаясь за ее руки. — Мой дед… он не сумасшедший. Джек… он существует.
Лили прижала его голову к своей груди, гладя по волосам. Ее руки дрожали.
— Я знаю, Арти. Мы все знаем. Поэтому мы и режем эти чертовы тыквы каждый год. Мы отдаем ему суррогат, чтобы он не брал настоящие лица. Ты выжил. Слава Богу, ты выжил. Ты успел сбежать до полуночи.
Артур поднял глаза на старинные часы на городской башне. Без пяти двенадцать.
Он выжил. Тварь осталась в неосвященном, лишенном подношения доме.
Но когда Лили помогла ему подняться, чтобы увести в свой дом, освещенный и защищенный, она вдруг замерла. Ее глаза расширились от ужаса, а рука в панике прикрыла рот.
Артур непонимающе посмотрел на нее. Затем он прикоснулся к своему лицу.
Кровь в уголках губ уже запеклась.
Но его мышцы не расслабились. Спазм не прошел.
Его губы по-прежнему были растянуты в невыносимо широкой, противоестественной, жуткой улыбке, обнажающей все зубы.
Он попытался сомкнуть губы. Попытался расслабить челюсть.
Не получилось.
Лицевые нервы были парализованы, застыв в той самой гримасе, которую Джек заставил его принять в подвале.
— Лили… — прохрипел он сквозь сжатые зубы, и его собственный голос показался ему чужим, скрежещущим. — Лили, помоги мне. Сделай что-нибудь. Почему я не могу перестать улыбаться?
Лили медленно отступила на шаг, качая головой. Слезы потекли по ее щекам.
— Он не убил тебя, Артур, — прошептала она, глядя на его искаженное, кровоточащее лицо. — Но он забрал твою скорбь. Он поставил на тебе свою метку. Ты теперь один из его фонарей.
Артур попытался закричать, но из разорванного рта вырвался лишь сухой, лающий смех. Смех, который эхом разнесся по пустым улицам Блэквуда, отражаясь от тысяч горящих тыкв, которые смотрели на него своими пустыми, сияющими глазницами, приветствуя нового члена своей вечной, улыбающейся семьи.
