Тяжелые копыта Боудикки, огромной полукровки арденнской породы, с чавкающим звуком месили густую, непролазную грязь дороги, ведущей к ранчо Даунсов. Воздух в долине реки Дакота был пропитан сыростью, запахом прелой прошлогодней листвы и надвигающейся весенней грозы. Небо над Нью-Ганновером нависало низким, свинцовым брюхом, готовым вот-вот разразиться ледяным дождем. Артур Морган ехал молча, надвинув свою старую кожаную шляпу на самые глаза, чтобы защититься от колючего, пронизывающего ветра.
Внутри у него всё сжималось от глухого, привычного, но от этого не менее мерзкого раздражения. Он ненавидел эту работу. Он был грабителем, стрелком, человеком вне закона, который мог хладнокровно выстрелить в грудь охраннику дилижанса или пустить под откос поезд, набитый деньгами магнатов. В этом была своя извращенная, дикая честность. Но выбивать гроши из нищих, отчаявшихся фермеров по поручению Леопольда Штрауса — это пахло гнилью. Это было ниже его достоинства. Штраус, с его круглыми очками, вежливой улыбкой и мертвыми, рыбьими глазами, напоминал Артуру стервятника, который сам никогда не пачкает руки в крови, но всегда первый прилетает на запах падали.
Впереди показался убогий, покосившийся забор ранчо. Участок выглядел так, словно сама земля здесь устала рожать. Несколько чахлых грядок, брошенная у крыльца ржавая мотыга, худая корова, меланхолично жующая жухлую траву у сарая. Никакого признака жизни, кроме тонкой, сизой струйки дыма, едва пробивающейся из покосившейся печной трубы.
Артур натянул поводья. Боудикка фыркнула, мотая тяжелой головой, и остановилась у коновязи. Он не стал привязывать лошадь. Медленно, тяжело переваливаясь в своих испачканных грязью сапогах со шпорами, Морган направился к деревянному крыльцу. Каждый его шаг отдавался глухим скрипом прогнивших досок. Он чувствовал себя огромным, темным медведем, вторгшимся в крошечную, беззащитную нору.
— Эй! Даунс! — гаркнул Артур, и его глубокий, басовитый голос эхом разнесся по пустому двору, вспугнув стайку ворон с крыши сарая. — Я знаю, что ты там! Выходи! Пришло время платить по счетам!
Ответом ему была лишь звенящая тишина. Даже ветер, казалось, на мгновение стих.
Артур раздраженно сплюнул вязкую слюну на ступеньки, поднялся на крыльцо и с силой ударил тяжелым кулаком в рассохшуюся деревянную дверь. Дверь глухо содрогнулась, но не поддалась. Заперто изнутри.
— Я не буду играть с тобой в прятки, Даунс! — Артур ударил еще раз, так, что с косяка посыпалась сухая краска. — Мистер Штраус теряет терпение. А когда он теряет терпение, он посылает меня. Открывай, пока я не вышиб эту дверь вместе с косяком!
За дверью послышался шорох. Затем тихие, шаркающие шаги. И вдруг сквозь щели в рассохшемся дереве пробился звук, от которого у Артура невольно пробежал холодок по спине. Это был кашель. Но не обычный простудный кашель, а страшный, утробный, влажный хрип, словно человек за дверью пытался выплюнуть собственные гниющие легкие. Звук был таким булькающим, таким отчаянно-животным, что Артур на секунду замер, инстинктивно отстранившись от двери.
— Пожалуйста… — раздался из-за досок слабый, дребезжащий, надломленный голос Томаса Даунса. Голос прерывался свистящими вдохами. — Мистер… мистер Морган… Я умоляю вас… У меня ничего нет. Урожай погиб… Жена… сын… им нечего есть. Дайте мне еще месяц… Я всё верну… Господь свидетель, я верну…
— Господь не одалживал тебе деньги, Даунс! Их одалживал Штраус! — по привычке рявкнул Артур, но его голос прозвучал уже не так уверенно.
Он поднял тяжелый сапог, намереваясь ударить им прямо под замок и вынести дверь с петель. Это было простое, привычное движение. Один удар, треск рвущегося дерева, крики внутри, пара зуботычин, кровь на костяшках пальцев, слезы жены фермера, и он уйдет, забрав какие-нибудь жалкие ценности в счет долга. Так было всегда.
Но нога, занесенная для удара, вдруг замерла в воздухе.
Сквозь щель в двери на Артура пахнуло. Это был запах старого, непроветриваемого помещения, запах страха и тот самый тошнотворно-сладковатый, железный запах болезни, который Артур помнил еще с детства, когда смерть забирала бедняков в ночлежках.
В голове Моргана внезапно, кристально чисто вспыхнуло воспоминание. Лицо Элизы. Лицо маленького Айзека. Две могилы с деревянными крестами. И те самые десять долларов, из-за которых их убили. Жизнь за десять долларов.
Артур опустил ногу на доски крыльца. Он посмотрел на свой огромный, сжатый в кулак кулак, на загрубевшую кожу, покрытую старыми шрамами. Ради чего он сейчас будет избивать этого умирающего, харкающего кровью человека? Ради жалких нескольких баксов для Штрауса? Чтобы принести в лагерь пару купюр, которые Датч спустит на новые сигары или очередной бредовый план?
За дверью Томас Даунс снова зашелся в страшном приступе кашля. Было слышно, как он сползает по двери на пол, давясь собственной кровью, как где-то в глубине дома тихо, испуганно плачет женщина.
В груди Артура что-то надломилось. Это не было внезапным просветлением или божественным откровением. Это было глубокое, бесконечно усталое отвращение к самому себе. К своей роли цепного пса, который грызет горло слабым по указке хозяина.
— Живи, Даунс, — тихо, почти шепотом сказал Артур пустому двору. Он не знал, услышал ли его фермер за гулом своего больного дыхания.
Морган развернулся, тяжело спустился с крыльца и подошел к Боудикке. Он не оглядывался. Он вскочил в седло, резко развернул лошадь и ударил шпорами по бокам. Огромная кобыла рванула с места, оставляя позади убогое ранчо, запертую дверь и человека, который должен был стать его смертью. Артур уезжал, и с каждым метром, отделяющим его от дома Даунсов, ледяной, стягивающий грудь узел необъяснимой тревоги медленно распускался.
Вечером того же дня в лагере на нагорье Подкова (Horseshoe Overlook) горели костры. Пахло жареным мясом, кофе и конским навозом. Пирсон что-то напевал у своей полевой кухни, Шон громко спорил с Ленни у палатки, а Датч ван дер Линд стоял на краю обрыва, куря сигару и вглядываясь в темные просторы долины, словно генерал, планирующий захват империи.
Леопольд Штраус сидел за своим небольшим раскладным столиком, при свете керосиновой лампы аккуратно выводя цифры в гроссбухе. Его маленькие круглые очки поблескивали в темноте.
Артур подошел к его столу бесшумно. Он достал из своего седельного мешка туго свернутый рулон собственных, заработанных на охоте и мелких грабежах купюр, отсчитал ровно пятнадцать долларов и с силой, так, что звякнула чернильница, бросил их на страницу гроссбуха.
Штраус вздрогнул, подняв на него свои бесцветные глаза.
— Мистер Морган? Вы… вы взыскали долг с мистера Даунса? Так быстро?
— Долг закрыт, Штраус, — голос Артура был низким, рычащим и холодным, как лед на озере Изабелла. Он наклонился над столом, опершись огромными руками о столешницу, нависая над съежившимся ростовщиком. — Запиши это в свою проклятую книгу. Долг Томаса Даунса полностью погашен.
— Замечательно, Артур, просто замечательно! — Штраус попытался выдавить из себя подобострастную улыбку, потянувшись к деньгам. — Я знал, что на вас всегда можно положиться. Применение силы творит чудеса с этими должниками, не так ли? У меня тут есть еще парочка адресов…
Артур резко, молниеносным движением схватил Штрауса за лацканы его дорогого чистого пиджака и оторвал от стула. Лампа на столе опасно покачнулась.
— Слушай меня внимательно, маленькая австрийская пиявка, — прошипел Артур прямо в побледневшее лицо ростовщика. — Если ты еще хоть раз пошлешь меня выбивать центы из умирающих бедняков и их плачущих жен… Если я еще раз увижу твое имя в списке дел рядом с именами людей, которым нечего есть… Я скормлю тебе эту чернильницу вместе со стеклом. Ты меня понял?
— Артур! Что здесь происходит?! — раздался властный, бархатный голос Датча. Он подошел к ним, удивленно вскинув брови. — Отпусти мистера Штрауса. Мы не звери, Артур. Мы джентльмены.
Артур медленно разжал пальцы. Штраус тяжело рухнул обратно на стул, судорожно поправляя сползшие на кончик носа очки и тяжело дыша. Морган повернулся к Датчу. В его взгляде не было привычной щенячьей преданности. Впервые за много лет Артур смотрел на своего лидера с холодным, отстраненным осознанием.
— Просто объясняю нашему счетоводу новые правила игры, Датч, — сухо ответил Артур. — Деньги в кассе. Это всё, что имеет значение, верно?
Датч подозрительно прищурился, изучая лицо своего лучшего стрелка, но затем благодушно рассмеялся, похлопав Артура по могучему плечу.
— Верно, мой мальчик. Деньги — это наша свобода. Иди, отдохни. Ты выглядишь напряженным.
Артур отвернулся и пошел к своей палатке. Он не знал почему, но в тот вечер, глядя на горящий костер, он чувствовал себя иначе. Словно он стоял на развилке двух дорог, и, не осознавая того, свернул на ту, которая была круче, сложнее, но воздух на которой был чище. Он не заразился. Смертельный чахоточный кашель не поселился в его груди. Он сохранил не только здоровье — он сделал свой первый, самостоятельный моральный выбор, не продиктованный ни Датчем, ни бандой. Он выбрал милосердие по собственной воле. И этот выбор запустил цепную реакцию, которая навсегда изменит историю банды ван дер Линда.
Шли недели, превращаясь в месяцы. Лагерь переехал в Клеменс-Пойнт, а затем, уходя от всё сжимающегося кольца пинкертонов, в мрачные, душные болота Шейди-Бель.
В оригинальной линии судьбы именно здесь, в удушливой влажности Лемойна, легкие Артура начали бы медленно сдавать. Пот, усталость, скрытый кашель, внезапная слабость, застилающая глаза красной пеленой. Болезнь медленно точила бы его изнутри, делая уязвимым, заставляя сомневаться в своих силах, готовя к скорому концу.
Но сейчас всё было иначе.
Артур Морган оставался в зените своей физической мощи. Годы суровой жизни в седле, драки, постоянные физические нагрузки выковали из него настоящую машину. При росте под метр девяносто и плечах, как у гризли, он был абсолютным, неоспоримым физическим лидером лагеря. Его дыхание было чистым и глубоким, мышцы налиты силой, реакция оставалась молниеносной. Когда он шел по лагерю, земля под его сапогами, казалось, слегка вздрагивала.
И именно эта непоколебимая, первобытная сила Артура начала менять баланс власти внутри банды.
Особенно это чувствовал Мика Белл.
Мика, как крыса, обладал идеальным чутьем на слабину. В другом мире он бы заметил, что Артур устает, что Артур кашляет, что взгляд Моргана теряет фокус. Мика начал бы медленно, по капле вливать свой яд в уши Датча, оттесняя слабеющего «любимого сына» на задний план.
Но в этом мире Мика сталкивался с непробиваемой, подавляющей стеной чистой мужской ярости и силы. Когда однажды вечером в Шейди-Бель Мика попытался презрительно высказаться о Джоне Марстоне и пнуть сидевшего у костра пса Каина, Артур оказался рядом так быстро, что никто не успел моргнуть.
Огромная рука Моргана сомкнулась на горле Мики, без видимых усилий оторвав его от земли. Лицо Белла мгновенно побагровело, он захрипел, судорожно пытаясь выхватить револьвер, но вторая рука Артура стальной хваткой сжала его запястье так, что кости жалобно хрустнули.
— Если ты еще раз откроешь свою гнилую пасть в сторону Джона или попытаешься тронуть собаку, — тихо, но так, что услышал весь замерший лагерь, прорычал Артур, глядя прямо в вытаращенные от ужаса глаза Мики, — я не буду тратить пулю. Я просто вырву тебе кадык голыми руками и скормлю его свиньям в болоте. Ты понял меня, грязная падаль?
Мика судорожно закивал, ловя ртом воздух. Артур отшвырнул его в грязь. Белл упал, растирая горло, и в его глазах полыхала дикая ненависть, но она была полностью парализована животным, леденящим страхом. Мика понял: физически он никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет одолеть Моргана. А пока Морган жив и силен, Мике никогда не получить полной власти над Датчем.
Но трагедия банды заключалась в том, что даже абсолютное здоровье Артура не могло остановить ментальное разложение Датча ван дер Линда.
Ограбление банка в Сен-Дени прошло так же катастрофически. Пуля Пинкертона пробила грудь Хозии Мэттьюза на залитой солнцем улице. Смерть Хозии стала тем самым спусковым крючком, который окончательно разрушил психику Датча. Без мудрого, сдерживающего влияния старика, Датч сорвался с цепи.
Они бежали на корабле. Шторм. Крушение. Гуарма.
На адском острове, среди тропической жары и бесконечных перестрелок, Артур не харкал кровью. Он был как неудержимый демон войны. Он вытаскивал раненых, в одиночку прорывал цепи солдат, прикрывал отступление Датча. Его выносливость казалась бесконечной. Но именно эта ясность разума, не затуманенная лихорадкой и болезнью, позволила Артуру увидеть то, от чего он раньше отворачивался.
Он видел, как Датч хладнокровно, с каким-то извращенным удовольствием задушил старуху-проводницу, хотя в этом не было никакой оперативной необходимости. Он видел паранойю, которая сжирала мозг его лидера. Он видел, как Датч всё больше полагается на льстивые, скользкие речи Мики и всё меньше слушает голос разума.
Вернувшись с Гуармы и добравшись до нового лагеря в Бивер-Холлоу (Beaver Hollow), Артур уже не обманывал себя. Он не искал искупления из-за страха перед грядущей смертью. Его перерождение было гораздо более трудным и глубоким — оно рождалось из осознанного выбора. Он был молод, он был силен, он мог бы забрать свою долю и исчезнуть, начать новую жизнь.
Но он смотрел на Эбигейл. На маленького Джека. На потерянного, запутавшегося Джона. На вдов Сэди и Тилли.
Он понял, что его истинное предназначение — не спасать свою шкуру, а использовать свою сокрушительную силу, чтобы разрушить этот ядовитый культ изнутри и вытащить тех, кто еще заслуживал нормальной жизни.
Лагерь в Бивер-Холлоу напоминал сырую, промозглую могилу. Банда раскололась пополам. С одной стороны — параноидальный Датч, Мика, Билл Уильямсон и Хавьер. С другой — Артур, Джон, Сэди и Чарльз. Воздух звенел от напряжения.
Когда Датч бросил Джона умирать во время ограбления поезда, а затем оставил Эбигейл в лапах Пинкертонов, Артур не стал тратить время на споры. Он, вместе с Сэди Адлер, ворвался в Ван-Хорн, вырезав агентов и вытащив Эбигейл.
А затем он вернулся в лагерь.
Это был уже не тот Артур Морган, который, задыхаясь от кашля, едва держась на ногах, хрипел Датчу правду о предательстве Мики. Это был совершенно другой человек.
Артур въехал в лагерь на Боудикке, спрыгнул с седла так тяжело, что лязгнули шпоры, и медленно пошел к костру. Его лицо было измазано сажей и чужой кровью. В его походке не было слабости — только смертоносная, сжатая как пружина угроза.
— Мика Белл — предатель, — голос Артура расколол тишину пещеры, как удар грома. В нем не было ни хрипа, ни дрожи. Глубокий, властный баритон, от которого Билл Уильямсон невольно попятился назад. — Он сдал нас Пинкертонам. Он всё это время работал на Милтона.
Датч вышел из своей палатки, нервно потирая руки. Его глаза бегали.
— Артур… сынок… ты устал. Ты не понимаешь, что говоришь…
— Я всё прекрасно понимаю, Датч, — Артур сделал шаг вперед, не отводя взгляда от Мики, который потянулся к своим револьверам. — А вот ты ослеп. Ты бросил Джона умирать. Ты бросил Эбигейл. Ты предал всё, во что мы верили. А этот крысиный ублюдок продал нас всех.
В этот момент из-за деревьев вышел живой, израненный Джон Марстон.
— Он прав, Датч, — прохрипел Джон, сжимая кровоточащее плечо. — Ты бросил меня.
Лагерь замер. Оружие было обнажено. Билл и Хавьер неуверенно целились в Артура и Джона. Мика, чувствуя, что контроль ускользает, истерично взвизгнул:
— Он лжет, Датч! Они оба лгут! Они хотят разрушить нашу семью! Убей их!
И тогда произошло то, что навсегда изменило финал этой истории. В оригинальной временной линии Пинкертоны напали на лагерь именно в этот момент, заставив банду бежать в пещеры. Но здесь, за долю секунды до того, как раздался первый выстрел агентов, Артур Морган сделал свой ход.
Он не был измучен болезнью. Его рефлексы работали безупречно.
Рука Артура метнулась к бедру с такой скоростью, что никто не успел даже моргнуть. Раздался оглушительный выстрел. Револьвер в руке Мики Белла, который тот только начал поднимать, разлетелся на куски, а пуля Артура пробила Мике правое плечо, отшвырнув его на землю с пронзительным визгом.
— Никто больше не умрет за твою ложь, Мика! — прорычал Артур.
Датч вздрогнул, наставив свой револьвер прямо в грудь Артура. Его лицо исказилось от боли и безумия.
— Артур… что ты делаешь?! Ты стреляешь в своего брата! Ты идешь против меня?! После всего, что я для тебя сделал?!
Артур стоял неподвижно, глядя прямо в дуло револьвера Датча. Он не поднял оружие на человека, который заменил ему отца. В его светлых, холодных глазах было только глубокое, бесконечное разочарование.
— Ты ничего для меня не сделал, Датч, — тихо, но твердо ответил Артур. — Ты только брал. Ты забрал мою жизнь, ты забрал жизни Хозии, Ленни, Шона. А теперь ты хочешь забрать жизнь Джона. Но я тебе этого не позволю.
В этот момент со стороны леса раздался вой сирен и крики Пинкертонов. Агенты Милтона начали массированный обстрел лагеря.
Хаос поглотил Бивер-Холлоу. Пули крошили камни и рвали палатки. Датч, Билл и Хавьер, забыв обо всем, бросились бежать вглубь пещер. Раненый Мика, скуля, пополз за ними.
Артур схватил Джона за здоровое плечо.
— Уходим! К лошадям! — крикнул он, открывая ответный огонь из карабина, укладывая Пинкертонов одного за другим с пугающей точностью.
Они пробились сквозь пещеры, вышли на склон горы и вскочили на коней. Скачка по лесу была отчаянной. В оригинальной истории лошадь Артура убивали, и он, харкая кровью, отправлял Джона к семье, оставаясь на горе, чтобы принять свой последний бой и умереть, задержав преследователей.
Но сейчас, когда Боудикка рухнула, пронзенная пулей Пинкертона, Артур не стал прощаться с Джоном навсегда.
Он тяжело поднялся с земли, вытащил из седельной сумки свой дневник и шляпу и всучил их Джону.
— Бери это и уходи, Джон! Эбигейл и Джек ждут тебя на Копперхед-Лэндинг!
— Я не брошу тебя, Артур! — закричал Джон, отказываясь уходить.
— Ты не бросаешь меня, идиот! — рявкнул Артур, перезаряжая свой верный револьвер Ле Мат. В его голосе звенела сталь и чистая энергия. — У меня незаконченное дело с одной крысой. Я задержу агентов и догоню этого ублюдка Мику. А ты иди к семье! Будь мужчиной, Джон! Иди!
Джон посмотрел в глаза Артура. Он не увидел в них смирения умирающего. Он увидел в них холодную ярость воина, который идет на охоту. Джон кивнул, надел шляпу Артура и скрылся за скалами.
Артур развернулся лицом к наступающим Пинкертонам. Он сражался как демон. Без удушающего кашля, без слабости в ногах, он перемещался по скалам с ловкостью горного льва. Он расстрелял весь свой боезапас, уложив более десятка агентов, заставив остальных в панике отступить.
А затем он пошел по следу.
Он настиг Мику на том самом скалистом уступе Роанок-Ридж, где в другой реальности должен был испустить свой последний вздох.
Мика был ранен в плечо, но всё еще опасен. Увидев поднимающегося по скале Артура — целого, невредимого, похожего на ожившего духа мести, — Мика побледнел.
— Морган! Ты сумасшедший ублюдок! Мы могли бы всё поделить! Датч всё равно бросит тебя!
— Мне плевать на Датча, — Артур бросил пустой револьвер на камни. Он хотел сделать это голыми руками.
Драка была короткой и жестокой. Это не было избиением больного человека, как в другой временной линии. Это была аннигиляция. Артур, используя всю свою сокрушительную массу и нетронутую болезнью силу, обрушился на Белла. Он блокировал удар ножом, с хрустом сломав Мике запястье, а затем начал методично, с холодным бешенством вбивать кулаки в лицо предателя.
Каждый удар был ответом. За Хозию. За Ленни. За ту боль, которую этот человек принес их расколотой семье. Мика хрипел, захлебываясь кровью, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво.
Артур остановился, тяжело дыша, держа Мику за воротник над пропастью.
В этот момент из тумана появился Датч ван дер Линд. Он стоял, опустив револьверы, и смотрел на двух своих лучших людей.
— Датч… спаси меня… — прохрипел Мика, выплевывая выбитые зубы. — Он сошел с ума…
Артур медленно повернул голову к Датчу.
— Вот он, твой верный пес, Датч, — голос Артура был спокоен. Слишком спокоен. — Человек, который продал нас всех. Ты выбираешь его? Или ты выберешь правду?
Датч смотрел на Артура. Он видел перед собой не сломленного, умирающего калеку, вызывающего жалость. Он видел перед собой абсолютного альфу, человека, который превзошел своего учителя. И в глазах Датча промелькнуло то, что Артур навсегда запомнил — страх. Датч боялся Артура. Боялся его силы, его честности, его правоты.
Датч медленно отступил на шаг назад.
— У меня больше нет слов, — глухо сказал он, развернулся и ушел в туман, оставив их одних. Датч не смог выстрелить в Артура, но и не смог признать свою неправоту. Он просто сбежал.
Артур посмотрел вслед уходящему человеку, которому отдал двадцать лет своей жизни. В груди было пусто, но это была чистая, звенящая пустота освобождения. Он перевел взгляд на избитого, скулящего Мику.
Артур мог бы сбросить его со скалы. Мог бы добить. Но он вдруг понял, что Мика Белл больше не имеет для него никакого значения. Оставить его жить в страхе, искалеченным, с осознанием того, что Артур Морган где-то ходит по этой земле — это было гораздо более жестоким наказанием.
Артур отшвырнул Мику на камни.
— Живи с этим, крыса. Оглядывайся через плечо до конца своих дней, — бросил Артур.
Он развернулся и медленно пошел вверх по склону.
Рассвет над Роанок-Ридж заливал горы ослепительным, золотым светом. Облака расступились, открывая бескрайнее, чистое голубое небо. Воздух был морозным, свежим и сладким. Артур Морган вдохнул его полной грудью. Легкие расширились, наполняясь кислородом и жизнью. Никакой боли. Никакого хрипа. Никакой крови на губах.
Он стоял на вершине скалы, глядя на просыпающийся мир. Олень, вышедший из леса, посмотрел на него своими глубокими, спокойными глазами и неспешно скрылся в чаще.
Артур Морган улыбнулся. Настоящей, широкой, искренней улыбкой.
Его банда была мертва. Его прошлая жизнь сгорела дотла. Но Джон, Эбигейл и Джек были в безопасности. Они начнут всё заново. И он тоже. У него не было дневника, не было шляпы, не было денег. Но у него было то, чего он никогда не ожидал получить — будущее.
Он спустился с горы, нашел отбившуюся от всадника лошадь Пинкертона, вскочил в седло и направил ее на запад. Туда, где за горизонтом начиналась новая, неизвестная, но абсолютно свободная жизнь. Цена одного долга, который он так и не взыскал, оказалась самой высокой в мире — она купила ему жизнь и вернула душу.
