Густой, удушливый пар локомотива со свистом вырывался из-под огромных чугунных колес, смешиваясь с вечной, липкой копотью вокзала Сен-Дени. Этот город пах гниющими водорослями, жженым сахаром, конским потом и невыносимой, фальшивой роскошью. Артур Морган стоял на перроне, чувствуя, как тяжелый, влажный воздух Лемойна оседает на его плечах свинцовым грузом. В двух шагах от него, на подножке пассажирского вагона, стояла Мэри Линтон. Ее глаза, покрасневшие от слез и бессонных ночей, смотрели на него с такой отчаянной, обнаженной мольбой, что у Артура внутри всё скручивалось в тугой, болезненный узел.
«Сбеги со мной, Артур. Прямо сейчас. Оставь всё это», — ее голос дрожал, едва пробиваясь сквозь лязг сцепляемых вагонов и крики носильщиков.
В его голове, как заезженная пластинка, крутились одни и те же заученные, мертвые фразы. У меня есть люди, которых я должен защищать. Мне нужны деньги. У Датча есть план. Еще одно дело, Мэри. Всего одно дело. Он открыл рот, чтобы произнести эту привычную, спасительную ложь, чтобы развернуться, надвинуть шляпу на глаза и уйти обратно в грязь, в кровь, в бесконечную, бессмысленную войну с целым миром, в которой они уже давно проиграли.
Но слова застрели в горле.
Артур посмотрел за спину, на затянутые смогом шпили Сен-Дени. Что ждало его там? Датч, чьи глаза с каждым днем всё больше наливались лихорадочным, параноидальным блеском. Мика Белл, отравляющий лагерь своим змеиным шепотом. Пинкертоны, чья петля сжималась всё туже, не оставляя воздуха для дыхания. Он вспомнил лицо Шона Макгуайра, когда пуля снайпера разнесла ему голову в Роудсе. Он вспомнил убитого горем молодого Ленни. Он вспомнил Хозию, который всё чаще и дольше кашлял по ночам, глядя в костер пустым, потухшим взглядом человека, понимающего, что их время вышло.
Они все были живыми мертвецами, упрямо скачущими навстречу собственной могиле. И Датч был их слепым поводырем.
Артур перевел взгляд на свои руки. Огромные, покрытые шрамами, въевшейся грязью и ружейной смазкой. Эти руки умели только убивать, грабить и ломать челюсти должникам. Заслуживал ли он чего-то другого? Заслуживал ли он стоять рядом с этой женщиной, чей запах лаванды и чистой ткани казался ему чем-то из другого, недосягаемого мира?
Поезд издал протяжный, оглушительный гудок, возвещающий об отправлении. Мэри опустила голову, ее плечи поникли. Она сделала шаг назад, вглубь тамбура, принимая его отказ. Она знала этот сценарий. Она переживала его сотни раз.
И в эту самую долю секунды, когда колеса локомотива издали первый, тяжелый металлический скрежет, сдвигаясь с мертвой точки, в груди Артура Моргана что-то с оглушительным хрустом сломалось.
Это не было предательством. Это было прозрением. Он вдруг кристально ясно, до боли в висках понял, что его слепая, собачья преданность Датчу ван дер Линду — это не благородство. Это трусость. Страх взять ответственность за свою собственную, единственную жизнь. Страх поверить в то, что он может быть кем-то большим, чем просто цепным псом банды.
Поезд начал медленно набирать ход.
Артур сделал глубокий вдох, пахнущий угольной гарью. Его правая рука, привыкшая выхватывать револьвер быстрее, чем человек успевает моргнуть, метнулась к тяжелой медной пряжке оружейного ремня. Металл щелкнул. Двойная кобура с верными револьверами Шофилда, патронташ, набитый свинцом, — всё это с тяжелым, глухим стуком рухнуло на грязную брусчатку перрона Сен-Дени.
Мэри вскинула голову, ее глаза широко распахнулись.
Артур сорвался с места. Он сделал три длинных, тяжелых шага за уходящим вагоном, ухватился за железный поручень и одним мощным рывком вбросил свое огромное тело на подножку, едва не сбив Мэри с ног.
Дверь вагона с лязгом захлопнулась за его спиной, отрезая шум города, запах крови и призраков прошлого.
Мэри смотрела на него, прижав ладони к губам, не в силах поверить в происходящее. По ее щекам катились слезы, но теперь это были слезы абсолютно чистого, невыносимого счастья. Артур привалился спиной к закрытой двери, тяжело дыша, словно только что пробежал сотню миль. Он снял свою старую кожаную шляпу, провел рукой по взмокшим волосам и посмотрел на нее.
— Я… я оставил там свои пушки, Мэри, — его голос звучал хрипло, глухо, он словно извинялся за то, что явился к ней с пустыми руками. — У меня в кармане пара сотен долларов, и больше ничего. Ни плана, ни черта. Я даже не знаю, куда идет этот поезд.
Она бросилась к нему на шею, обхватив его так крепко, словно боялась, что он может в любую секунду раствориться в воздухе.
— Он идет на запад, Артур, — прошептала она сквозь слезы, утыкаясь лицом в его грудь, пахнущую табаком и конским потом. — Он идет туда, где нас никто не знает. Этого достаточно. Этого более чем достаточно.
Артур закрыл глаза, обнимая ее дрожащее тело своими большими руками. Под ногами ритмично, успокаивающе стучали колеса поезда. С каждым ударом стальных скатов по стыкам рельсов Сен-Дени, Датч, Мика, Пинкертоны и вся его прошлая, проклятая жизнь оставались всё дальше и дальше позади, превращаясь в черный, рассеивающийся дым из трубы локомотива.
Путешествие в никуда стало для Артура Моргана самым страшным испытанием в его жизни. Физически он сидел в мягком кресле купе первого класса, оплаченного Мэри, смотрел в окно на проносящиеся мимо бескрайние прерии Нью-Ганновера, а затем и заснеженные вершины Амбарино. Но ментально он всё еще находился в лагере. Первые несколько дней он не мог спать. Он просыпался в холодном поту при каждом резком торможении поезда, его рука инстинктивно тянулась к бедру, где больше не было спасительной тяжести кобуры. Ему казалось, что на каждой станции в вагон войдут агенты Милтона с дробовиками наперевес, или, того хуже, на перроне будет стоять Датч с его разочарованным, пронзительным взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
Он чувствовал себя голым. Беззащитным. Он вздрагивал от каждого громкого голоса в коридоре. Синдром загнанного зверя, который десятилетиями жил с оглядкой через плечо, не исчезал по щелчку пальцев.
Мэри видела это. Она не задавала вопросов, не требовала от него внезапного преображения в светского джентльмена. Она просто была рядом. Когда по ночам он вскакивал с колотящимся сердцем, готовый к бою с тенями, она брала его мозолистые руки в свои тонкие, прохладные ладони, прижимала их к своим щекам и тихо говорила: «Мы в безопасности. Никого нет. Мы едем домой». И ее голос, мягкий, как шелк, медленно, по крупицам, гасил в нем пожар паранойи.
Они пересекли всю страну. Миновали шумные города, грязные шахтерские поселки, бесконечные равнины и высокие горы. Они вышли на конечной станции в Калифорнии, в небольшом прибрежном городке под названием Кармел, где воздух был густым, соленым и пах йодом, водорослями и свежей сосновой смолой. Здесь не было Дикого Запада с его револьверными дуэлями и бандами. Здесь был океан — огромный, бескрайний, равнодушный к человеческой суете, накатывающий свои свинцовые волны на скалистый берег.
Они назвались супругами Каллахан. Мистер и миссис Артур Каллахан. На те скромные сбережения, что у них были, они купили небольшой, обветшалый деревянный дом на окраине города, стоящий на высоком утесе, с которого открывался вид на тихоокеанский горизонт.
Началась их новая жизнь, и для Артура это было равносильно тому, чтобы заново учиться ходить.
Он никогда не умел созидать. Вся его жизнь была посвящена разрушению. Но здесь, на берегу океана, разрушать было нечего. Нужно было строить. Артур купил на лесопилке доски, взял в руки молоток, пилу и рубанок. Поначалу его руки, привыкшие к балансу револьвера, действовали неуклюже. Он забивал гвозди вкривь и вкось, стирал ладони до кровавых мозолей, ругался сквозь зубы, когда доска трескалась под его тяжелой рукой.
Но постепенно, день за днем, гнев и разочарование сменялись тихим, сосредоточенным спокойствием. Запах свежей древесной стружки вытеснил из его памяти запах пороховой гари. Он чинил протекающую крышу, ставил новые окна, сколотил для Мэри крепкий дубовый стол и резные стулья. Когда он вечером проводил ладонью по гладко отполированному дереву, созданному его собственным трудом, он чувствовал странное, забытое тепло в груди. Он не отнял это у кого-то другого. Он сделал это сам.
Мэри устроилась помощницей в местную библиотеку. По вечерам, когда солнце медленно опускалось в океан, окрашивая воду в багровые и золотые тона, они сидели на деревянной веранде, которую Артур пристроил к дому. Мэри читала ему вслух стихи или романы, а Артур курил самокрутку и делал наброски в своем дневнике. Только теперь на страницах его толстой кожаной книжки больше не было лиц убитых врагов, схем ограблений поездов или планов мести. Там были чайки, парящие над волнами, раскидистые кипарисы, цепляющиеся корнями за скалы, и лицо Мэри — смеющейся, спокойной, настоящей.
Прошел год.
Мир, который они построили, казался идеальным, но прошлое — это не та вещь, от которой можно просто убежать на поезде. Оно умеет ждать. Оно приходит не с пулей, а с почтальоном.
Был хмурый, ветреный день. Артур работал в сарае, вытачивая новую ось для повозки соседа, когда Мэри вернулась из города. Она была бледна как полотно. В руках у нее дрожала скомканная газета «Сент-Луис Экзамайнер», которую привозили на побережье с недельным опозданием.
Она молча протянула газету Артуру, указав пальцем на небольшую заметку на третьей полосе.
Артур вытер руки о фартук, взял газету и начал читать. Слова прыгали перед глазами, сливаясь в кровавое, пульсирующее пятно.
«Катастрофа в Сен-Дени. Банда ван дер Линда уничтожена в ходе неудачного ограбления Национального банка. Пинкертоны устроили засаду. В ходе жесточайшей перестрелки были убиты известные преступники Хозия Мэттьюз и молодой бандит Леонард Саммерс. Лидер банды, Датч ван дер Линд, вместе с несколькими сообщниками скрылся с места преступления, предположительно покинув страну на корабле. Власти объявили награду за их головы…»
Газета выпала из ослабевших рук Артура и упала в древесную стружку.
Хозия. Ленни. Мертвы. Оставлены на грязной брусчатке перед банком.
Воздух в сарае внезапно стал плотным, удушливым. Артур схватился за верстак, тяжело дыша. В его голове, как взрывы динамита, грохотали голоса. Смех Ленни у костра. Тихий, мудрый голос Хозии, который учил его читать, когда он был еще совсем мальчишкой. Он увидел их лица, залитые кровью, брошенные на растерзание стервятникам из Пинкертона, в то время как Датч — тот самый Датч, который клялся защищать их, — спасал свою собственную шкуру.
А где был он, Артур Морган, их старший брат, их защитник? Он сидел здесь, на берегу океана, строгал доски и слушал стихи, пока его семью убивали.
Чувство вины обрушилось на него с такой сокрушительной, чудовищной силой, что он не смог удержаться на ногах. Он осел на пол, обхватив голову огромными руками, и из его горла вырвался нечеловеческий, глухой звериный вой — полный боли, ненависти к себе и черного, беспросветного отчаяния.
Мэри бросилась к нему, упала на колени прямо в стружку, пытаясь обнять его, прижать к себе, но он оттолкнул ее. Не грубо, но непреклонно.
— Я должен был быть там, — хрипел он, раскачиваясь из стороны в сторону, не видя ничего вокруг. — Если бы я был там… я бы вытащил их. Я бы прикрыл Ленни. Я бы не дал Датчу совершить эту ошибку. Я предал их, Мэри. Я бросил их умирать ради собственного покоя. Я трус. Я грязный, никчемный трус.
Он вскочил на ноги, дико озираясь по сторонам, словно ища свой револьвер, свое оружие, свою лошадь, чтобы прямо сейчас прыгнуть в седло и мчаться обратно на восток, в кровавую бойню, чтобы умереть вместе с ними, потому что только так он мог искупить свою вину.
Мэри встала у двери сарая, преграждая ему путь. Ее глаза были полны слез, но в них горела такая непреклонная, стальная женская воля, перед которой меркли любые револьверы.
— Нет, Артур! — ее голос сорвался на крик, перекрывающий шум океанского прибоя. — Ты никуда не пойдешь!
— Отойди, Мэри, — прорычал он, делая шаг к ней. Его лицо исказилось от горя. — Это моя семья. Мои братья. Я не могу… я не могу жить, зная, что они лежат в земле, а я здесь.
— Твоя смерть не воскресит их! — крикнула она, бросаясь к нему и вцепляясь обеими руками в воротник его фланелевой рубашки. Она трясла его с такой силой, на которую была способна. — Послушай меня, Артур Морган! Ты думаешь, ты бы спас их? Ты думаешь, Датч ван дер Линд послушал бы тебя? Он никого не слушал! Он шел к своей гибели и тянул всех за собой! Если бы ты был там, на этой брусчатке лежало бы три трупа, а не два!
Артур замер. Ее слова били наотмашь, жестоко, но отрезвляюще, как пощечина.
— Хозия знал, на что идет, — продолжала Мэри, и слезы ручьем текли по ее щекам, падая на его рубашку. — Ленни знал. Они сделали свой выбор. А ты сделал свой. Ты выбрал жизнь, Артур. Впервые за все свои проклятые тридцать шесть лет ты выбрал не смерть, не кровь, не слепую покорность безумцу, а жизнь! Не смей обесценивать это! Не смей позволять Датчу убить тебя даже оттуда, за тысячи миль отсюда!
Она прижалась лбом к его груди, горько, безутешно рыдая.
— Пожалуйста, Артур… Ты всё, что у меня есть. Не возвращайся в эту могилу. Ты уже отдал им свою юность. Оставь мне то, что от тебя осталось.
Артур стоял неподвижно, тяжело дыша. Его огромные руки, сжатые в кулаки, медленно разжались. Он посмотрел поверх ее головы на океан за открытой дверью сарая. Океан был бесконечным, вечным. Он поглощал все бури, все корабли, все человеческие трагедии, оставаясь таким же спокойным.
Мэри была права. Датч был обречен. Банда была обречена с того самого момента, как они бежали из Блэкуотера. Если бы он остался, он бы просто стал еще одной окровавленной пешкой на шахматной доске Датча ван дер Линда, еще одним трупом, принесенным в жертву эфемерной идее свободы.
Он не предал их. Он просто отказался участвовать в коллективном самоубийстве.
Артур медленно поднял руки и обнял Мэри, прижимая ее к себе так крепко, словно она была единственным якорем в бушующем море.
— Я никуда не поеду, — хрипло прошептал он в ее волосы. — Прости меня. Я никуда не поеду, Мэри. Я здесь. Я живой.
Тот день стал переломным. Призраки прошлого не исчезли по мановению волшебной палочки. Артур всё еще видел во сне кровавую кашель, выстрелы, слышал голос Датча. Он подолгу сидел на обрыве, глядя на восток, и мысленно разговаривал с Хозией, рассказывая старику о том, какой красивый здесь океан и как ловко он научился делать стулья. Он просил прощения у Ленни за то, что не уберег его. Но он больше не рвался назад. Он принял свою скорбь, превратив ее не в разрушительную ярость, а в тихую, светлую память.
Прошло еще четыре года.
Жизнь на побережье текла размеренно и спокойно. Мистер Каллахан стал уважаемым членом небольшого общества Кармела. Местные жители знали его как нелюдимого, но исключительно честного и трудолюбивого плотника, который мог построить дом без единого гвоздя, так, что он стоял бы века. Никто из них не догадывался, что эти умелые, покрытые опилками руки когда-то держали в страхе полстраны.
Артур изменился даже внешне. Постоянная физическая работа на свежем, соленом воздухе океана, лишенная постоянного стресса, недосыпа и страха погони, сделала свое дело. Он поправился, его плечи раздались вширь. Лицо, хотя и покрытое сетью новых морщин от солнца и морского ветра, потеряло ту суровую, волчью настороженность, которая была присуща ему в лагере. Он больше не хмурился постоянно. Он научился улыбаться — не саркастичной усмешкой бандита, а теплой, спокойной улыбкой человека, который знает цену простым вещам.
Туберкулез, та самая чахотка, которая в другой, мрачной реальности должна была сожрать его легкие в течение года, здесь так и не проявилась. То ли морской йодированный воздух Кармела сотворил чудо, то ли отсутствие истощающих скачек по болотам Лемойна и бесконечного напряжения позволило его иммунитету справиться с болезнью на самой ранней стадии, но кашель, который иногда беспокоил его в первые месяцы после приезда, постепенно сошел на нет. Он дышал полной грудью, легко и свободно.
Однажды весенним утром, когда океан был спокоен, как зеркало, а крики чаек разрезали тишину рассвета, Артур сидел на веранде своего дома. В руках у него был его старый дневник.
Страницы, исписанные мелким почерком в лагерях Нью-Ганновера, казались ему теперь письмами от совершенно другого человека. Человека, которого он знал, понимал, жалел, но которым больше не являлся.
Он перелистнул страницу, на которой был нарисован могильный крест в снегах Колтера, где они похоронили Дэйви. Затем перевернул еще несколько страниц, пропуская описания ограблений, пьянок в салунах и планов Датча.
Он открыл чистый разворот.
Рядом на столике дымилась кружка горячего кофе. В доме, за неплотно прикрытой дверью, слышалось тихое пение Мэри — она готовила завтрак, напевая какую-то простую, легкую мелодию. Запах жареного бекона смешивался с ароматом цветущих кипарисов.
Артур обмакнул перо в чернильницу. Он посмотрел на бескрайнюю синеву Тихого океана, на пенные барашки волн, разбивающихся о скалы внизу, на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь утренний туман.
Он поднес перо к бумаге и начал писать.
«Я часто думаю о том, кем бы я стал, если бы в тот день в Сен-Дени не шагнул на подножку того поезда. Я думаю о Джоне. Надеюсь, этот дурак смог выбраться и забрать Эбигейл и малого в безопасное место. Я думаю о Хозии. Я часто слышу его голос. Он говорил, что мы — призраки, преследующие сами себя. Наверное, он был прав. Но призраки не могут строить дома. Призраки не могут пить горячий кофе по утрам. И призраки не умеют любить так, как люблю я.
Датч всегда говорил, что мы боремся с человеческой природой. Что мы пытаемся выжить в мире, который не хочет нас принимать. Но правда в том, что мир не был против нас. Миру было на нас плевать. Это мы сами были против мира. Мы сами строили свои клетки из красивых слов и чужой крови.
Мне понадобилось тридцать шесть лет, чтобы понять, что настоящая свобода — это не отсутствие законов. Свобода — это не возможность ограбить банк или пристрелить человека, который косо на тебя посмотрел. Свобода — это просыпаться утром и точно знать, что сегодня тебе не придется ни от кого убегать. Свобода — это когда твои руки болят от того, что ты строгал дерево, а не от того, что ты избивал должника.
Я не знаю, прощен ли я за то, что совершил в прошлой жизни. Наверное, такие вещи не прощаются. Я забрал слишком много чужих жизней, чтобы требовать от Бога или от судьбы чистого счета. Но я больше не ищу искупления через смерть. Я понял, что искупить свои грехи можно только одним способом — перестав их совершать. Посадив дерево вместо того, чтобы сжечь дом. Подарив покой женщине, которая ждала тебя всю жизнь, вместо того чтобы принести ей похоронку.
Меня зовут Артур Морган. Когда-то я был лучшим стрелком банды ван дер Линда. Я был убийцей, вором и преданным псом.
Но это было давно.
Теперь я просто плотник из Кармела. У меня есть дом на утесе, любимая жена и океан, который смывает все следы на песке. И, клянусь всем святым, что еще осталось на этой земле, — я никогда не был так счастлив».
Артур поставил точку. Он закрыл дневник, провел мозолистой рукой по потертой кожаной обложке и отложил его на стол.
Дверь на веранду скрипнула. Мэри вышла к нему, неся тарелку с завтраком. На ней было простое хлопковое платье, ее волосы были собраны в небрежный узел, и в лучах утреннего солнца она казалась Артуру самым прекрасным видением, которое он когда-либо встречал.
— О чем ты так задумался, мистер Каллахан? — с улыбкой спросила она, ставя тарелку перед ним и мягко целуя его в небритую щеку.
Артур посмотрел на нее. В его глазах больше не было ни тени, ни страха, ни боли. Только абсолютный, глубокий, выстраданный покой.
— Да так, ни о чем особенном, миссис Каллахан, — ответил он, обнимая ее за талию и привлекая к себе. — Просто думал о том, что сегодня отличный день, чтобы начать крыть крышу на новом сарае. Поможешь мне гвозди подавать?
— Только если ты пообещаешь не ругаться, когда снова ударишь себя молотком по пальцу, — рассмеялась Мэри.
— Не могу обещать, — искренне усмехнулся Артур, глядя на бескрайний океан. — Я всё-таки еще не святой.
Солнце поднималось всё выше, заливая побережье золотым, теплым светом. За спиной у Артура Моргана лежал континент, полный крови, разрушенных надежд и мертвых легенд Дикого Запада. Но впереди у него был только горизонт. И этот горизонт принадлежал только ему. Билет в другой мир оказался не куском картона, купленным на станции Сен-Дени. Билет в другой мир всегда был в его собственных руках. Просто нужно было найти в себе мужество его предъявить.
