Тот, кто ходит за кромкой Уральская быль о лешем Хотите узнать, что ждёт вас в глухой уральской деревне, где леший выходит к дому? Готовьтесь к мурашкам. Читать эту мистическую быль удобно прямо сейчас — здесь, на этой странице. Не откладывайте: страшная история уже дышит вам в затылок. Нажмите и погрузитесь.
«Если бы это были обезьяны, они бы в первые же морозы померли. А он тут спокон веков ходит. И пока он ходит — деревня, считай, жива».
Глава 1. Мертвая вода и живой дом
Автобус остановился, чихнув соляркой, и затих, словно умер. Когда открылись двери, внутрь ворвался не воздух, а густая, звенящая тишина. Я вышла на обочину, и гравий захрустел под ногами слишком громко, кощунственно громко для этого места.
Это была конечная. Дальше — только грунтовка, убегающая в стену смешанного леса. Семь километров пешком.
Я поправила рюкзак. В нем позвякивали банки с тушенкой, гречка, пачки чая, мыло и стопка старых журналов, которые я везла бабушке, чтобы скрасить её последние дни. Врачи сказали — сердце. Она доживала одна в доме, который помнил ещё царя.
Мама выросла в интернате, потому что в их деревне даже школы не было. А теперь в этой деревне не осталось почти ничего.
Я помнила, как весной, когда мы приезжали на Пасху, в округе горело три окна. За два месяца до моего приезда умерла тётя Нюра, соседка через два пруда. Бабушка тогда сказала по телефону: «Всё, Нюру забрали. Теперь мы с Гошкой вдвоем на весь конец». Дядя Гоша, местный алкаш, профукавший квартиру в Каменске-Уральском, был единственным живым существом мужского пола в радиусе пяти километров, если не считать козла, которого он иногда пас у заброшенной фермы.
Я шла по дороге, и лес обступал меня. Это был не тот прилизанный лес из подмосковных пансионатов. Это была тайга, переходящая в чащу. Ели стояли, как угрюмые стражи, мох на стволах висел седыми бородами. Пахло прелью, сыростью и чем-то сладковатым, как гниющие опята.
Через час я увидела дом. Он стоял на пригорке, черный, кособокий, но все ещё крепкий. Ставни были открыты. Из трубы вился слабый дымок.
Бабушка сидела на завалинке. Маленькая, высохшая, в темном платке. Она не смотрела на дорогу. Она смотрела в лес, туда, где тропа уходит в ельник. Услышав мои шаги, она медленно повернула голову.
— Приехала, — сказала она не голосом, а каким-то шелестом. — А я уж думала, не свидимся.
В её глазах стояла вода. Но не слезная, а какая-то стоячая, как в старом колодце.
Глава 2. Запах чужого имени
Вечером мы топили печь. Я разбирала сумки, раскладывала продукты. Достала журналы.
— Вот, ба, почитаешь. Тут кроссворды есть, про здоровье, и картинки красивые.
Бабушка взяла верхний журнал. Он был старый, за 2001 год. На обложке красовался размытый снимок: темная фигура среди заснеженных сосен.
Она надела очки с треснувшей дужкой, перевязанной синей изолентой, и, шевеля губами, прочитала заголовок:
— «Снежный человек. Миф или реальность?»
Она долго разглядывала фотографию. Печь потрескивала. Я резала лук на столе. Тишину нарушал только скрип ножа о доску да мерное тиканье ходиков.
Вдруг бабушка фыркнула.
— Ишь ты, — сказала она. — Обезьяну какую-то нашли. Снежного человека.
— Ну, ба, это ж учёные, — начала я умничать. — Неизученная популяция гоминидов. Реликтовые обезьяны, понимаешь? Они в горах живут, в лесах.
Бабушка сняла очки и посмотрела на меня. Взгляд у неё был тяжелый, как тогда, когда я в детстве пыталась соврать, что это не я разбила кринку с молоком.
— Глупая ты, хоть и грамотная. Какие обезьяны? Обезьяны в тепле живут. А если бы эти твои обезьяны сюда пришли, они бы в первые же морозы помрАли. У нас тут не Сочи.
Она отложила журнал и перекрестилась.
— Это леший. Хозяин. Он тут спокон веков ходит. А ваши учёные только и умеют, что имя чужое давать. А как перекрестишь его по-новому, так он и силу теряет. Забывают его, понимаешь? А этого делать нельзя. Пока помнят да боятся — он зла не держит. А как в газете пропишут, что он обезьяна — он серчает.
Я усмехнулась, но смешок вышел каким-то нервным. В избе стало слишком тихо. Даже сверчок затих.
Глава 3. Свидетели из чащи
— Ба, ты серьёзно? Ты ж всю жизнь в колхозе проработала, — я пыталась вернуть разговор в привычное скептическое русло.
Бабушка поджала губы.
— А то, что я в колхозе работала, мне глаза застило? Я, может, видела больше твоих академиков.
Она встала, подошла к окну. За окном было черно, хоть глаз выколи. Только где-то далеко-далеко, на краю леса, у дома дяди Гоши, мигал тусклый огонек керосинки.
— Я его видела три раза, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Первый раз — ещё девчонкой. До войны. Мы по ягоды пошли за Каменную гряду. Я от своих отбилась. Слышу — треск. Думала, медведь. Присела за валежину. А он вышел на поляну. Ростом с хорошего мужика, но весь в шерсти бурой. И глаза… не звериные. Он смотрел на меня и будто спрашивал: «Ты чего в моём лесу делаешь?» А потом развернулся и ушел. И ведь не побежал. Он не бегает. Он идет, и ветки перед ним сами расступаются.
Я слушала, забыв про лук. Слезы текли из глаз, но не от лука.
— Второй раз после войны, — продолжала бабушка. — Голод был. Мужики в лес подались, кто на охоту, кто так. А он нашему бригадиру Петру явился возле болота и сказал голосом человеческим, но глухим: «Не ходите за Кривую ель. Там мой скот. Не троньте». Петр мужик был не робкий, но в штаны наложил. Вернулся белый, как мел.
— А почему он с ним говорил? — прошептала я.
— Потому что Петр его уважал. Не шумел в лесу, зря не ломал, паутину зря не сбивал. А в третьих годах восьмидесятых я его снова видел… то есть, видела.
Бабушка запуталась в словах и смутилась. Но тут же продолжила:
— Я тогда уже старая была. Пошла за хворостом, далеко забрела, к Лысому ручью. И увидела, как он сидит на корточках у воды и смотрит, как ручей течет. Я встала как вкопанная. А он повернулся, и я поняла: он знает, что у меня ноги скоро болеть начнут. И он как будто попрощался со мной. Тогда я поняла: больше его не увижу.
— Почему попрощался?
— Потому что он сам уходит, глубже в лес. Люди его выжили. Деревня наша раньше большая была, ого-го! Шум, песни, трактора. А потом все разъехались. И ему тоскливо стало. Он ведь, леший-то, он же хранитель места. Ему нужен человек рядом. Ему нужно, чтобы о нём помнили. Чтобы молоко ему ставили на опушке. Раньше бабы всегда на Троицу в лес несли миску с кашей. А теперь забыли.
Она отошла от окна.
— Осталась я одна, да Гошка-пропойца. Гошка его и не видит никогда, потому что нутро водкой сожжено. А я… я вижу, но ходить не могу.
Глава 4. Лай в темноте
Ночью я лежала на старой скрипучей кровати и не могла уснуть. Луна висела над лесом, и её свет заливал избу мертвенным серебром.
В голове крутились бабушкины слова. «ПомрАли бы обезьяны». А ведь и правда, глупо звучит — снежный человек на Урале. Снежного человека ищут в Гималаях, в Канаде. А тут — леший. Хозяин.
Мне стало стыдно, что я посмеялась бы над этим в городе. Как те люди в интернете, которые спрашивали, «что пила ваша бабушка».
Внезапно тишину разорвал лай.
Собака. Откуда? У бабушки не было собаки. Умерла прошлой зимой. А у дяди Гоши… нет, у него была, какая-то шавка по кличке Трезор, но её держали на цепи, и лай бы звучал глухо.
А этот лай был звонкий, захлебывающийся, переходящий в хриплый визг. Он доносился со стороны леса.
Я вскочила с кровати и подбежала к окну. Сердце колотилось где-то в горле. Отсюда был виден край огорода и частокол. Я всматривалась в темноту, пытаясь различить хоть что-то.
Лай оборвался так же внезапно, как и начался. Наступила звенящая тишина.
Сзади раздался скрип половиц.
Я вздрогнула и обернулась. В дверях моей комнаты стояла бабушка. Она была босая, в длинной ночной рубашке, с распущенными седыми волосами. В руке она держала зажженную лампадку, и её лицо в отблесках огня казалось маской древней колдуньи.
— Слышала? — спросила она одними губами.
— Что это? — выдохнула я. — Собака?
— Это лешак подошел близко, — бабушка перекрестилась. — Близко. Ко мне пришел. Почуял, что умираю. Тебя, наверное, ищет.
— Бабушка, перестань!
— Спи, — сказала она. — Утром все проверим.
Она ушла, а я еще долго сидела на кровати, обхватив колени руками. Мне казалось, что я слышу, как за окном, по хрустящему инею, кто-то ходит. Тихо-тихо. Тяжело-тяжело.
Глава 5. Хлеб на пне
Утром бабушка выглядела так, будто ночного разговора не было вовсе. Она хлопотала у печи, гремела чугунками.
— Баб, сходим в лес? — предложила я, надеясь выманить её из дома и заодно проверить окрестности.
— Куда мне в лес? Ноги не держат, — отмахнулась она. — А ты сходи. Набери щавеля, пока не отошел. Но далеко не ходи. И шум не поднимай.
— Почему шум нельзя?
— А ты в гости приходишь и сразу орать начинаешь? — резонно спросила она. — Ты в лесу не хозяйка. Веди себя тихо.
Я взяла старую плетеную корзинку и вышла. День был серый, влажный. Тяжелое небо висело низко, цепляясь за верхушки елей. Дорога вела мимо покосившегося дома тёти Нюры. Ставни были заколочены, но одна доска оторвалась и висела на одном гвозде. Внутри, в темноте, что-то шуршало. Наверное, мыши.
Я вошла в лес. Мох пружинил под ногами, заглушая шаги. Было необычайно сыро. Капли висели на каждой ветке. Я шла по тропинке, той самой, что вела к Лысому ручью.
Через полчаса я вышла на небольшую прогалину. Здесь было тихо, даже птицы не пели. Посреди поляны стоял старый трухлявый пень. И на этом пне, как на алтаре, лежала краюха черного хлеба.
Я остановилась. Хлеб был свежий. Мякиш ещё не засох, а значит, его положили недавно. Сегодня утром. Или ночью.
Кто? Бабушка? Но она бы не смогла дойти сюда с больными ногами. Дядя Гоша? Он бы скорее съел этот хлеб, чем оставил в лесу.
Я огляделась. Никого. Но ощущение, что за мной наблюдают, было просто невыносимым. Невидимые глаза сверлили мне спину. Это был не животный страх засады. Это было чувство, как будто ты стоишь перед огромной комиссией, и тебя оценивают.
Я положила на пень рядом с хлебом пару карамелек, которые завалялись в кармане. Просто так. На всякий случай.
И быстро пошла обратно.
Глава 6. Голос дяди Гоши
Я вернулась домой, когда начался мелкий моросящий дождь. Бабушка сидела на лавке и штопала старый ватник.
— Ты что, бежала? — спросила она, взглянув на меня.
— Ба, кто в лесу хлеб оставляет?
Бабушкина рука с иголкой замерла на секунду, но потом продолжила монотонно тыкать в ткань.
— Люди добрые оставляют. Чтобы Хозяину было чем закусить.
— Это ты оставила?
Она хмыкнула.
— Я, милая, дальше бани уже год не хожу. Думаешь, я по лесу бегаю? Это он меня кормит, а не я его. У меня в подполе вон капуста ещё с прошлого года откуда-то взялась. Я её не солила, а она есть. Чудеса?
В дверь постучали. Громко, кулаком.
— Анна Степановна! Открой, мать! — раздался хриплый крик.
Я открыла. На пороге стоял дядя Гоша. Небритый, в грязной телогрейке, несмотря на лето, и в резиновых сапогах. От него разило перегаром, но взгляд был на удивление ясный и даже испуганный.
— Здорово, городская, — буркнул он. — Бабка где?
— Тут я, — отозвалась бабушка. — Чего ломишься?
Дядя Гоша шагнул в сени, стаскивая кепку.
— Ты, это… ночью слыхала?
— Слыхала. Лай.
— Вот и я про то! — Гоша заговорил возбужденным шепотом. — Трезор мой на цепи сидел, я сам проверял. А лай-то был с другой стороны, со стороны твоего дома. Я думал, ты щенка завела. А потом гляжу — а это не собака твоя. Твоя-то сдохла.
Бабушка отложила ватник.
— Ну?
— Ну… это он, Аня. Мой Трезор всю ночь скулил под крыльцом, хвост поджал. А утром я к лесу пошел опохмелиться… ну, то есть, воздухом подышать. Смотрю — трава примята. И след. Не человечий. И не медвежий. Здоровущий, как у медведя, но стопа ровная, будто человек босиком шел, только когти глубоко вошли.
Гоша перекрестился. Это выглядело так дико — вечно пьяный мужик крестится — что у меня по спине побежали мурашки.
— Лешак пришел, — тихо сказал Гоша. — К тебе пришел, Степановна. За душой.
Бабушка спокойно кивнула.
— Знаю. Срок, видно.
Глава 7. Прощание с Хозяином
Следующие дни я жила как в тумане. Бабушка запретила мне выходить из деревни. Дядя Гоша притащил мне старую берданку, сказал, чтобы положила у кровати. Это было смешно и страшно одновременно.
Бабушка готовилась к смерти так, будто ждала важного гостя. Она достала из сундука чистую рубаху, черное платье. Сложила узелок с вещами. Попросила меня истопить баню.
В четверг вечером она сидела у окна и смотрела на закат. Лес стоял черной зубчатой стеной. Я сидела рядом, боясь пошевелиться.
— Не бойся, — сказала бабушка, не глядя на меня. — Он зла не делает тем, кто его не тревожит. Просто не забывай. Приедешь в город, иногда вспоминай, что есть такие места, где человек не царь. Где человек — гость. И что у леса есть глаза.
Ночью меня разбудил звук. Это был низкий, утробный гул. Он шел отовсюду, вибрировал в стеклах. Словно лес вздохнул.
Собаки залаяли. На этот раз лаял Трезор у Гоши. Лаял истерично, с подвизгом, но быстро затих.
Я подбежала к бабушкиной кровати.
Она лежала на спине, сложив руки на груди. Лицо было спокойным, на губах застыла легкая улыбка. Она была мертва.
Но окно в её комнате было открыто настежь, хотя перед сном я сама его закрывала на шпингалет.
На подоконнике лежал пук свежих лесных трав. Пахло хвоей и сырой землей. Снаружи, на мокром песке под окном, я увидела огромные следы, ведущие от крыльца в сторону леса.
Это были не следы человека. И не следы медведя.
Это были шаги Того, кто пришел попрощаться.
Глава 8. Эпилог. Тишина
Похороны были скромные. Дядя Гоша помог выкопать могилу рядом с сельским кладбищем. Приехала мама, приехали какие-то дальние родственники. Все плакали, ели кутью. А я смотрела на кромку леса, окружавшую погост.
Перед отъездом я зашла в бабушкин дом. Взяла тот самый журнал со «снежным человеком». Долго смотрела на размытую фотографию.
«Если бы это были обезьяны, они бы померли. А он тут спокон веков ходит».
Я положила журнал в печь и сожгла его. А на опушке леса, где начиналась тропа, оставила буханку белого хлеба. Просто так. На всякий случай.
В автобусе, уезжая в город, я слушала, как ветер шумит в кронах. Мне казалось, что в этом шуме я слышу тяжелые, неторопливые шаги.
Дядя Гоша остался один на всю деревню.
Через год он умер. Сгорел при пожаре в своем доме. А деревня исчезла с карт окончательно.
Но иногда мне снятся сны. В них я снова иду по лесной дороге, выхожу на поляну и вижу на трухлявом пне мои карамельки. Они лежат нетронутые.
И это значит, что он вернулся.
И он всё ещё помнит.
