Дождь колотил по крыше старого дома, словно пытался пробить в ней дыру. Изабелла сидела на подоконнике, поджав ноги к груди, и смотрела на серую пелену за окном. Форкс снова оправдывал свою репутацию самого мрачного города штата Вашингтон. Капли стекали по стеклу извилистыми дорожками, и Белла машинально следила за ними взглядом, пытаясь отвлечься от мыслей, которые не давали покоя уже несколько дней.
Чарли был на ночном дежурстве, и дом погрузился в особенную, густую тишину, нарушаемую только монотонным шумом непогоды. Она перевела взгляд на стопку учебников по английской литературе, но не испытывала ни малейшего желания открывать их. Мысли снова и снова возвращались к нему. К золотистым глазам, которые иногда становились почти чёрными от какого-то внутреннего напряжения. К холодной коже, которая парадоксальным образом несла в себе какое-то невероятное, почти болезненное утешение. К голосу, звучащему как виолончель — глубоко и немного печально.
Она думала о том дне в школьном кафетерии, когда он спас её от потерявшего управление фургона. Тогда всё и началось. Его рука, твёрдая как сталь, остановила многотонную машину, а в его глазах промелькнул настоящий ужас — не за себя, за неё. Это было так непонятно, так не укладывалось в её привычный, рациональный мир. Белла не была склонна к фантазиям, она всегда предпочитала логику и факты. Может быть, именно поэтому встреча с существом, опровергающим все законы природы, стала для неё таким потрясением.
Было в нём что-то от старой трагедии, какая-то затаённая боль, которую он носил в себе, как носят фамильную драгоценность — бережно и скрытно. Эдвард никогда не говорил об этом прямо, но Белла чувствовала. Она вообще многое чувствовала рядом с ним, даже то, что, казалось бы, не имело физической основы. Его присутствие меняло саму атмосферу вокруг, воздух становился плотнее, звуки приглушённее, а время замедляло свой бег.
Она вспомнила их первую совместную поездку в лес. Он вёл свою машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу, и Белла не решалась нарушить молчание. Тогда она ещё не знала его секрета, но уже понимала: в нём скрыто нечто, что пугает его самого. Лес встретил их шумом вековых елей и запахом влажного мха. Он шёл чуть впереди, раздвигая ветки, и делал это так легко, словно не касался земли. В тот день он показал ей поляну, скрытую от посторонних глаз, — место, которое он называл своим убежищем. Солнечные лучи, редкие гости в этих краях, пробивались сквозь хвойные лапы, и на миг ей показалось, что его кожа заискрилась тысячью бриллиантов.
— Что с твоей кожей? — спросила она тогда, и голос её прозвучал хрипло от внезапного волнения.
Эдвард замер, словно хищник, застигнутый врасплох. Мгновение он колебался, а затем медленно повернулся, и она увидела в его глазах ту самую муку, которую будет видеть ещё много раз.
— Тебе лучше не знать, — прошептал он, но в этом шёпоте было столько мольбы, что Белла невольно сделала шаг вперёд.
— Я хочу знать. Что бы это ни было, я хочу знать.
И он рассказал. Не всё сразу, конечно. Сначала — обрывки, намёки, словно пробовал воду, боясь обжечься. Но сердце Беллы, её упрямое, отчаянное сердце, не отступило. Вместо страха, который должен был бы возникнуть, она почувствовала странное облегчение. Значит, все её догадки были верны. Значит, мир действительно сложнее и невероятнее, чем она думала. И в центре этого нового мира был он.
Их отношения развивались не так, как в обычных парах. Не было долгих телефонных разговоров по вечерам — он мог прийти к ней в любой момент, бесшумно появившись в комнате. Не было совместных обедов в кафе — он никогда не ел. Не было планов на лето — он не выносил солнечного света. Но было то, что заменяло всё это сторицей: долгие прогулки по ночному лесу, когда он рассказывал ей о музыке, которую писал десятилетиями, о книгах, которые читал на языках, давно ставших мёртвыми, о людях, с которыми встречался за свою долгую жизнь. Эдвард говорил о восемнадцатом веке так, словно это было вчера, и перед ней разворачивалась история, которую не найдешь ни в одном учебнике.
— В тебе есть какая-то невероятная жажда жизни, — сказал он как-то, когда они сидели на берегу реки, глядя на звёзды. — Это и притягивает, и мучает меня. Ты так хрупка, так эфемерна. И всё же в тебе больше тепла, чем я встречал за последние сто лет.
Белла тогда положила голову ему на плечо, ощутив холод даже сквозь плотную ткань его куртки.
— Может быть, в этом и смысл? Дополнять друг друга?
Он промолчал, но его рука легла на её ладонь, и пальцы переплелись в молчаливом обещании.
Чем больше она узнавала его, тем яснее понимала: он видит в ней не просто девушку, а нечто большее. Возможно, искупление. Возможно, напоминание о том, что когда-то он сам был человеком. Эдвард редко говорил о своей человеческой жизни, лишь однажды упомянул, что умирал в одиночестве, в бреду, и что спасение, которое ему дал Карлайл, стало для него одновременно проклятием. Он никогда не просил об этой судьбе. И в этой своей невысказанной трагедии он был особенно уязвим, несмотря на всю свою сверхъестественную силу.
Белла стала замечать вещи, которых раньше не видела. Как часто он смотрит на неё, когда думает, что она не замечает. Как замирают его пальцы, когда она случайно прикасается к его руке. Как он задерживает дыхание — смешная привычка для того, кому, по сути, не нужно дышать, — когда она смеётся. Словно он пытается запомнить этот звук, запереть его где-то глубоко внутри себя. И от этого осознания у неё каждый раз сжималось сердце.
Однажды она спросила его о главном. О том дне, когда он понял, что чувствует к ней нечто большее, чем просто любопытство.
Это был дождливый вечер, такой же, как сегодня. Они сидели в её комнате, и Эдвард, по своему обыкновению, неподвижно стоял у окна, вглядываясь в темноту. Он не оборачиваясь, начал говорить.
— Это было в тот первый день, в биологической лаборатории. Ты вошла, и я почувствовал запах. Я не хочу тебя пугать, но это было похоже на удар молнии. Твой запах, Белла. Он был так непохож на всё, что я знал. Яд начал жечь горло с такой силой, что на мгновение я забыл о всяком контроле. Я хотел… — он замолчал, и его плечи напряглись. — Я хотел убить тебя. А потом ты посмотрела на меня, и я прочёл твои мысли. Вернее, их полное отсутствие. Ты думала только о том, как не уронить микроскоп, и слегка раздражалась из-за духоты в классе. Это было так абсурдно, так обыденно на фоне той бури, что творилась у меня внутри. И что-то переключилось. С этого момента я уже не мог видеть в тебе только жертву.
Он повернулся к ней лицом. Его глаза в полумраке отливали расплавленным золотом.
— Эдвард… — прошептала Белла.
— Ты стала для меня загадкой, которую я не мог разгадать. Больше всего меня бесило то, что я не слышу твоих мыслей. Каждого человека я вижу насквозь, знаю их страхи, подлости, желания. А ты была тишиной. Прекрасной, чистой тишиной, в которой я наконец-то мог отдохнуть. И чем дольше я находился рядом, тем яснее понимал, что пропал.
Белла встала с кровати и подошла к нему.
— Ты говоришь об этом так, будто это трагедия.
— А разве нет? — он поднял руку и почти коснулся её щеки, но остановился в миллиметре. — Я могу раздавить тебя одним неосторожным движением. Я постоянно хочу твоей крови. Я обречён смотреть, как ты стареешь и умираешь, если ты, конечно, не примешь иное решение. Разве это не трагедия?
Белла схватила его ладонь и прижала к своей щеке, не обращая внимания на мертвенный холод.
— Это любовь. А любовь редко бывает простой. Ты сам говорил, что Карлайл и Эсме нашли способ, и они счастливы.
Эдвард вздохнул — старая, человеческая привычка.
— Карлайл — святой. Я — нет. Во мне слишком много тьмы, Белла. Я провёл годы, игнорируя его философию, ища жертв среди тех, кто, по моему мнению, заслуживал смерти. Я не герой из твоих книг.
— А я и не ищу героя, — тихо ответила она. — Я ищу тебя.
С тех пор многое изменилось. Были дни, полные мучительных сомнений, и дни, наполненные тихим счастьем. Эдвард водил её на вершины гор, куда обычный человек забрался бы с огромным трудом, а он лишь слегка придерживал её за талию. Показывал ей озера, спрятанные в чаще леса, озёра с такой прозрачной водой, что были видны камешки на дне. Играл ей на фортепиано, сочиняя мелодии прямо при ней, и каждая нота была пропитана тоской и надеждой.
Белла начала замечать, что мир Калленов — это не просто семья вампиров. Это был сложный, утончённый организм, где каждый играл свою роль. Элис с её пугающим даром предвидения, которая смотрела на Беллу с загадочной улыбкой. Джаспер, вечно напряжённый, борющийся с инстинктами. Роуз, чья холодность постепенно сменилась чем-то вроде настороженного уважения. Эммет с его громовым смехом. Эсме с её материнской нежностью, которую она распространяла на всех, включая смертную девушку сына. И Карлайл — воплощение спокойствия и мудрости. Эдвард был частью этой семьи, её нервом, её совестью, и это одновременно и помогало ему, и давило на него.
Но были и тени, которых Белла не замечала поначалу. Соперничество, старая вражда, инстинкты, которые никогда не уходили до конца. Однажды, гуляя с Эдвардом по лесу, они наткнулись на чужаков. Это произошло слишком быстро. Один момент — они шли, держась за руки, и говорили о чём-то незначительном, и в следующий миг Эдвард уже закрыл её собой, а из его груди вырвался низкий, утробный рык. Белла не видела тех, других, она только слышала шум — словно ветер пронёсся с ураганной силой, — а потом наступила тишина. Когда она смогла выглянуть из-за его спины, никого уже не было.
— Кто это был? — спросила она дрожащим голосом.
— Неважно, — отрезал Эдвард, и его голос прозвучал металлом. Но по тому, как он потом два дня не отходил от неё ни на шаг, даже в школу пришёл, хотя обычно этого избегал, Белла поняла: угроза была реальной. И это был не последний раз.
Мир вампиров был жесток, и Эдвард старался оградить её от него. Но Белла не хотела быть прекрасным цветком под стеклянным колпаком. Она начала настаивать на том, чтобы он обучал её, хотя бы рассказывал, чтобы она не была беспомощной. Он сопротивлялся, как умел, приводил доводы о её хрупкости, но она была непреклонна.
— Если ты хочешь, чтобы мы были вместе, — сказала она однажды со сталью в голосе, — тебе придётся принять, что я не буду просто стоять и ждать. Я не волшебная принцесса, Эдвард. Я Белла Свон, и я упряма, как мой отец.
И он сдался. С неохотой, с плохо скрываемым раздражением, но сдался. Он начал рассказывать о других кланах, о Вольтури — вампирской аристократии, которая правила их миром железной рукой, о законах, нарушать которые было смертельно опасно. В его рассказах мир обретал новые, пугающие очертания. Белла слушала и запоминала, понимая, что когда-нибудь эти знания могут спасти ей жизнь.
Их жизнь превратилась в череду уроков, прогулок и тихих вечеров. Белла видела, как Эдвард меняется. Он стал чаще улыбаться, хотя в его глазах всё ещё пряталась вековая печаль. Он научился шутить над своей природой, иногда позволял себе быть просто юношей, почти мальчишкой. Особенно это проявлялось, когда рядом был Эммет, который мог вытащить брата на импровизированную игру в бейсбол во время грозы. Белла сидела на опушке, закутавшись в плед, и смотрела, как эти невероятные существа носятся по полю со скоростью звука, а удары по мячу звучат как пушечные выстрелы.
Эдвард подбегал к ней во время перерывов, и в эти моменты, запыхавшийся — хотя кто бы мог подумать, что он может запыхаться, — он был особенно красив. Он брал её руку и прижимал к своей холодной щеке, закрывая глаза.
— Спасибо тебе, — говорил он.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что не сбежала.
Семья Калленов готовилась к очередному переезду, и это решение далось им непросто. Они задержались в Форксе дольше обычного, и жители начали замечать, что странная семья доктора совсем не меняется. Эдвард метался между желанием остаться с Беллой и пониманием, что их присутствие ставит под угрозу не только тайну семьи, но и жизнь самой Беллы. Он не мог допустить, чтобы Вольтури заинтересовались человеком, который знает так много.
Однажды вечером, за неделю до объявленного отъезда, он появился в её комнате особенно мрачный. Белла сразу поняла: что-то случилось.
— Что? — спросила она, садясь на кровати.
— Джеймс, — коротко произнёс он. — Это тот, кого мы встретили в лесу. Он из клана кочевников, охотников. Опасных. Элис видела его снова.
Белла почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Он вернётся?
Эдвард посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Дело не в том, вернётся ли он. Дело в том, что он следит. И Элис видит, что он заинтересовался тобой.
Начались дни страха. Эдвард почти не покидал её, и это раздражало Чарли и вызывало недоумение в школе. Но Белле было всё равно. Она видела, каких усилий ему стоит это постоянное напряжение, как он изматывается в ожидании нападения. Семья окружила их кольцом защиты, но угроза была невидимой и оттого ещё более пугающей.
Кульминация наступила внезапно. Белла получила фальшивое голосовое сообщение — голосом матери, — умоляющей приехать. Она не сомневалась ни секунды, хотя Эдвард, разумеется, сразу понял подвох. Но было уже поздно. Она исчезла, оставив лишь записку, которая могла бы спасти семью и отвести угрозу.
Но Эдвард не был бы Эдвардом, если бы сдался. Он нашёл её — в старом балетном зале, пропитанном запахом пыли и страха. Зеркала отражали сюрреалистическую картину: Белла, прижавшаяся к стене, с окровавленной ногой, и Джеймс, хищник с безумной улыбкой, наслаждающийся игрой.
Схватка была яростной и почти беззвучной. Белла видела, как два тела слились в вихре ударов, как трескались зеркала, как летели искры из разбитой аппаратуры. Она слышала, как Эдвард рычит — звук, который она не забудет никогда, — низкий, вибрирующий, полный первобытной ярости. И в этом рыке было не желание убить, а отчаянная, дикая потребность защитить. Когда всё закончилось, Джеймс был повержен, а Эдвард стоял над ним, тяжело дыша — снова эта странная привычка дышать в моменты стресса, — и его золотистые глаза горели, почти ослепляя.
Он обернулся к ней, и лицо его исказилось от боли, когда он увидел кровь на её ноге и ужас в глазах.
— Белла, — выдохнул он, делая шаг, и в этом шаге было сразу всё: и страх за неё, и облегчение, и любовь, неподъёмная, огромная, заполняющая всё пространство.
Дальше были целительные процедуры, которые Карлайл провёл с ювелирной точностью. Долгие часы, проведённые у её постели. Бесконечные извинения Эдварда, его обещания уйти, оставить её ради её же блага, и её гневные возражения. Эти споры стали для них чем-то вроде ритуала, они вели их шёпотом, пока Чарли не слышал, и они всегда заканчивались одним и тем же: она брала его лицо в свои ладони и говорила, что никуда его не отпустит.
После этого случая всё изменилось. Страх никуда не делся, но он стал словно бы общим, разделённым на двоих. Белла перестала быть просто смертной девушкой, втянутой в водоворот. Она стала частью этой семьи. И когда разговор о её превращении зашёл уже не как о гипотетической возможности, а как о единственном способе быть вместе навсегда, Белла ответила согласием без секунды колебаний.
Для Эдварда это был мучительный выбор. Он столько лет ненавидел свою природу, столько боролся с ней, что сама мысль обречь на это любимого человека казалась ему чудовищной. Но её решимость была непоколебима. И он сдался снова, как сдавался во всём, что касалось её.
Церемония была простой и торжественной одновременно. Никакой помпы, только семья и обещание, произнесённое в тишине. Это было не бракосочетание в привычном смысле, а что-то другое: клятва перед лицом неизвестности и вечности. Эдвард впервые не выглядел напряжённым; напротив, в его глазах светился тот самый покой, о котором он, возможно, не смел и мечтать.
И вот теперь, спустя год, Белла сидела у окна, смотрела на дождь и ощущала внутри невероятную, звенящую полноту. Она сделала свой выбор и ни разу о нём не пожалела.
Дверь бесшумно отворилась, и она услышала знакомые шаги — почти невесомые, но она научилась их различать.
— Ты не спишь, — сказал он, и это был не вопрос.
— Я ждала тебя.
Эдвард подошёл и сел рядом на подоконник, взяв её руку в свою. Его кожа больше не казалась ей холодной — теперь она была такой же. Только его глаза, золотистые и глубокие, как вечность, остались прежними. Он смотрел на неё с тем же выражением, что и в самый первый день, — с изумлением и трепетом, будто всё ещё не мог поверить, что она рядом.
— Ты знаешь, — тихо произнёс он, — за все свои годы я прочёл тысячи мыслей. Я видел величайшие умы, слышал самые тёмные тайны. Но я так и не смог понять самого простого: почему ты выбрала меня.
Белла улыбнулась и положила голову ему на плечо.
— А мне и не нужно было понимать. Достаточно было чувствовать.
Дождь за окном начал стихать. Сквозь тучи пробился первый робкий луч рассвета, и на мгновение их кожа вспыхнула миллионами радужных искр, превратив мрачную комнату в сказочный чертог. Эдвард, воплощение ночи и вечности, сидел рядом с ней, и в этом простом мгновении была вся их история — история о том, как любовь победила тьму, расстояние и даже само время.
