Вечер опускался на Форкс, как мягкое серое одеяло. Городок, утопавший в зелени и постоянной сырости, готовился ко сну, зажигая редкие огни в окнах. Дом Калленов стоял в стороне, на опушке леса, белый и безупречный, словно не принадлежащий этому миру. Изнутри лился теплый электрический свет, не похожий на то мертвенное свечение, что бывает от луны. Но именно луна сегодня была причиной беспокойства, которое тихой дрожью пронизывало просторную гостиную.
Изабелла Свон, которую все давно звали просто Белла, сидела на широком диване, поджав ноги и прижимая к груди подушку. Она рассеянно смотрела в окно, за которым тяжелые ели почти сливались с темнеющим небом. Скоро. Она чувствовала это всем своим новым, неестественно острым существом. Лунная лихорадка. Эдвард предупреждал ее об этом еще тогда, когда она была человеком, хрупкой и уязвимой. Но одно дело — слышать предупреждения, и совсем другое — ощущать, как сама твоя суть начинает вибрировать в унисон с приближением полной луны.
Вампиры не превращаются в волков. Это была первая истина, которую она усвоила. Их тела не ломаются, не покрываются шерстью, их разум не затуманивается животной яростью в полнолуние так, как это происходит у квилетов. Но у них есть своя, гораздо более утонченная и оттого еще более мучительная реакция. Глубинная, инстинктивная связь с ночным светилом, которая обостряла все чувства до немыслимого предела и наполняла тело невероятной, неконтролируемой энергией. Лунная лихорадка у новорожденных была испытанием. Белла была новорожденной всего несколько месяцев, и ее щит, такой сильный ментально, был почти беспомощен перед зовом собственной крови.
Она сжала подушку сильнее, и ткань жалобно затрещала. Белла тут же ослабила хватку, испугавшись, что разорвет ее. Контроль. Постоянный, изматывающий контроль. Сегодня он давался ей с трудом. Каждый нерв, каждая клетка ее ледяного тела, казалось, пели пронзительную песню, призывая ее бежать, двигаться, охотиться. Запахи из леса доносились до нее с оглушительной ясностью: влажный мох, грибница под слоем хвои, смола, и, где-то далеко, горячая, манящая кровь оленя. Она сглотнула горький яд, который служил ей слюной, и поморщилась. Жажда не была невыносимой, нет. Невыносимым было само это состояние — быть туго натянутой струной, готовой лопнуть в любой момент.
В комнате послышались легкие шаги, почти невесомые. Белла не обернулась. Она узнала бы это приближение из тысячи, не по звуку, а по самой ауре спокойствия и надежности, которую этот человек распространял вокруг себя.
Карлайл.
Он остановился у подлокотника дивана, и Белла наконец подняла глаза. Карлайл Каллен выглядел так же, как и всегда — воплощение сдержанной, вневременной красоты. Высокий, стройный, с бледным, словно мраморным лицом, обрамленным светлыми волосами. Но сегодня его глаза, обычно золотистые от «вегетарианской» диеты, потемнели до глубокого, тревожного топаза. Он смотрел на нее не с отеческой жалостью, которую она порой видела в его взгляде, а с глубоким, понимающим сочувствием. Он знал. Никто в этой семье не знал лунную лихорадку лучше, чем он.
— Трудно, Белла? — спросил он. Его голос, мягкий и обволакивающий, был подобен бальзаму.
— Кажется, меня сейчас разорвет изнутри, — честно призналась она. Ее голос, наоборот, прозвучал резко, как звон надтреснутого хрусталя. — Я слышу, как бежит вода в ручье в полутора милях отсюда. И мне хочется не просто бежать к ней, а обогнать звук. Это выматывает.
Карлайл мягко улыбнулся и плавным, текучим движением опустился в кресло напротив нее. Сама его поза, расправленные плечи, спокойно лежащие на подлокотниках руки, излучала умиротворение. Он не пытался давить на нее своим присутствием, он просто был рядом, как маяк в бушующем море ее ощущений.
— Это пройдет, — сказал он. — Вернее, не пройдет, но ты научишься это контролировать. Научишься направлять эту энергию, а не подавлять ее. Подавление — причина твоей муки. Ты пытаешься запереть на замок дверь, которую хочет вышибить ураган. Нужно не запирать, а открыть створки, чтобы ветер продул насквозь.
— Эдвард говорит, что… — начала Белла, но Карлайл мягко ее перебил.
— Эдвард беспокоится. Это естественно для него. Он видит все образы в твоей голове, всю твою борьбу, и его инстинкт — защитить тебя, удержать, успокоить. Но то, что срабатывает с человеком, не всегда верно для нашего вида. Ты больше не та хрупкая девушка, которую нужно укутывать в одеяла. Ты — одна из нас, и твоя сила требует выхода, а не изоляции.
Белла задумалась над его словами. Эдвард весь вечер кружил вокруг нее, предлагая сыграть на пианино, почитать вслух, отвлечь ее разговором. И каждое его действие, продиктованное бесконечной любовью, заставляло ее нервничать еще больше. Ей хотелось крикнуть: «Хватит! Я не больна! Я просто… заряжена!». Но она не могла причинить ему боль.
— Ты прошел через это сам, — прошептала она, глядя на Карлайла. — Триста с лишним лет назад. Ты помнишь?
— Каждую секунду, — ответил Карлайл, и его взгляд на мгновение затуманился, ушел в прошлое. — Мне некому было помочь. Не было никого, кто сказал бы, что это нормально. Я думал, что схожу с ума, что я проклят вдвойне. Лондон семнадцатого века, темные, залитые лунным светом переулки… Это была агония одиночества, помноженная на физическую пытку. Я часами лежал на холодном полу склепа, вцепившись в камни, чтобы не выскочить наружу и не разорвать первого встречного.
Он редко говорил о тех временах. Белла почувствовала прилив благодарности и какую-то удивительную, новую для нее близость. Она видела перед собой не просто патриарха их клана, не мудрого доктора, а того, кто прошел тот же путь ужаса и открытия себя, что и она сейчас. Их связала одна рана.
За окном вдруг стало заметно светлее. Край облака, похожего на чешую огромной рыбы, засеребрился. Луна. Она еще не показалась полностью, но ее приближение уже ощущалось физически. Белла вздрогнула всем телом. Энергия внутри нее взревела, как печь, в которую плеснули масла. Кости заныли от желания движения. Руки сами собой сжались в кулаки так, что ногти впились в нечувствительную ладонь.
Карлайл подался вперед. Его рука легла поверх ее сжатых пальцев. Прикосновение было прохладным и твердым, но оно не было чужим. Это был якорь.
— Послушай меня, Белла, — произнес он с настойчивостью, которую она редко от него слышала. Голос его был все еще мягок, но в нем прорезалась сталь, закаленная веками. — Борьба сейчас бесполезна. Ты не победишь луну, так же как не победишь собственную природу. Но ты можешь оседлать волну. Многие наши инстинкты не требуют осознания. Адреналин, который сейчас бурлит в тебе, — это зов. Древний зов к скорости, к охоте, к движению под открытым небом.
— Я боюсь, — прошептала она. Это было самое трудное признание. Не жажды, не боли. Страха потерять контроль, стать той хищницей из кошмаров, которую она видела в чужих мыслях во время своего обращения. — Я боюсь того, что сделаю, если позволю себе хоть немного этой свободы.
— Ты не сделаешь ничего плохого, — твердо сказал Карлайл. — Потому что я пойду с тобой. Охваченному лунной лихорадкой вампиру нужен не надзиратель, а проводник. Тот, кто разделит с тобой этот бег, кто задаст ритм и направление.
Белла расширившимися глазами смотрела на него. Мысль о том, чтобы выйти наружу, под эти тяжелые, давящие лучи, пугала и одновременно манила ее с неудержимой силой.
— А как же Эммет? Он спрашивал, не хочешь ли ты пробежаться… — неуверенно спросила она.
— Эммет предложил бы тебе соревнование. Или борьбу, — с легкой, понимающей улыбкой сказал Карлайл. — Это его способ. И он хорош для него. Но твоя лихорадка, Белла, она тоньше. Эдвард попытался бы запереть тебя в стенах этого дома, в его любви. Но луне безразлична любовь. Я же предлагаю тебе просто следовать. Мы не побежим к городу или к шоссе. Мы уйдем глубоко в чащу, в самое сердце Олимпийских гор. Там нет никого, только мили деревьев и скал.
В этот момент луна полностью вынырнула из-за туч, и комнату залил серебряный свет, такой яркий, что электрические лампы показались жалкими и желтыми. Белла ахнула. Эффект был мгновенным и оглушительным. Ее зрение стало невероятно резким. Каждая пылинка в воздухе превратилась в сверкающую драгоценность. Ее кожа, переливающаяся в лунном свете тысячами бриллиантовых искр, сама стала источником света. Впервые она не чувствовала стыда или страха за эту свою особенность. Под луной это было правильно. Это было естественно.
Карлайл встал. Его собственная кожа засияла, делая его похожим на ожившую статую из звездного света. Он протянул ей руку, и его темно-топазовые глаза отражали луну двумя маленькими, пылающими кругами. В нем тоже проснулся этот зов, она видела это. Но его контроль был абсолютен. Его лихорадка была не диким жеребцом, а хорошо обученным скакуном.
— Идем, — просто сказал он. — Доверься мне.
Белла, повинуясь порыву, который был больше, чем простое решение, вложила свою ледяную ладонь в его. И в тот же миг они сорвались с места. Не было момента перехода от покоя к движению. Одно мгновение они стояли в гостиной, а в следующее — уже неслись сквозь ночной лес с такой скоростью, что стволы деревьев сливались в одну сплошную черную стену.
Ветер, которого не существовало, запел в ушах. Белла, ведомая Карлайлом, впервые за весь вечер не чувствовала себя запертой клеткой. Здесь, в движении, боль от лунной лихорадки трансформировалась. Она перестала быть судорогой и стала чистой, концентрированной мощью. Она больше не боролась с ней, она стала ею.
Они петляли между елями, перепрыгивали через огромные, поросшие мхом валуны, проносились над руслами ручьев, даже не замочив ног. Карлайл бежал чуть впереди и справа, и Белла инстинктивно подстраивалась под его темп. Это был не просто бег, это был танец. Он был невероятно грациозен. Движения его тела, обтянутого простой темной одеждой, были эталоном точности. Он не тратил ни одного лишнего движения. Он огибал препятствие за миг до того, как оно появлялось в поле зрения. И Белла, следуя за ним, начала понимать.
Она поняла, что контроль — это не сдерживание, а управление потоком. Как он и говорил — не запирать дверь, а открывать створки. Вся ее невероятная новорожденная сила, вся ее дикая энергия не шла на то, чтобы рвать мышцы изнутри, а послушно вливалась в каждое отточенное движение. Это было откровением.
Они поднялись на скалистый гребень. Карлайл остановился так же внезапно, как и начал движение. Белла замерла рядом с ним, не чувствуя ни усталости, ни одышки — только эйфорию. Она вскинула голову к небу, чувствуя, как лунный свет заливает ее лицо, проникает, кажется, в саму суть. Ей хотелось смеяться и кричать от восторга.
— Впечатляет, не правда ли? — раздался тихий голос Карлайла. В нем слышалась не гордость за нее, а тихое удовлетворение знатока, наблюдающего, как ученик постигает азы мастерства.
— Это… неописуемо, — выдохнула Белла, глядя на серебряные пики гор вдалеке. — Почему никто не объяснил мне этого раньше? Почему меня учили только прятаться?
— Потому что страх — плохой учитель, — ответил Карлайл, и его взгляд стал серьезным. — Твои близкие слишком боялись за тебя, чтобы научить тебя не бояться за себя. Я же смотрел на это иначе. Я слишком хорошо помню, как сам метался в клетке из собственных страхов, не имея никого, кто бросил бы мне ключ.
Они стояли на вершине мира. Мир внизу спал. Белла впервые в своей вампирской жизни чувствовала себя по-настоящему цельной. Части пазла сложились. Она — не монстр, сдерживаемый оковами воли. Она — хищник невероятной силы, и эта сила может быть прекрасной. Лунная лихорадка больше не была врагом. Она была даром, ключом, открывающим потайную дверь к полной реализации своего «я».
Внезапно ее покой нарушила мысль об Эдварде. Острая, как укол иглы.
— Он не поймет, — произнесла она, и эйфория схлынула, уступив место привычной уже горечи. — Он прочтет в моих мыслях эту радость, эту свободу под луной, и будет чувствовать себя виноватым, что не смог дать мне этого.
Карлайл повернулся к ней. Выражение его лица было спокойным, но в глубине глаз читалась мудрость веков.
— Эдвард — самое сострадательное создание, которое я знаю. Но его дар читать мысли — это не всегда преимущество. Он видит страхи, сомнения, мимолетные желания и принимает их за абсолютную истину. Он любит тебя так сильно, что каждый твой порыв к свободе подсознательно воспринимает как угрозу твоей безопасности, а значит, и его любви. Ему нужно время, чтобы понять простую вещь: безопасность не равна неподвижности.
Белла опустила голову. Ей стало зябко, не от холода, конечно, а от сложности чувств, которые она испытывала. Огромная благодарность к этому удивительному вампиру, который стал ей наставником в эту ночь, переплеталась с глубокой, всепроникающей любовью к Эдварду и страхом сделать ему больно. Она словно проживала два разных уровня существования: совершенный, инстинктивный мир хищника, открытый ей Карлайлом, и эмоциональный, запутанный мир ее человеческих еще привязанностей.
— Это как двойная жизнь, — прошептала она. — Словно я разрываюсь надвое.
— Так и есть, — кивнул Карлайл. — И это — самый сложный этап для новорожденного. Ты потеряла свою человеческую оболочку, но не человеческое сердце. Со временем это пройдет, чувства сгладятся, станут не такими жгучими. Но пока… пока тебе придется учиться балансировать. Искать компромисс между бегущей по скалам богиней и той Беллой, что переживает из-за чувств своего мужа.
Она повернулась к нему. В лунном свете он был прекрасен, словно сошедший с полотна прерафаэлитов ангел, но в его глазах светился не холод небес, а глубокое, живое понимание. Он смотрел на нее без тени осуждения, без желания дать готовый ответ. Он дал ей пространство подумать.
— Я поговорю с ним, — наконец решительно сказала Белла. — Я не хочу тайн. Я хочу, чтобы он понял. Не просто простил мне эту радость, а именно понял, что это не угроза нашей любви, а часть меня. Часть, которую я не выбирала, но которую я могу принять и даже полюбить. Сама.
Карлайл одобрительно наклонил голову.
— Это мудрое решение. И зрелое. Покажи ему не страх и метания, а тот покой, который нашла сегодня. Позволь ему не прочесть, а почувствовать это в тебе.
Луна начала клониться к западу. Пик безумия прошел. Тело Беллы все еще наполняла энергия, но она стала ровным, управляемым гулом, а не истерическим визгом. Она чувствовала себя невероятно, пугающе живой. Она повернулась к лесу, туда, где остался их дом. Пора было возвращаться.
Они спускались с горы гораздо медленнее, чем поднимались. Это был не бег гонимых инстинктом существ, а легкая, непринужденная прогулка двух созданий, которым принадлежит ночь. Белла вдыхала запахи леса уже не как угрозу или соблазн, а как информацию: здесь пробежала куница, тут спит в дупле сова, в этой ложбинке через полчаса расцветет ночной цветок. Мир обрел объем и смысл, перестав быть полем битвы.
— Карлайл, — позвала она, когда в просвете деревьев показалась светящаяся точка их дома. — Спасибо тебе. Не только за эту ночь. За то, что ты увидел во мне не проблему, которую нужно решить, а… потенциал?
— Я вижу в тебе то, что видел и в себе когда-то — отчаянное желание остаться собой перед лицом бездны, — ответил он. — Мне везло на учителей в моей долгой жизни. Я рад, что хоть раз смог побыть в этой роли для кого-то, кто мне дорог.
Белла почувствовала, как в ее груди разливается тепло. Странное, невозможное для ее ледяного тела, но абсолютно реальное.
Эдвард ждал их на крыльце. Его поза была напряженной, руки скрещены на груди. Черные глаза, говорившие о днях воздержания от охоты, были полны тревоги. Белла замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась в нескольких футах от него на мокрой от росы лужайке. Карлайл бесшумно скрылся в доме, оставив их вдвоем.
— Я сходил с ума, — глухо произнес Эдвард. Его голос был полон муки. — Я слышал обрывки. Карлайл оградил твой разум каким-то странным ментальным покоем, но я все равно улавливал… дикость. Восторг. Ты была счастлива, Белла. Безумно, бесконтрольно счастлива. Без меня.
Белла медленно подошла к нему. Ее шаги были бесшумны, но уверенны. Она больше не кралась, боясь потревожить его покой. Она взяла его лицо в свои ледяные ладони и заставила посмотреть ей прямо в глаза.
— Я была счастлива, — спокойно признала она. — Но не без тебя, Эдвард. А по-другому. Ты видел картинки, но не чувствовал чувств. Ты слышал мои мысли, но не слышал тишины, которая пришла после. Я была счастлива, потому что впервые с момента обращения почувствовала, что я не сломанная игрушка, которую нужно чинить. Я почувствовала себя цельной. Эта лунная лихорадка — она не враг. Это просто энергия. И знаешь, кто научил меня управлять ею? Не враг, не чужой, а твой отец. Карлайл. Потому что он единственный, кто не боялся дать мне упасть, чтобы я научилась вставать. Он дал мне ключ, о котором ты говорил, но который боялся мне дать.
Эдвард молчал. Его разум, должно быть, сейчас перерабатывал гигабайты информации, просчитывал варианты, сопоставлял ее слова с образами, что он украл из ее головы. Постепенно напряжение в его челюстях ослабло.
— Он провел тебя через это… — прошептал Эдвард, скорее для себя, чем для нее.
— Потому что ты не мог, — мягко сказала Белла. — Ты слишком любишь меня, чтобы видеть во мне монстра. А ему пришлось встретиться с монстром в себе лицом к лицу триста лет назад. И он победил. Он показал мне, что зверь, живущий внутри, может быть не уродливым, а прекрасным. Теперь это знаю я. Теперь это предстоит узнать тебе.
Она обняла его, чувствуя, как медленно, неохотно, его напряжение уступает место ответным объятиям. Луна окончательно скрылась за верхушками елей. Первая в ее жизни лунная лихорадка закончилась…
