Она появилась в Форксе ранней осенью, когда туман стелился по земле густыми пластами, а деревья уже начали сбрасывать листву. Дождь шёл почти непрерывно, будто сама природа оплакивала чью-то утраченную душу. Элис Каллен первой заметила перемену — мелкую дрожь в потоке видений, нечёткий силуэт женщины с глазами цвета штормового моря, которая шла по тропе за старым мостом. Видения не складывались в понятную картину, а рассыпались осколками, как разбитое зеркало, и это пугало её больше всего. Эдвард, услышав её тревогу, нахмурился. Его способность читать мысли всегда давала семье преимущество, но сейчас он не чувствовал ничего. Абсолютно ничего. Будто приближающийся человек был окутан непроницаемой ментальной стеной, за которой не слышалось ни единой мысли.
Лира приехала в город без предупреждения, без прошлого, которое можно было бы отследить в общедоступных базах данных. Она сняла маленький коттедж на окраине, заплатила за три месяца вперёд наличными, и с первого дня вела себя так, словно ищет кого-то. Её присутствие взволновало клан Калленов не потому, что она была угрозой в привычном понимании — она не была голодным новорождённым или мстительной свидетельницей старых распрей. Волнение вызывало то, что Карлайл, проживший на свете более трёхсот лет, не мог определить её природу. Её сердце билось — медленно, очень медленно, но билось. Кровь текла по венам, и всё же в ней ощущалась какая-то глубокая, вневременная сущность, нечто древнее, чем любой известный вид.
— Она не человек, — сказал Карлайл тихим вечером, когда семья собралась в гостиной. Камин потрескивал, отбрасывая блики на бледные лица. — Но она и не одна из нас. Её запах… вы чувствуете? Он не вызывает жажды. Он вызывает нечто иное.
— Ностальгию, — прошептала Розали, и в её голосе прозвучала несвойственная ей мягкость. — Грусть по чему-то, что было утрачено столетия назад.
Джаспер, сидевший у окна, молча кивнул. Его способность ощущать эмоции сейчас была скорее помехой, чем помощью. От этой женщины исходили волны такой сложной, многослойной эмоциональной энергии, что у него начинала кружиться голова. Тоска, надежда, отчаяние, решимость — всё это наслаивалось друг на друга, создавая уникальный рисунок, который он не мог толком расшифровать.
Лира, со своей стороны, тоже наблюдала. Она знала, кто такие Каллены, ещё до того, как пересекла границу штата. Знала по старым записям, которые вела её семья на протяжении многих поколений. Знала по легендам, которые передавались шёпотом среди определённых кругов, далёких от человеческих ушей. Каллены были аномалией среди своего вида, семьёй, выбравшей вегетарианство, отказавшейся от убийств ради сохранения крупиц человечности. И теперь ей нужна была их помощь.
Она пришла к ним сама, не дожидаясь, пока их любопытство перерастёт в конфронтацию. Дверь особняка открылась до того, как она успела постучать. Эдвард стоял на пороге, заслоняя собой вход, его золотистые глаза изучали её с напряжённым вниманием. Остальные члены семьи расположились за его спиной — единый фронт, готовый к любому развитию событий.
— Вы ищете что-то, — произнесла Лира вместо приветствия. Её голос звучал мягко, почти мелодично. — Или, вернее, кого-то. Как и я.
Эдвард слегка отступил. Дело было не в вежливости. Дело было в том, что он по-прежнему не слышал её мыслей. Тишина в его голове стояла оглушительная.
— Кто вы? — спросил он прямо.
— Меня зовут Лира Эшвуд, — она слегка наклонила голову. — Я исследователь. Историк, если угодно. Но не в том смысле, в каком это понимают люди. Я изучаю виды, подобные вашему. И подобные моему.
— А какой вид представляете вы? — вперёд выступил Карлайл. Его голос был спокойным, но в позе читалась готовность защищать семью.
Лира на мгновение заколебалась. То, что она собиралась сказать, противоречило всем представлениям, которые Каллены имели о мире сверхъестественного. Но время для секретов прошло.
— Я потомок первого поколения, — сказала она. — Моя прародительница была одной из тех, кого создал ваш прародитель. Не в результате укуса или отравления ядом. Иным способом. Способом, который был утрачен после того, как линия оригинальных созданий разделилась на чистокровных вампиров и тех, кто остался полукровками. Я — носитель угасающей линии, в которой кровь истончается с каждым поколением.
Тишина, последовавшая за её словами, была почти осязаемой. Карлайл побледнел ещё сильнее, если такое было возможно для существа с мраморной кожей. Элис замерла, её глаза остекленели — она пыталась ухватить видение, которое ускользало от неё все эти дни. Эдвард шагнул вперёд, его самообладание на мгновение дало трещину.
— Вы говорите о прародителе, — произнёс он медленно. — О самом первом.
— Да, — подтвердила Лира. — О том, чьё имя вы не произносите вслух из-за древнего страха, вложенного в кровь каждого обращённого. Но я не обращена. Я рождена. И потому не боюсь.
Она достала из кармана плаща свёрнутый в трубку пергамент — старый, пожелтевший, но всё ещё целый благодаря какой-то защитной магии. На нём были изображены генеалогические линии, соединяющие десятки имён на нескольких языках, включая мёртвые, которые никто не использовал уже тысячу лет. Карлайл подошёл ближе и склонился над схемой. Его палец медленно прошёл по одной из ветвей и остановился на имени, которое заставило его судорожно вдохнуть.
— Это невозможно, — прошептал он. — Этой линии не существует. Она была уничтожена.
— Так считалось, — Лира свернула пергамент. — Но моя семья выжила. Мы скрывались веками, меняли имена, переезжали с континента на континент. Мы учились маскироваться под людей, потому что наша кровь не полностью трансформирована. Мы стареем — медленно, но стареем. Мы можем выходить на солнце, и наша кожа не сверкает. Но взамен мы лишены многих способностей, которые есть у вас. Мы сильнее людей, быстрее, но не настолько, как чистокровные вампиры. И мы… умираем. По-настоящему умираем, когда приходит срок.
Розали сделала шаг вперёд. Её лицо выражало сложную смесь эмоций — недоверие, надежду и что-то похожее на боль.
— Значит, у вас может быть нормальная жизнь? — спросила она. — Семья, дети, старость?
— Может, — ответила Лира с тенью грусти. — Но сейчас не об этом. Я пришла не просто рассказать вам о своём существовании. Мне нужна помощь. Один из моей семьи пропал. Мой брат, Киан. Он отправился на поиски древнего клана, который, по слухам, обладает знаниями о происхождении нашего вида — и вашего. Он хотел найти способ остановить истончение крови в нашей линии. Предотвратить наше окончательное превращение в обычных людей. Он считал, что где-то до сих пор существует первозданный источник силы, из которого когда-то возникла вся наша ветвь существ. И он нашёл его… или то, что от него осталось. Но после последнего письма он исчез.
— Что было в письме? — спросила Элис, выходя из транса. Её лицо было бледным, губы подрагивали.
— Координаты. Место где-то в горах на границе Канады. Старая штольня, заброшенная людьми много десятилетий назад. И предупреждение: «Они не такие, как мы думали. Они не вымерли. Они ждали».
В гостиной повисла тишина, нарушаемая только треском камина. Каждый из Калленов обдумывал услышанное. Идея о том, что где-то существуют древние силы, возможно, сами оригинальные создатели, от которых пошли все вампирские линии, была одновременно пугающей и завораживающей. Это переворачивало всё, что они знали о своём происхождении.
— Почему вы пришли к нам? — спросил Джаспер, его голос был ровным, но в эмоциональном поле ощущалось напряжение. — Почему не отправились туда сами?
— Потому что одна я не справлюсь, — призналась Лира. — Я историк, не воин. Мои способности, унаследованные от предков, ограничены. Я могу чувствовать присутствие сверхъестественных существ на расстоянии, могу распознавать их природу, но противостоять им физически — нет. А то, что ждёт в той шахте, судя по обрывочным записям Киана, требует команды. Команды с разными способностями. Ваши дары идеально подходят: Эдвард слышит мысли, Элис видит будущее, Джаспер управляет эмоциями, а остальные обладают силой и скоростью, которые могут понадобиться. И ещё кое-что.
Она повернулась к Эдварду.
— Мой брат писал, что в шахте есть нечто, что блокирует ментальные способности. Но блокирует по-особенному — не глушит, а перенаправляет. Он думал, что это защитный механизм древних. А ещё он упоминал существо, которое охраняет вход. Он назвал его «Страж». И сказал, что Страж требует плату.
— Какую плату? — резко спросил Эммет. В его голосе зазвучал азарт, предвкушение драки.
— Воспоминание, — Лира посмотрела ему прямо в глаза. — Самое сильное воспоминание о любви. О чувстве, которое, как считалось, вампиры утрачивают навсегда после обращения. Страж питается не кровью, а эмоциональной энергией высшего порядка. И пропускает только тех, кто готов отдать эту часть себя.
По комнате пробежал шёпот. Каллены переглянулись. Тема любви была для них одновременно священной и болезненной. Каждый из них имел свою историю, свои потери, свои обретённые связи. Эдвард инстинктивно коснулся руки Беллы, стоявшей рядом. Белла, единственная пока ещё человек в этой комнате, не отводила взгляда от Лиры. Она чувствовала, что эта история касается её тоже, хотя ещё не понимала, каким именно образом.
— Вы уверены, что ваш брат жив? — спросил Карлайл.
— Я чувствую его, — Лира прижала руку к груди. — У нас, полукровок, есть связь с родственниками. Слабая, но она есть. Он жив. Но его жизненная сила угасает. Если мы не поторопимся, он может умереть по-настоящему, как это случается с нашим видом. И тогда я потеряю его навсегда.
Решение было принято не сразу. Карлайл, как глава семьи, настаивал на осторожности. Элис пыталась увидеть будущее, но её видения оставались обрывочными — признак того, что в шахте действительно находится нечто, искажающее ткань времени. Потребовалось три дня обсуждений, исследований и сборов, прежде чем отряд выступил. В него вошли Эдвард, Элис, Джаспер, Эммет и сама Лира. Карлайл и Эсми остались в Форксе, как и Розали с Беллой — слишком опасно было брать человека в такое место, а Розали вызвалась охранять дом и невестку.
Путь к шахте занял почти сутки. Они ехали на внедорожниках по разбитым лесным дорогам, пока те не кончились, а потом шли пешком сквозь густой лес, переваливая через скалистые хребты. Всё это время Лира рассказывала о своей семье, об истории полукровок, о том, как их линия постепенно растворялась в человеческой популяции. Она говорила о проклятии, которое легло на всех потомков первого гибрида — о невозможности настоящей близости с людьми, потому что разница в продолжительности жизни приносила лишь страдания, и о невозможности полной интеграции в вампирское общество, потому что чистокровные инстинктивно чувствовали в них чужаков.
— Мы всегда были одни, — говорила она, пробираясь сквозь заросли папоротника. — Ни там, ни здесь. У нас нет стаи, нет клана. Мы умираем в одиночестве, оплакивая возлюбленных, которые стареют и покидают нас. Мой отец прожил сто сорок лет и умер от тоски через два года после смерти моей матери-человека. Моя бабушка, носительница более сильной крови, протянула почти двести, но последние пятьдесят лет она провела в добровольном заточении, потому что не хотела видеть, как угасает её муж. Любовь для нас — не дар. Это приговор.
Эдвард слушал её молча. За последние годы он много размышлял о природе любви, о том, что делает его чувства к Белле настоящими, а не просто отголоском человеческой жизни, прерванной в момент обращения. Слова Лиры отзывались в нём болезненным эхом. Он тоже боялся. Боялся, что его вечная природа однажды заставит его смотреть, как Белла стареет, если она останется человеком, или, если она выберет обращение, — боялся, что вместе с человеческой смертью она утратит что-то важное. Что-то, что делает любовь именно человеческой.
Шахта, когда они наконец добрались до неё, выглядела совсем не так, как они ожидали. Это было не просто отверстие в скале, прикрытое гнилыми досками. Вход напоминал портал — идеально гладкий арочный проём, вырубленный в монолитной гранитной стене с такой точностью, словно его создавали не кирками и взрывчаткой, а чем-то более… органическим. Вокруг арки вились барельефы, изображающие переплетённые фигуры. Присмотревшись, можно было разглядеть сцены: люди и вампиры, обнимающиеся, танцующие, сливающиеся в поцелуях. Барельеф был очень старым, но изумительно детальным.
— Это искусство древних, — прошептала Лира, касаясь пальцами каменных фигур. — Их стиль, их символы. Оно старше любой человеческой цивилизации.
Элис замерла у входа. Её лицо исказилось, словно она пыталась разглядеть что-то сквозь плотную пелену.
— Внутри… нечто иное, — проговорила она с трудом. — Я вижу комнату с круглым куполом. И существо. Оно… оно сияет. Но не как мы. Оно сияет изнутри. И оно ждёт нас.
— Страж, — озвучила Лира.
Они вошли. Тьма внутри была необычной — она не рассеивалась полностью даже под светом вампирского зрения. Пришлось зажечь фонари, но и те горели тускло, будто само пространство поглощало свет. Штольня уходила в глубь скалы под небольшим уклоном, стены были обработаны тем же методом, что и арка — гладкие, с барельефами. По мере продвижения барельефы становились всё более детальными и всё более… интимными. Они изображали не просто любовь, а любовь во всех её проявлениях: нежную, страстную, жертвенную, трагическую.
— Это храм, — проговорил Джаспер, внимательно осматривая стены. — Или святилище. Древние построили его не для добычи руды. Они построили его как место поклонения. Но чему?
— Любви, — ответила Лира. — Само это место посвящено любви как силе. Как энергии, способной влиять на реальность. Мой брат писал, что, согласно древним текстам, первые вампиры были созданы актом любви, а не насилия. Не проклятием, а благословением. Сверхъестественная сила была дана им, чтобы они могли вечно хранить и защищать тех, кого любят. Но что-то пошло не так. Сила исказилась, превратилась в жажду крови, и первоначальный смысл был утрачен.
Туннель привёл их в огромную круглую залу с куполом, как и предсказывала Элис. Стены здесь были покрыты золотыми инкрустациями, которые слабо светились сами по себе, создавая мягкое сияние, напоминающее закатное солнце. В центре зала на возвышении сидело существо.
Оно действительно сияло. Фигура, напоминающая человека, но сотканная, казалось, из света и тени одновременно, переливалась, как жидкое золото. У неё не было чётких черт лица, но общие очертания создавали впечатление невероятной, неземной красоты. Оно было одновременно величественным и пугающим.
— Приблизьтесь, — голос Стража звучал внутри головы каждого, минуя уши. — Вы пришли за тем, кто внутри. Но вход закрыт для тех, кто не заплатил цену.
Эммет шагнул вперёд, но Джаспер удержал его за руку. Эдвард напрягся, готовый защищать, но Лира покачала головой.
— Нет, не дракой, — сказала она тихо. — Здесь другие правила.
Она первой подошла к возвышению.
— Я пришла за своим братом, — произнесла она. — Что ты хочешь взамен?
Страж слегка наклонил голову. Его сияние коснулось Лиры, и она вздрогнула.
— Воспоминание о любви. Самой сильной. Той, что сформировала твою душу. Отдай его мне, и путь откроется.
Лира на мгновение закрыла глаза. Потом выпрямилась.
— Я отдаю тебе воспоминание о последнем дне, проведённом с моим отцом. Он умирал, человеческая половина его крови взяла верх над вампирской, и он угасал, как угасает свеча. Он попросил меня сесть рядом и рассказать ему о маме — о том, как они встретились, как полюбили друг друга. Он слушал, улыбался и плакал одновременно. А потом сказал: «Это стоило всего. Каждой секунды боли. Каждого года одиночества после неё. Потому что любовь — единственное, что делает существование реальным». И он ушёл с этой улыбкой на губах. Это моё самое сильное воспоминание о любви — не о романтической, но о той, что пронизывает всё наше существо. О любви, которая выбирает жизнь и смерть ради другого.
Страж помолчал, а затем его сияние на мгновение вспыхнуло ярче. Когда оно вернулось в прежнее состояние, Лира слегка покачнулась — она помнила факт смерти отца, помнила его слова, но само ощущение, вкус того момента, та пронзительная смесь горя и благодарности — ушло. Осталась только оболочка памяти.
— Принято, — произнёс Страж. — Ты можешь пройти.
Теперь настала очередь Калленов. Джаспер вышел вперёд первым. Его лицо было каменным, но в эмоциональном поле плескалась буря.
— Моё воспоминание — о моменте, когда я впервые увидел Элис, — сказал он. — Я был сломлен, я не верил, что заслуживаю чего-то, кроме боли. А она вошла в мою жизнь, как солнечный луч, и даже не пыталась меня спасать. Она просто была рядом. Просто смотрела на меня так, словно я уже был спасён. И от этого взгляда я начал исцеляться. Я отдаю это воспоминание.
Страж принял плату. Джаспер моргнул — и что-то неуловимое изменилось в его лице. Факты остались: он знал, что Элис спасла его, но ушло чувство того самого первого взгляда, момента узнавания родственной души.
Элис подошла следом. Она уже знала, что должна сделать, потому что видела этот момент в своих разрозненных видениях.
— Моё воспоминание — о дне, когда я очнулась после обращения, — её голос дрожал, хотя она старалась держаться. — Я не помнила своего человеческого прошлого, не знала, кто я и откуда. В моей голове теснились чужие будущие, но не было моего собственного прошлого. И тогда я увидела его — Джаспера. В видении. Увидела нас вместе, идущих рука об руку сквозь десятилетия. И в этот момент я впервые полюбила. Не его даже, а саму возможность любви. Тепло, которое разлилось в груди, обещание будущего счастья, уверенность, что моя жизнь не будет пустой чередой видений. Это то, что я отдаю.
Сияние Стража поглотило и эту плату. Элис вздохнула — теперь она помнила, что увидела Джаспера в видении, но чувство надежды, вспыхнувшее тогда, исчезло.
Эммет выступил вперёд без колебаний. Его воспоминание было простым и мощным: момент, когда Розали, самая прекрасная из всех, кого он видел, впервые посмотрела на него не как на сломанного новорождённого, которого нужно терпеть, а как на равного. Как на мужчину. Как на того, кого можно полюбить.
— Я почувствовал себя живым, — сказал он. — Хотя уже был мёртв. И это чувство я отдаю.
Когда подошла очередь Эдварда, в зале повисла особенная тиши…
