Джон МакТавиш, которого через полгода будут звать Соупом ровно ноль раз, если не считать одного конкретного дня, стоял перед казармой базы Креденхилл и чувствовал себя так, будто проглотил целую баржу гравия.
— Не ссы, — сказал он сам себе вслух, чем немедленно привлёк внимание проходящего мимо сержанта, который посмотрел на него с выражением человека, повидавшего слишком много нервных новобранцев, разговаривающих сами с собой у входа в часть.
Первый день в 22-м полку САС начался, как и полагается, с унижения. МакТавиш — тощий двадцатидвухлетний шотландец с упрямым подбородком и репутацией «слишком дерзкого для своего звания», как выразился его предыдущий командир, — прибыл на базу на пятнадцать минут раньше положенного, что, по его собственным расчётам, должно было продемонстрировать образцовую дисциплину.
Вместо аплодисментов за пунктуальность его встретил детина в тёмных очках и балаклаве, натянутой на пол-лица даже здесь, внутри тренировочного лагеря, где, казалось бы, скрывать личность было совершенно не от кого.
— Ты кто такой? — спросил детина голосом, в котором звучало ровно столько энтузиазма, сколько бывает у человека, разбуженного будильником в четыре утра.
— Рядовой МакТавиш, сэр, прибыл для прохождения отбора, — отчеканил Джон, вытягиваясь по стойке смирно так резко, что чуть не свернул себе шею.
— Гоуст, — представился детина, не протягивая руки и вообще не делая ни единого движения, которое можно было бы расценить как дружелюбие. — Капрал. И не называй меня «сэр», я не офицер, я просто человек, у которого сегодня отвратительное настроение из-за таких вот шустрых новобранцев, приходящих раньше времени и мешающих мне пить кофе в тишине.
Джон моргнул, не совсем понимая, шутка это или искренняя претензия.
— Простите, сэр… то есть капрал… то есть, эм, Гоуст, — пробормотал он, окончательно запутавшись в субординации.
— Просто заткнись и следуй за мной, — оборвал его Гоуст, разворачиваясь и направляясь к тренировочному полю с такой скоростью, что Джону пришлось почти бежать, чтобы не отстать.
Так началось знакомство, которое впоследствии превратится — при определённой доле удачи, крепких нервов и общей склонности к самоубийственным авантюрам — в одну из самых легендарных боевых связок во всём подразделении. Но в тот момент, пока Джон трусцой семенил за молчаливым капралом в балаклаве, ни о какой легендарности речи не шло — были только грязь, холод и полное непонимание, во что он ввязался.
Первое настоящее испытание состоялось в тот же день, ближе к вечеру, на полосе препятствий, которую местные острословы прозвали «Мясорубкой» — за характерную особенность оставлять новобранцев в состоянии, близком к фаршу.
— Правило первое, — объявил Гоуст перед строем из полудюжины кандидатов, — на этой полосе умирают амбиции. Правило второе — если тебя стошнит, не останавливайся, беги дальше, тошнота твоей семье медаль не принесёт.
Джон, стоявший в строю рядом с крепким парнем по фамилии Прайс — не тем самым легендарным Прайсом, а просто однофамильцем, судьба порой любит такие шутки, — обменялся с соседом нервным взглядом.
— Он всегда такой весёлый? — прошептал Джон одними губами.
— Говорят, до этого он был ещё мрачнее, — прошептал в ответ Прайс-однофамилец. — Так что радуйся, что застал его в хорошем настроении.
Полоса препятствий действительно оправдала свою кровожадную репутацию. Джон карабкался по канатам, ползал под колючей проволокой в холодной грязи, перепрыгивал через траншеи, наполненные водой сомнительной чистоты, и к середине маршрута уже искренне сомневался в правильности своего жизненного выбора.
Кульминация настала на последнем участке — стене высотой в добрых три метра, которую полагалось преодолеть без посторонней помощи, полностью полагаясь на собственную физическую подготовку.
Джон разбежался, прыгнул, ухватился за верхний край стены — и, к своему ужасу, почувствовал, как пальцы соскальзывают с мокрого от дождя бетона. Он рухнул обратно в грязь с глухим шлепком, вызвавшим у наблюдавших за упражнением инструкторов сдержанные смешки.
— Ну и как это выглядело со стороны? — раздался голос Гоуста прямо над ним — тот подошёл посмотреть на неудачную попытку с близкого расстояния, скрестив руки на груди.
— Как мыло, поскользнувшееся в ванной, — пробормотал Джон, отплёвываясь от грязи, попавшей ему в рот.
Гоуст замер на секунду, будто обдумывая услышанное, а потом хмыкнул — коротко, почти незаметно, но всё же хмыкнул, что для человека с репутацией ходячей ледяной глыбы было равносильно полноценному взрыву хохота.
— Мыло, — повторил он задумчиво. — Soap. Неплохо звучит, учитывая, как ловко ты сейчас проскользил мимо стены прямо лицом в грязь.
Так родилось прозвище, которое приклеится к Джону МакТавишу на всю его последующую карьеру, переживёт десятки операций, несколько сменившихся командиров и, чего уж там, саму его биографию — Соуп, мыло, парень, который в первый же день скользнул мордой в грязь на глазах у будущего боевого товарища.
— Отлично, — простонал Джон, поднимаясь на ноги и пытаясь отряхнуть безнадёжно испачканную форму, — теперь меня будут звать в честь чистящего средства до конца моих дней.
— Могло быть хуже, — заметил Гоуст, невозмутимо наблюдая за его попытками сохранить остатки достоинства. — В прошлом году у нас был парень, который на аналогичном упражнении так впечатляюще обделался от страха, что теперь его называют исключительно Подгузником. И это, поверь мне, куда менее почётное прозвище, чем твоё.
Джон представил себе бедолагу с таким прозвищем и решил, что, пожалуй, «Соуп» — не самый худший вариант, каким его могла наградить военная судьба.
Следующие недели превратились в бесконечную череду испытаний, каждое из которых, казалось, было специально придумано, чтобы проверить не столько физическую выносливость новобранцев, сколько их способность сохранять чувство юмора в максимально безрадостных обстоятельствах. Гоуст, к удивлению Джона, оказался куда более разговорчивым персонажем, чем показалось при первой встрече — просто разговорчивость его проявлялась исключительно в форме сухого, порой почти чёрного юмора, произносимого таким ровным, невозмутимым тоном, что новички далеко не сразу понимали, шутит он или говорит абсолютно серьёзно.
— Сегодня будем отрабатывать штурм здания, — объявил Гоуст однажды утром, раздавая группе новобранцев учебные макеты автоматов. — Правило простое: заходите быстро, стреляете точно, а если запутаетесь в комнатах — считайте, что уже мертвы, а ваши похороны организует лично сержант Кинси, который славится крайне экономным подходом к похоронным церемониям.
— А если мы просто заблудимся в собственных двух ногах? — спросил кто-то из строя, явно пытаясь пошутить.
— Тогда вас похоронят вместе с ногами, — невозмутимо ответил Гоуст, чем вызвал волну нервного смеха среди новобранцев, которые уже начинали привыкать к его специфическому чувству юмора.
Джон, надо признать, оказался единственным, кто регулярно рисковал отвечать Гоусту в той же манере, вместо того чтобы почтительно молчать, как делало большинство остальных кандидатов, справедливо опасавшихся гнева капрала. Именно эта дерзость, как ни странно, постепенно превратилась в основу их своеобразной дружбы — той специфической военной дружбы, что строится не на нежных словах, а на взаимных подколках и совместном преодолении абсурдных испытаний.
Особенно запомнился Джону случай на учениях по выживанию в холодных условиях, куда группу новобранцев отправили на трое суток в шотландские горы — местность, которую Джон, как коренной шотландец, теоретически должен был знать как свои пять пальцев, но которая на практике оказалась куда менее гостеприимной, чем воспоминания детства.
— Разведёшь костёр без спичек, зажигалки и любых современных приспособлений, — распорядился Гоуст, вручая Джону кусок кремня и что-то, отдалённо напоминающее огниво. — Классика жанра, дедовский метод, никаких поблажек современным неженкам.
Джон, гордившийся своими шотландскими корнями, самонадеянно взялся за дело, будучи убеждённым, что уж кто-кто, а он-то точно справится с разведением костра в родной шотландской глуши. Час спустя он всё ещё сидел над кучкой сырого хвороста, покрытый нарастающим слоем отчаяния и ледяного тумана, в то время как соседние группы новобранцев уже наслаждались теплом собственных костров.
— Проблемы, Соуп? — поинтересовался Гоуст, подходя с чашкой дымящегося чая, который, судя по всему, приготовил себе сам на собственном, значительно более успешном костре.
— Хворост сырой, — пробормотал Джон сквозь стучащие от холода зубы. — И кремень этот дурацкий тоже, кажется, бракованный попался.
— Или, — заметил Гоуст, присаживаясь на корточки рядом и с профессиональной невозмутимостью разглядывая жалкие остатки Джоновых стараний, — проблема в том, что великий шотландский горец, каким ты себя, судя по всему, считаешь, на самом деле вырос в пригороде Глазго и последний раз держал в руках кремень разве что на школьной экскурсии в исторический музей.
Джон открыл было рот для возмущённого возражения, но осёкся, поняв, что Гоуст, как это часто бывало, попал точно в цель.
— Ладно, показывай, как надо, великий эксперт по выживанию, — проворчал он, признавая поражение.
Следующие двадцать минут Гоуст, с той же характерной невозмутимостью, обучал его правильной технике разведения костра, попутно сопровождая каждое действие ироничными комментариями о «городских шотландцах, забывших родные традиции», которые Джон принимал с наигранной обидой, но в глубине души был искренне благодарен за терпение, которое капрал проявлял вопреки всей своей суровой репутации.
К концу трёхнедельного отборочного этапа из первоначальной дюжины кандидатов осталось только четверо, включая Джона — остальные либо отсеялись сами, не выдержав нагрузок, либо были отчислены инструкторами за неспособность соответствовать требованиям подразделения. На финальном построении, когда официально объявили о зачислении оставшихся кандидатов в состав действующих оперативников, Гоуст, вопреки обыкновению, подошёл к Джону лично, вместо привычного отстранённого кивка издалека.
— Поздравляю, Соуп, — сказал он, впервые за три недели протягивая руку для рукопожатия. — Добро пожаловать в клуб людей, регулярно рискующих жизнью за откровенно скромную зарплату.
Джон пожал протянутую руку, чувствуя странную смесь гордости и облегчения.
— Спасибо, Гоуст, — сказал он искренне. — Честно говоря, я думал, ты меня возненавидишь после того первого дня с грязью.
— Возненавидел бы, — согласился Гоуст с фирменной прямотой, — если бы ты сдался после первой неудачи. Но ты полез на ту стену снова, весь в грязи, с оскорблённым достоинством, но полез. Вот это и есть разница между теми, кто остаётся, и теми, кто уходит домой к маме плакаться в подушку.
Джон улыбнулся, понимая, что это, пожалуй, самый тёплый комплимент, какой он вообще мог услышать от человека, чьё чувство юмора балансировало где-то на грани между сарказмом и настоящей заботой, тщательно спрятанной под слоями чёрного юмора и неизменной балаклавы.
— Кстати, — добавил Гоуст, уже разворачиваясь, чтобы уйти, — в следующий раз, когда будешь штурмовать стену, постарайся не издавать звуков, будто разделываешь рыбу. Слышно было на весь полигон.
— Учту, капрал, — отозвался Джон, отдавая честь с преувеличенной торжественностью, за что немедленно получил в ответ характерный жест Гоуста, означавший нечто среднее между «отвали» и «неплохая попытка, парень».
Так началась история дружбы, которая пройдёт через десятки совместных операций, бесчисленные шутки на грани фола и взаимовыручку, о которой оба, разумеется, никогда не станут говорить вслух прямыми словами — потому что в мире, где они оба выбрали служить, эмоции полагается прятать за иронией, а искреннюю привязанность демонстрировать исключительно через едкие подколки и готовность прикрыть спину в самый неподходящий момент.
