Фанфик по мотивам серии Call of Duty: Modern Warfare.
Радиомолчание объявили за три часа до рассвета, когда разведка засекла активность на соседних частотах — судя по всему, местные боевики каким-то образом раздобыли сканер, способный перехватывать военные переговоры на стандартных каналах НАТО. Приказ поступил простой и недвусмысленный: полное радиомолчание до завершения операции, любая связь — только визуальными сигналами или, в крайнем случае, лично, если позиции позволяют.
Для капитана Прайса и Саймона Райли, известного большинству сослуживцев исключительно под позывным Гоуст, это означало одно — ближайшие шесть часов ожидания на позиции наблюдения, разбитой на крыше полуразрушенного четырёхэтажного здания где-то на окраине безымянного города, придётся провести практически в полной тишине, поскольку даже редкие переговоры шёпотом создавали риск демаскировки позиции.
Прайс расположился у южного края крыши, откуда открывался наилучший обзор на перекрёсток, где, по данным разведки, должна была пройти колонна с интересующим их грузом. Гоуст занял противоположный угол, откуда простреливался запасной маршрут отхода, на случай если основной план пойдёт не так, как задумывалось.
Первые два часа прошли в абсолютном, профессиональном молчании — оба оперативника привыкли к подобным долгим часам напряжённого, но внешне бездеятельного ожидания, составляющим, пожалуй, девяносто процентов всей работы спецподразделений, вопреки распространённому киношному представлению о непрерывном экшене.
Именно Прайс первым нарушил затянувшуюся тишину, приблизившись к позиции Гоуста медленным, бесшумным движением, отработанным десятилетиями полевого опыта.
— Как обзор с твоей стороны? — спросил он тихим, едва слышным шёпотом, устраиваясь рядом на корточках.
— Чисто, — так же тихо ответил Гоуст, не отрывая взгляда от прицела снайперской винтовки. — Патруль прошёл минут двадцать назад, дальше пусто.
Прайс кивнул, доставая из внутреннего кармана разгрузки потрёпанную фляжку — привычный ритуал долгих ночных дежурств, неизменно сопровождавший капитана на протяжении всей его богатой оперативной карьеры.
— Будешь? — предложил он, протягивая фляжку напарнику.
Гоуст на мгновение отвлёкся от прицела, покосившись на протянутую фляжку из-под балаклавы, скрывавшей его лицо даже здесь, на пустынной крыше, вдали от посторонних глаз.
— Не сейчас, — отказался он тихо. — На посту не пью, сам знаешь мои правила.
— Похвальная дисциплина, — усмехнулся Прайс, делая небольшой глоток и пряча фляжку обратно. — Хотя, признаться, за все эти годы совместной службы я так и не видел тебя пьющим вообще где-либо, даже на базе.
Гоуст ничего не ответил, продолжая методично сканировать взглядом прилегающую территорию сквозь оптический прицел, и в этом молчании Прайс безошибочно распознал знакомый, привычный уход от личной темы, свойственный подчинённому на протяжении всего времени их совместной службы.
— Знаешь, — произнёс капитан спустя минуту задумчивого молчания, — за столько лет я так толком и не видел твоего лица без этой чёртовой балаклавы.
— Так было задумано, — коротко отозвался Гоуст, не отрываясь от наблюдения.
— Не спрашиваю причину, — уточнил Прайс, поднимая руки в примирительном жесте, — у каждого свои резоны. Просто отмечаю факт.
Повисла очередная долгая пауза, нарушаемая лишь отдалёнными звуками ночного города — где-то залаяла собака, проехала машина, донёсся приглушённый звук работающего генератора из соседнего квартала.
— Однажды расскажу, — неожиданно произнёс Гоуст, всё так же не отрывая взгляда от прицела, но в его тихом голосе прозвучала непривычная нотка искренности, обычно тщательно скрываемая за профессиональной сдержанностью. — Не сейчас. Возможно, не здесь. Но однажды.
Прайс, удивлённый подобной неожиданной откровенностью со стороны обычно крайне закрытого подчинённого, лишь молча кивнул, не желая давить излишними расспросами на явно непростую для собеседника тему.
— Дело твоё, — сказал он просто. — Торопить не буду. Я сам не любитель ворошить прошлое почём зря.
— А у тебя оно богатое, прошлое-то, — заметил Гоуст с едва уловимой, но всё же различимой ноткой уважения в голосе. — Слышал байки о твоих операциях ещё с холодной войны.
Прайс усмехнулся, устраиваясь поудобнее на холодном бетоне крыши, готовясь скоротать очередной час ожидания за неспешным, приглушённым разговором.
— Не всё из этих баек — чистая правда, — заметил он. — Но кое-что действительно было. Достаточно, чтобы иногда, знаешь, по ночам вспоминать не самые приятные моменты собственной карьеры.
— У всех нас найдётся подобный багаж, — тихо отозвался Гоуст.
— У тебя тоже, полагаю, — не удержался Прайс от осторожного, ненавязчивого вопроса, прекрасно понимая деликатность подобной темы применительно к обычно крайне сдержанному напарнику.
Гоуст замолчал на несколько долгих секунд, продолжая сканировать прицелом пустынную улицу внизу, прежде чем всё же ответить — коротко, но с той степенью откровенности, какую капитан нечасто слышал от него за годы совместной службы.
— Семью потерял давно, — произнёс он глухо. — Не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что вина в этом лежит не только на врагах, но и кое на ком из ближайших родственников. С тех пор предпочитаю не привязываться слишком сильно ни к чему, кроме миссии да ближайших боевых товарищей.
Прайс, услышав эту скупую, но по-своему исчерпывающую исповедь, понимающе кивнул, не пытаясь давить дальнейшими расспросами на явно болезненную для собеседника тему.
— Оттого и маска? — уточнил он мягко.
— Отчасти, — признал Гоуст. — Проще быть Гоустом, чем тем человеком, которым я был раньше. Призрак не привязан к прошлому так, как привязан живой человек с именем да лицом.
Слова эти, произнесённые тихим, почти безразличным тоном, тем не менее несли в себе глубину пережитой личной трагедии, о которой Прайс, при всём богатом опыте общения с самыми разными людьми за долгие годы военной карьеры, мог лишь смутно догадываться, не решаясь настаивать на более подробных откровениях.
— Знаешь, — сказал капитан после продолжительной паузы, — а ведь Соуп тоже переживает похожее, только выражает это совершенно иначе, чем ты.
— Заметил, — коротко отозвался Гоуст с едва уловимой, тёплой ноткой в голосе, обычно приберегаемой исключительно для упоминаний о молодом шотландском сержанте, вопреки собственной сдержанности успевшем стать для Гоуста кем-то вроде младшего брата по оружию за прошедшие месяцы совместных операций. — Парень слишком много болтает да слишком часто шутит, когда на самом деле хочет спрятать тревогу.
— А ты, значит, наоборот — молчишь, когда на самом деле тревожишься, — заметил Прайс с лёгкой, понимающей усмешкой.
— Каждому своя тактика выживания, — пожал плечами Гоуст, впервые за весь разговор позволив себе едва уловимую нотку сухого юмора.
Тишину вновь нарушил отдалённый звук проезжающей внизу машины, заставивший обоих оперативников мгновенно вернуться к профессиональной бдительности, внимательно отслеживая маршрут проезжающего автомобиля, прежде чем убедиться в отсутствии непосредственной угрозы и вернуться к прерванному разговору.
— Думаешь, справимся сегодня без проблем? — спросил Гоуст, вновь занимая позицию у прицела винтовки.
— Как обычно, — философски отозвался Прайс. — План продержится ровно до первого выстрела, а дальше уже будем импровизировать по ситуации, как делали это уже сотню раз прежде.
— Обнадёживающая философия, — усмехнулся Гоуст.
— Единственная рабочая философия в нашем деле, — уточнил капитан. — Кто слишком полагается на идеальный план, обычно первым и погибает, когда реальность неизбежно вносит собственные коррективы.
Разговор их вновь прервался, на этот раз надолго, — оба вернулись к профессиональному наблюдению за прилегающей территорией, изредка обмениваясь лишь короткими условными жестами, отработанными годами совместной службы, не требующими лишних слов даже в моменты, когда радиосвязь оставалась бы доступной.
Спустя примерно час подобного сосредоточенного молчания Гоуст неожиданно вновь заговорил первым, что случалось с ним крайне редко за всё время их знакомства.
— Прайс, — произнёс он тихо, не отрываясь от прицела, — а тебе никогда не приходило в голову уйти? Ну, из всего этого, — он неопределённо повёл стволом винтовки, будто охватывая этим жестом всю тяжесть их профессии в целом.
Капитан задумался над этим неожиданным вопросом дольше обычного, явно взвешивая честный ответ.
— Приходило, — признался он наконец. — Особенно после особенно тяжёлых операций, особенно после потери близких боевых товарищей. Но потом всегда осознавал — не создан я, видимо, для тихой пенсионной жизни где-нибудь в загородном коттедже с розовым садом.
— А ради чего продолжаешь тогда, если не секрет? — уточнил Гоуст с непривычной для себя философской настойчивостью.
Прайс долго молчал, обдумывая ответ, прежде чем произнести его вслух с той спокойной, выстраданной уверенностью, что приходит лишь после десятилетий службы, полной как триумфов, так и горьких потерь.
— Ради тех, кто рядом со мной сейчас, — сказал он просто. — Ради тебя, ради Соупа, ради остальных парней отряда. Пока есть люди, которых стоит защищать плечом к плечу, само дело обретает смысл, выходящий далеко за рамки простого выполнения приказов сверху.
Гоуст, услышав этот ответ, медленно кивнул, явно найдя в словах капитана нечто резонирующее с его собственными, куда менее охотно озвучиваемыми мотивами продолжения службы.
— Пожалуй, соглашусь с подобной философией, — произнёс он тихо. — Хотя сформулировать так же красноречиво самостоятельно вряд ли бы сумел.
— Тебе это и не нужно, — заметил Прайс с лёгкой, дружеской усмешкой. — У каждого свой способ выражать подобные вещи. Ты предпочитаешь действия словам, а я, видимо, с возрастом становлюсь излишне болтливым философом.
Разговор их прервался окончательно, когда наконец на горизонте, чуть раньше запланированного графика, показались фары приближающейся колонны машин — та самая цель, ради которой оба оперативника провели долгие часы напряжённого ожидания на холодной крыше полуразрушенного здания.
— Началось, — коротко произнёс Гоуст, мгновенно возвращаясь к полной боевой собранности, вся недавняя философская задумчивость испарилась без следа перед лицом непосредственной оперативной задачи.
— Началось, — эхом откликнулся Прайс, занимая собственную боевую позицию с той же профессиональной сосредоточенностью, что отличала его на протяжении всей долгой, богатой на испытания военной карьеры.
Следующие двадцать минут прошли в напряжённой, слаженной работе — визуальными сигналами координируя действия друг друга в условиях вынужденного радиомолчания, оба оперативника с ювелирной точностью выполнили поставленную задачу, обеспечив успешный перехват необходимого груза без единого выстрела, благодаря безупречному взаимодействию, отточенному не только долгими годами совместных операций, но и, как ни странно, тем самым неожиданно откровенным разговором, состоявшимся между ними этой долгой, напряжённой ночью.
Когда операция была окончательно завершена, а радиомолчание наконец официально снято по прибытии эвакуационного вертолёта, Прайс, уже поднимаясь на борт, обернулся к молчаливо следующему рядом Гоусту с характерной, чуть усталой, но искренне тёплой улыбкой.
— Хороший был разговор, — заметил он, перекрикивая шум винтов. — Давно так откровенно ни с кем не общался.
Гоуст, застёгивая ремень безопасности на соседнем сиденье, лишь коротко кивнул, но по особому, чуть смягчившемуся выражению его обычно непроницаемых глаз, различимому даже сквозь прорези тёмных очков, Прайс безошибочно понял — этот неожиданный ночной разговор без привычной рации, вынужденно откровенный из-за отсутствия иных способов скоротать долгие часы ожидания, значил для обычно крайне закрытого напарника куда больше, чем тот готов был признать вслух.
— Как-нибудь повторим, — произнёс Гоуст тихо, почти неслышно за гулом вертолётных винтов, но капитан, обладавший многолетним опытом улавливать самые тихие нюансы солдатской откровенности, прекрасно расслышал эти слова, восприняв их как самое искреннее проявление доверия, на какое вообще был способен человек, давно привыкший скрывать собственную уязвимость за непроницаемой чёрно-белой маской черепа.
— Договорились, — коротко ответил Прайс, устраиваясь поудобнее для долгого обратного перелёта на базу, зная теперь наверняка — какими бы трудными ни оказывались предстоящие операции, за плечами у него надёжный, преданный соратник, готовый в критический момент не только прикрыть спину меткой стрельбой, но и разделить, пусть изредка, тяжесть накопившихся за долгие годы службы невысказанных переживаний, которые иначе так и остались бы навсегда погребёнными под непроницаемой профессиональной броней двух закалённых, но всё же по-человечески уязвимых воинов.
