У меня умерла собака. Пятнадцать лет она встречала меня у двери, скребла лапой линолеум и дышала мне в колени, когда я приходил с работы мертвым. Я закрылся в ванной, пустил воду, чтобы шум заглушал звуки, сел на край чугунной ванны и только начал по-настоящему, по-детски всхлипывать, давясь соплями и жалостью к себе, как за стеной включился перфоратор.
Тра-та-та. Тра-та-та.
Ровно в такт моему рвущемуся сердцу, с короткими, издевательскими паузами. Звук вгрызается в виски, он вибрирует в зубах, заполняя собой всё пространство крошечной ванной. Я стучу костяшками пальцев по трубе отопления — гулко, отчаянно. Он не слышит. Я ору в стену, срывая голосовые связки, пытаясь перекричать этот металлический визг. Он делает паузу, ждет, пока я судорожно вдохну холодный воздух, и бьет снова — длинно, вибрирующе, прямо в мой висок.
Теперь я плачу под индустриальный бит. Мое горе стало очень ритмичным, в нем появился четкий, долбящий грув, который отбивает такт по моим нервам. Я смотрю на свое красное, мокрое лицо в зеркале над раковиной. Из зеркала на меня смотрит тридцативосьмилетний мужик, который воет в ванной, пока какой-то мудак делает ремонт.
Я выключаю воду. Вытираю лицо жестким полотенцем, оставляя на щеках красные полосы. Выхожу из ванной, завариваю чай и жду, когда он закончит. Он закончил только через два часа. В квартире стояла идеальная, звенящая тишина, в которой было слышно, как капает кран на кухне и как у меня внутри окончательно что-то сломалось, превратившись в такую же сухую пыль, как та, что осела на мебели после его работы.
