Глава первая, в которой почтовый ящик чихает
В городе Синебрюхове, где крыши домов были выкрашены в цвет грозовой тучи, а тротуары по утрам пахли свежими оладьями, жил мальчик по имени Тимофей. Тимофей был коллекционером. Но не марок, не фантиков и даже не редких жуков в спичечных коробках. Тимофей коллекционировал звуки.
У него была специальная жестяная коробка из-под леденцов «Монпансье», в которой лежали: скрип старой калитки на соседской даче, хруст первого осеннего яблока, звон трамвая, который вот-вот уедет, и писк сонного комара. Каждый вечер перед сном Тимофей открывал коробку, доставал звуки, перекатывал их в ладонях и слушал. Это было его главное сокровище.
В то утро Тимофей сидел на крыльце своего дома и пытался поймать звук капели. Капель была хитрая: она падала с ржавого желоба не равномерно, а с подвохом. Кап… пауза… кап-кап… длинная пауза… ПЛЮХ!
— Есть! — прошептал Тимофей и аккуратно, двумя пальцами, положил в коробку круглый, как горошина, звук «ПЛЮХ».
Вдруг за его спиной раздалось громкое: — АПЧХИ!
Звук был такой мощный, что с крыльца слетела крошечная щепка, а коллекция звуков в коробке жалобно зазвенела. Тимофей обернулся. Позади него стоял их старый почтовый ящик. Он висел на калитке уже лет пятьдесят, был выкрашен в синий цвет, а на его боку кто-то давно нарисовал веселую, но слегка облупившуюся ворону.
Почтовый ящик снова набрал в грудь воздуха и чихнул еще раз: — АПЧХИ-КОНВЕРТ!
Из его металлической пасти, прямо на каменную дорожку, вылетел белый прямоугольник.
Тимофей замер. Во-первых, ящик был заперт на большой висячий замок, ключ от которого бабушка хранила в комоде под стопкой наволочек. Во-вторых, в ящик уже неделю никто ничего не клал, потому что все письма теперь приходили на папин телефон в виде пиликающих значков.
Тимофей подошел к письму. Оно было теплым. Не просто нагретым на солнце, а живым, словно его только что вытащили из-под мышки. На конверте не было ни марок, ни штемпелей. Вместо адреса было написано крупными, прыгающими буквами:
Кому: Тому, кто слышит, как зевает луна. От кого: От того, кто живет за углом вчерашнего дня.
Тимофей осторожно перевернул конверт. Сургучной печати не было. Вместо нее конверт был заклеен настоящей, жужжащей пчелой. Пчела посмотрела на мальчика сонными глазами, пожужжала басом и снова спрятала голову под прозрачное крыло, продолжая держать лапками края бумаги.
— Спасибо, — шепнул Тимофей пчеле и аккуратно взял письмо.
Пчела не проснулась. Тимофей принес находку на крыльцо, усадил рядом свою коллекцию звуков и задумался. Он знал, как зевает луна. Прошлым летом они с папой ночевали в палатке у реки. В три часа ночи луна закатилась за тучу, и Тимофей отчетливо услышал долгий, протяжный, серебристый зевок.
Значит, письмо пришло к нему. Но кто живет за углом вчерашнего дня? Вчера был вторник. За углом вторника, по логике, должна быть среда. Но среда — это просто название, за ней никто не живет.
Тимофей поднес письмо к уху. Внутри что-то тихонько шуршало, как сухие листья.
— Вскроем? — спросил он у спящей пчелы.
Пчела во сне дернула лапкой, что, видимо, означало согласие. Тимофей аккуратно отклеил конверт. Внутри оказался не лист бумаги, а сложенный вчетверо кусок настоящего, чуть влажного тумана. А на тумане чернилами из черничного сока было выведено:
«Здравствуй, Тимофей! Пишет тебе Главный Распорядитель Запутанных Дорог, Хранитель Потерянных Носков и Поэт Понедельничной Радуги. Имя мое слишком длинное для одного конверта, поэтому можешь звать меня просто — дядюшка Шорох. У меня случилась Великая Неловкость. Мой главный рабочий инструмент, Беззвучный Фонарь, потерял голос. Совсем. Он светит исправно, даже слишком ярко, но при этом издает абсолютную, звенящую тишину. А какой же я Хранитель Потерянных Носков, если не могу посвистеть в темноте, подзывая одинокие носки из-под дивана? Я слышал (мои уши устроены так, что слышат даже то, как растет трава в чужих снах), что у тебя есть звук «ПЛЮХ». Очень редкий, утренний, с хорошим эхом. Одолжи мне его до следующей среды? Я верну его с процентами — добавлю звук чихания северного сияния и скрип шагающего по мху времени. Если согласен, просто положи «ПЛЮХ» на крыльцо. Мой курьер заберет. Твой (надеюсь) друг, дядюшка Шорох».
Тимофей перечитал письмо трижды.
— Ну и дела, — сказал он вслух.
С одной стороны, отдавать звук из коллекции было жалко. «ПЛЮХ» был редким, утренним, его не поймаешь просто так. С другой стороны, Тимофею ужасно хотелось узнать, как чихает северное сияние. И потом, кто-то, кто живет за углом вчерашнего дня, попал в беду.
Тимофей открыл жестяную коробку. Звук «ПЛЮХ» лежал на самом дне, тускло поблескивая, как капля ртути. Мальчик взял его двумя пальцами. Звук был тяжелым и прохладным.
— Я скоро, — пообещал Тимофей остальным звукам. — Никому не разбегаться.
Он вынес «ПЛЮХ» на крыльцо, положил на самую середину старой деревянной доски и вернулся в дом, спрятавшись за штору в прихожей.
Глава вторая, в которой прибывает спецдоставка
Ждать пришлось недолго. Ровно в ту секунду, когда секундная стрелка на старых часах в гостиной сделала «тик», на улице что-то зашуршало.
Сначала по дорожке покатился туман. Он не стелился по земле, а именно катился, как большой клубок пыльной пряжи. Из тумана высунулась голова. Это была не собака, не кошка и даже не соседский кот Барсик, который умел открывать форточки. Это была Мышь. Но какая! Она была размером с небольшую таксу, носила крошечный твидовый жилет в клеточку, на носу у нее сидело пенсне на золотой цепочке, а в зубах она сжимала дирижерскую палочку.
Мышь подбежала к крыльцу, ловко выплюнула палочку, достала из жилетного кармана блокнотик, послюнявила карандаш и строго сказала: — Так. Заказ на имя дядюшки Шороха. Звук «ПЛЮХ», утренний, одна штука.
Она внимательно посмотрела на каплю звука, лежащую на доске. — Соответствует. Упаковка — доска сосновая, одна штука. Тоже соответствует. Распишитесь в получении.
Мышь достала из другого кармана маленький планшет. На экране планшета светилась одна большая зеленая кнопка. Мышь нажала на нее дирижерской палочкой. Кнопка издала звук лопающегося мыльного пузыря. — Отлично, — кивнула Мышь. — Теперь погрузка.
Она снова взяла палочку, взмахнула ею, и звук «ПЛЮХ» послушно оторвался от доски, превратился в аккуратный светящийся шарик и нырнул мышке за пазуху, прямо в жилетный карман.
— Служба курьерской доставки «Ветер-в-полете»! — важно пискнула Мышь, поправила пенсне и, не оборачиваясь, пошагала прямо в кусты сирени.
Но самое удивительное случилось потом. Мышь сделала шаг, другой, а потом просто растворилась в воздухе. Сирень даже не шелохнулась.
Тимофей выбежал на крыльцо. На доске, где только что лежал «ПЛЮХ», теперь лежал другой шарик. Он был темно-синим, с фиолетовыми краями, и от него пахло морозом и озоном. Тимофей осторожно дотронулся до него пальцем.
И тут же над его головой, прямо в ясном синем небе, вспыхнули зеленые полосы. Они переливались, дрожали, и от них исходил звук, похожий на то, как если бы великан очень осторожно чихал в огромный шелковый платок.
— АП-ПЧХИ-И-И… — нежно протянуло северное сияние.
Тимофей схватил синий шарик и бросился в дом. — Получилось! — закричал он, роняя жестяную коробку. — Оно чихает!
Звуки из коробки рассыпались по полу. Скрип калитки закатился под диван, хруст яблока укатился к миске кота, а звон трамвая застрял в складках ковра. Тимофею было не до них. Он положил подарок дядюшки Шороха на полку. Шарик тихонько гудел.
Весь день Тимофей думал о дядюшке Шорохе. Кто он? Где находится этот угол вчерашнего дня? И главное — зачем ему понадобился именно «ПЛЮХ»?
Вечером, когда бабушка мыла посуду, а папа читал газету, Тимофей подошел к календарю. Он оторвал вчерашний листок — вторник. На обратной стороне листка, как и на всех листках, была напечатана какая-то ерунда про пользу кефира.
Тимофей задумчиво покрутил бумажку в руках. Угол вчерашнего дня…
— Ба, — спросил он, — а где живет вторник, когда среда его прогоняет? — В архиве, на верхней полке памяти, — не отрываясь от тарелки, ответила бабушка. — Там же, где живет твое прошлогоднее желание найти под елкой живого динозавра. Не мешай, у меня уха убегает.
Тимофей вернулся в свою комнату. Он взял листок вторника, сложил его вчетверо, потом еще раз. Получился маленький плотный уголок. Мальчик подошел к стене, на которой висела карта мира, и аккуратно вставил сложенный листок в щель между обоями и плинтусом.
Листок вошел легко. Тимофей надавил чуть сильнее. И вдруг обои в этом месте стали прозрачными, как мутное стекло. За ними была не соседская комната и не улица. Там была лестница. Она вела вниз, в темноту, и освещалась единственным фонарем, который висел под самым потолком. Фонарь светил ослепительно ярко, но при этом не издавал ни единого звука. Вокруг него в абсолютной тишине кружилась пыль.
Глава третья, в которой лестница скрипит стихами
Тимофей оглянулся. Бабушка на кухне громыхала крышкой — отличный отвлекающий маневр. Папа перевернул страницу — шуршание бумаги надежно скрывало любой шум.
Тимофей просунул голову в дыру в обоях. Пахнуло старой бумагой, сухими грибами и почему-то немного жженым сахаром. Он подтянулся на руках, перекинул ноги через край и спрыгнул на первую ступеньку.
Лестница тут же возмущенно заскрипела: — Ох! Ох! Ох! Кто по мне Шагами — топ? Я скриплю Стихами, чтоб Ты услышал Каждый шаг! Осторожней, Я — чердак!
— Простите, — шепнул Тимофей. — Я очень тихо.
— «Тихо» не считается! — проскрипела лестница. — В моем деле важна рифма! Если шагнул — изволь зарифмоваться!
Тимофей понял правила. Он поставил ногу на вторую ступеньку и сказал: — Я Тимофей, Иду за звуком, Чтобы Шороху Помочь. Прогони Свою ты скуку, Прогони Смолу-прочь-ночь!
Лестница довольно крякнула: — Годится! Иди, поэт. Только не наступай на тринадцатую ступеньку, она сегодня не в духе, сочиняет трагедию, может уронить.
Тимофей спускался, бормоча под нос рифмы. Пятая ступенька была мягкой и пахла пылью, шестая — холодной и пахла камнем, а девятая ступенька вдруг чихнула прямо ему в кроссовок.
— Будь здоров, — машинально сказал Тимофей. — Спасибо, — буркнула ступенька. — Апчхи. Кажется, я простыла. Здесь внизу слишком сыро для моих деревянных суставов.
Наконец лестница закончилась. Тимофей спрыгнул на пол и огляделся.
Он оказался в огромном зале. Стены зала были сделаны из старых, пожелтевших газет. Из них торчали ручки от зонтиков, велосипедные спицы и пустые бутылки из-под лимонада «Буратино». Потолок был затянут рыболовными сетями, в которых запутались не рыбы, а сны — они светились бледным светом и тихонько посапывали.
А посередине зала стоял письменный стол размером с автобус. За столом, подперев щеку лапой, сидел огромный Барсук в бархатной мантии. Это и был дядюшка Шорох. Его мордочка была седой от бумажной пыли, а на кончике носа сидели очки с линзами, как у телескопа.
Перед Барсуком лежала раскрытая книга. Он водил по строчкам огромным гусиным пером, макая его в чернильницу, сделанную из перевернутого уличного фонаря.
— Явился, — не поднимая головы, пробасил дядюшка Шорох. — Я уж думал, Мышь-курьер перепутала адрес и отдала «ПЛЮХ» какому-нибудь сантехнику. У них «плюхи» — профессиональное. Садись, не топчись, у меня от твоего топота ямб сбивается.
Тимофей подошел ближе. — Вот, — сказал он и протянул синий шарик. — Это вам. Оттуда.
Дядюшка Шорох надел на нос второе пенсне поверх первого, взял шарик, поднес к уху и блаженно зажмурился. — АП-ПЧХИ-И-И… — нежно пропело северное сияние внутри. — Какая точность тембра! Какое послевкусие озона! Тимофей, ты спас Поэзию Понедельника!
Он достал из-под стола большую банку с надписью «Варенье из одуванчиков, прошлогоднее». Открыл крышку и аккуратно положил туда синий шарик. Банка тут же засветилась мягким зеленым светом.
— Теперь я снова могу работать, — сказал Барсук, вытирая лапой выступившую от умиления слезу. — Без посвиста в Беззвучном Фонаре у меня носки путаются. Левый носок от правого не отличить, они же в темноте все на одно лицо! Начинается хаос. А хаос, мальчик мой, — это самый скверный вид поэзии. В нем нет рифмы.
— А зачем вам «ПЛЮХ»? — осмелился спросить Тимофей. — Вы же Хранитель Потерянных Носков.
Дядюшка Шорох тяжело вздохнул, отчего со стола взлетело облако пыли, принявшее форму кита. — Эх, молодежь… Все думают, что носки теряются просто так. На самом деле, Тимофей, носки — это самые пугливые существа на свете. Они боятся громких звуков. Если на кухне упадет крышка от кастрюли — БАЦ! — носок мгновенно сворачивается в трубочку и проваливается в четвертое измерение, которое находится за плинтусом.
А «ПЛЮХ» — это звук-предатель. Он тихий, но у него есть эхо. Когда «ПЛЮХ» падает в воду, он говорит: «Плюх… люх… юх…». И этот последний, затихающий «юх» звучит точь-в-точь как зевок. Носок слышит его, думает, что это зевает луна (а когда зевает луна, всем положено спать), расслабляется, вытягивается… И тут я, — дядюшка Шорох приосанился и достал из кармана мантии маленький медный свисток, — я подкрадываюсь и ка-а-ак свистну! Носок от неожиданности прыгает прямо мне в лапу. Без твоего «ПЛЮХ» моя статистика упала на сорок процентов. В прачечных города начался бунт.
— Понятно, — кивнул Тимофей. — А можно посмотреть на Беззвучный Фонарь?
— Отчего же нельзя? — Барсук тяжело поднялся. — Пойдем. Он у меня в отделе «Забытых обещаний» стоит. Там самое сырое место, идеальное для фонарей.
Глава четвертая, в которой время пахнет ванилью
Они прошли мимо стеллажей, на которых стояли банки с надписью «Слезы радости, неразбавленные», коробки с «Вчерашними новостями, которые так и не прочитали» и мешки с «Ненайденными перчатками» (их было так много, что дядюшка Шорох связывал их по одной, получая бесконечные шерстяные змеи).
За стеллажами оказалась тяжелая дубовая дверь. Дядюшка Шорох достал из кармана связку ключей, на которой висел брелок в виде улыбающейся тучки, и открыл замок.
В комнате было темно. Только в самом центре, на трехногой табуретке, стоял фонарь. Он был похож на старинный корабельный, только сделан не из меди, а из толстого, как стекло, застывшего меда. Внутри фонаря метался яркий желтый свет.
Дядюшка Шорох подошел к нему и ласково похлопал по боку. — Ну, здравствуй, голубчик. Не скучал?
Фонарь в ответ вспыхнул так ярко, что на стенах заплясали тени динозавров. Но звука не было. Вообще. В комнате стояла такая тишина, что Тимофей услышал, как у него в ухе пульсирует кровь.
— Видал? — грустно сказал Барсук. — Светит, а посвистеть не может. Голос пропал. Я его и ругал, и уговаривал, и «Марш авиаторов» насвистывал — молчит.
— А когда он потерял голос? — спросил Тимофей. — В прошлый четверг. Ровно в тот момент, когда наверху, в твоем мире, кто-то выключил телевизор на рекламе. Знаешь, там, где поют «Тра-ля-ля, мы купили пылесос!». Фонарь как раз на этой ноте «ля» поперхнулся и с тех пор немой.
Тимофей обошел фонарь кругом. Он был очень красивый, но выглядел обиженным. — Дядюшка Шорох, — сказал мальчик. — А можно я попробую? У меня в коллекции есть звук выключающегося телевизора. И там как раз есть эта нота «ля».
Барсук с сомнением посмотрел на Тимофея. — Бесполезно, мальчик. Я Хранитель Потерянных Носков, я знаю толк в пропажах. Голос Фонаря нельзя просто вернуть, его нужно перекричать. А твой звук выключающегося телевизора — он же тихий, интеллигентный. Он скажет «клик» и исчезнет.
— А мы его не просто включим, — хитро прищурился Тимофей. — Мы его поставим на повтор.
Он открыл свою жестяную коробку. Остальные звуки, почувствовав, что сейчас будет дело, притихли. Тимофей достал звук «КЛИК-ТРА-ЛЯ-ЛЯ-ПЫЛЕСОС». Он был колючим и пах озоном, как воздух после грозы.
— Отойдите, — скомандовал Тимофей.
Он подошел к медовому фонарю, набрал в грудь побольше воздуха, словно собирался нырять, и бросил звук прямо в стекло.
Звук ударился о мед и прилип. Тимофей щелкнул пальцами. — Повтор!
«КЛИК! Тра-ля-ля, мы купили пылесос! КЛИК! Тра-ля-ля, мы купили пылесос!»
Сначала ничего не происходило. Фонарь светил так же ярко и упрямо молчал. Но Тимофей не сдавался. Он щелкал пальцами все быстрее, заставляя звук крутиться внутри фонаря.
КЛИК! Тра-ля-ля! КЛИК! Тра-ля-ля!
Внутри медового стекла начало что-то бурлить. Свет стал пульсировать в такт рекламе. КЛИК! Тра-ля-ля! КЛИК! Тра-ля-ля!
И вдруг из носика фонаря вырвался тонкий, пронзительный свист. — ФИУУУУ! — сказал Фонарь.
Дядюшка Шорох подскочил на месте. — Получилось! Он сказал «Фиу»! Это почти «Тра-ля-ля»! Давай еще!
Тимофей щелкал пальцами как заведенный. КЛИК! Тра-ля-ля! КЛИК! Тра-ля-ля!
Фонарь разошелся не на шутку. Он начал подпрыгивать на табуретке. — ФИУ-ФИУ! — свистел он. — КЛИК! Тра-ля-ля!
От его прыжков табуретка треснула. Фонарь рухнул на пол. Медовая оболочка с громким «ДЗЫНЬ!» раскололась на две половинки.
Внутри, на медовом донышке, сидел крошечный, не больше комара, человечек в кепке. Он сидел, обхватив колени руками, и испуганно моргал.
— Свободен! — закричал дядюшка Шорох, хватая человечка пинцетом для сахара и поднося к уху. — Свисти, дружище!
Человечек прочистил горло, откашлялся и тоненько, но очень звонко свистнул. Звук получился такой чистый, что все банки с вареньем на полках зазвенели в ответ.
— Ура! — закричал Барсук. — Тимофей, ты гений! Ты починил Хранителя Потерянных Носков!
Человечек-свисток выбрался из пинцета, поклонился Тимофею и юркнул обратно в фонарь. Дядюшка Шорох быстро склеил медовые половинки языком (клей у Хранителей всегда под рукой).
— За такую услугу, — торжественно сказал Барсук, вытирая пот со лба, — полагается награда. Что ты хочешь, мальчик? Мешок потерянных пятирублевых монет? Банку снов про каникулы? Или, может, вечный запас звука «ПЛЮХ»?
Тимофей посмотрел на свою коробку. Она казалась такой пустой без утренней капли. — Верните мне «ПЛЮХ», — попросил он. — Пожалуйста. И… можно мне посмотреть на угол вчерашнего дня?
Глава пятая, в которой вторник пахнет мандаринами
Дядюшка Шорох хитро улыбнулся, отчего его усы встопорщились, как велосипедный руль. — Угол вчерашнего дня — это не место, Тимофей. Это состояние. Пошли.
Они вышли из комнаты с фонарем и направились к той самой лестнице, по которой Тимофей спустился. Но теперь лестница вела не вверх, к обоям, а вбок, в стену из старых газет.
Дядюшка Шорох подошел к листку календаря, который Тимофей вставил в щель, и аккуратно его вынул. — Вторник, значит, — пробормотал он, разворачивая бумажку. — Так-так… О, тут про кефир. Не люблю кефир, от него рифма кислая.
Он поднес листок к стене, которая казалась глухой. — Угол вчерашнего дня — это там, где бумажка еще помнит, как ее отрывали, — сказал Барсук. — Закрой глаза.
Тимофей зажмурился. Дядюшка Шорох шлепнул листком календаря по стене. Раздался звук, похожий на то, как лопнул огромный мыльный пузырь.
— Открывай! — скомандовал Барсук.
Тимофей открыл глаза. Они стояли на площади. Вокруг шумел город, но какой-то странный. Машины ехали задом наперед. Люди пятились по тротуарам, открывая рты (казалось, они не говорят слова, а засасывают их обратно). А над площадью висел густой туман, пахнущий ванилью и мокрым асфальтом.
— Это не Синебрюхов, — прошептал Тимофей. — Это вчерашний вечер твоего Синебрюхова, — ответил дядюшка Шорох. — Смотри внимательно. Видишь тот угол?
Он указал на угол старого гастронома. Там, где желтая стена встречалась с синей водосточной трубой, пространство шло мелкой рябью, как вода в луже.
— Это и есть угол, — сказал Барсук. — Если туда зайти, можно попасть в позавчера. Но там опасно, Тимофей. В позавчера очень легко застрять. Начнешь искать потерянную варежку, а очнешься через сто лет, когда на месте твоего дома будут расти папоротники.
— А «ПЛЮХ»? — напомнил Тимофей. — Где он?
— Твой «ПЛЮХ» уже дома, — усмехнулся дядюшка Шорох. — Я же говорил, верну с процентами. Закрой глаза еще раз.
Тимофей послушно зажмурился. Его подхватил теплый вихрь, пахнущий типографской краской и ванилью. В ушах засвистел ветер.
Бум!
Тимофей больно стукнулся коленкой о что-то деревянное. Он открыл глаза. Он сидел на своем собственном крыльце. Рядом стояла жестяная коробка.
Тимофей дрожащими руками поднял крышку. На самом дне, рядом со скрипом калитки, лежал «ПЛЮХ». Но он стал в два раза больше, переливался всеми цветами радуги и тихонько гудел. А рядом с ним лежал еще один звук. Он был похож на крошечную ледяную сосульку, которая звенела, как хрусталь.
Тимофей дотронулся до сосульки. В то же мгновение над крыльцом, прямо сквозь крышу дома, прострелили зеленые и розовые полосы северного сияния. Они сложились в огромную улыбающуюся морду и басовито, но очень аккуратно чихнули: — АПЧХИ!
Звук был такой силы, что с клена во дворе сорвался один-единственный желтый лист. Он медленно, кувыркаясь, полетел вниз. Тимофей вытянул руку, поймал его и поднес к уху. Лист шепнул голосом дядюшки Шороха: — Не благодари. Просто слушай.
Глава шестая, в которой всё на своих местах
— Тимоша, ты чего на улице застыл? Простынешь! — раздался с кухни голос бабушки. — Иди ужинать, оладьи стынут!
Тимофей спрятал коробку под мышку. Звук «ПЛЮХ» внутри довольно булькнул. За столом папа как раз читал вслух новости из своего телефона: — Слушайте, что пишут! «Сегодня утром жители Синебрюхова стали свидетелями уникального явления: локальное северное сияние прямо над жилыми кварталами. Ученые разводят руками, собаки воют от восторга, а коты требуют выключить иллюминацию».
— Собаки воют, а коты требуют… — фыркнула бабушка, переворачивая новую порцию оладий. — Вечно эти коты чем-то недовольны. Ешь, Тимофей, не слушай.
Тимофей сел за стол. Он полил оладью сметаной. Сметана шлепнулась на блин. — ПЛЮХ! — сказал блин.
Но это был не просто «плюх». Это был тот самый, радужный, тяжелый звук из коллекции. Он разлился по тарелке, заставив сметану пойти разноцветными кругами.
— Ты чего не ешь? — спросил папа. — Слушаю, — ответил Тимофей.
Он слушал, как мурчит кот на диване (звук был похож на работающий трактор, у которого замерз солярка), как звенит ложка в бабушкиной чашке (это был чистый звук колокольчика на шее у коровы), как шуршит газета в папиных руках (это был шум моря, если приложить к уху большую раковину).
А в кармане его пижамы, которую бабушка уже приготовила ко сну, лежал еще один подарок. Когда Тимофей переодевался, на пол выпала маленькая медная монетка. Но это была не обычная копейка. На ней был изображен Барсук в пенсне, а вместо номинала было написано: «Один свист в темноту. Годен до следующей среды».
Тимофей забрался под одеяло. Он открыл свою жестяную коробку. — Спокойной ночи, — сказал он звукам.
Скрип калитки сонно скрипнул в ответ. Хруст яблока перевернулся на другой бок. А радужный «ПЛЮХ» тихонько булькнул, посылая мальчику разноцветные сны.
За окном, в синем-синем небе, кто-то очень большой и невидимый снова зевнул. Звук был серебристым и долгим. Тимофей улыбнулся. Он знал, что завтра утром, ровно в ту секунду, когда первая капля упадет с желоба, он снова скажет «Есть!» и поймает самый лучший звук в мире.
А где-то там, за углом вчерашнего дня, дядюшка Шорох, напевая понедельничную поэму, насвистывал в Беззвучный Фонарь, и потерянные носки со всех концов города, сбиваясь в веселые парочки, сами бежали к нему в лапы. Свист, как известно, — самый надежный вид поэзии. Особенно если в нем есть нота «ля» из рекламы пылесоса.
