Собибор: восстание обречённых Психологическая военная драма о единственном успешном восстании в нацистском лагере смерти. 1943 год
«Я знал, что мы умрём. Но я знал и другое: если мы умрём молча — мы умрём дважды. Если мы умрём с оружием в руках — мы умрём один раз. Разница есть.»
— Из показаний Александра Печерского на процессе в Краснодаре, 1949 год
Глава первая. Лагерь
Собибор не пах лагерем. Он пах лесом — соснами, влажной землёй, прелыми листьями. Это было самое страшное. Лагерь смерти должен пахнуть смертью, а он пах жизнью. И от этого сходили с ума.
Александр Печерский стоял у окна мастерской — маленькой комнаты в «зондеркоманде», куда его определили месяц назад. Мастерская — это было громко сказано. Скорее сарай, где чинили то, что ещё не сломали: табуреты, сапоги, старые чемоданы. Печерский — тридцатитрёхлетний лейтенант Красной армии, раненный под Вязьмой, пленённый, бежавший, пойманный, — умел многое. Шить, столярничать, чинить. Это его и спасло. Настоящих мастеров в лагере ценили. Не убивали сразу — давали время.
Время. Это был самый ценный ресурс в Собиборе. У всех остальных его не было. У Печерского — было. Пока.
— Саша, — позвал его Гриша — молодой парень из Минска, тоже из зондеркоманды. — Смотри.
Он показал кусок кожи — аккуратно вырезанный, с прошитым краем.
— Что это? — спросил Печерский.
— Сапог. Немецкий. Из того, что сняли с… ну, ты понял.
Печерский понял. Кожу для немецких сапог брали с людей. С тех, кого уже не было. Лагерь был машиной, где смерть превращалась в продукцию. Волосы — в матрасы. Зубы — в золото. Одежда — в тряпки. Кожа — в сапоги.
— Зачем ты мне это показываешь? — тихо спросил Печерский.
— Чтобы ты помнил, — ответил Гриша. — Чтобы мы все помнили. Пока мы помним — мы люди.
Печерский взял кусок кожи, посмотрел на него, положил обратно. Он не сказал ничего. Он думал.
Он думал уже неделю — с тех пор, как узнал, что в лагере есть подполье. Сначала это была просто догадка. Потом — разговоры, обрывки фраз, взгляды. Потом — Леон Фельдгендлер, поляк, который приехал из Люблина и знал всё. Он собрал группу. Не для того, чтобы бежать. Для того, чтобы сражаться.
— Мы не можем больше ждать, — сказал Фельдгендлер на одной из встреч — в подсобке, где хранили картошку. — Скоро нас всех отправят. В газ. Или в Треблинку. Надо действовать.
— Как? — спросил Печерский.
— У нас нет оружия. У нас нет карты. У нас нет времени. Но у нас есть руки. И у нас есть ненависть.
— Ненависть — плохое топливо, — сказал Печерский. — Она горит быстро.
— А что горит долго? — спросил Фельдгендлер.
— Расчёт.
Они смотрели друг на друга. Двое — поляк и русский. Между ними — ничего общего, кроме лагеря и смерти. И ещё одного: они оба не хотели умирать.
— У тебя есть план? — спросил Фельдгендлер.
— Будет, — ответил Печерский.
Глава вторая. План
Он придумал его за три ночи. Он не спал — лежал на нарах, смотрел в потолок и считал. Считал немцев — их было около тридцати. Считал украинских охранников — их было больше сотни. Считал ворота — четыре. Считал вышки — пять. Считал минуты — сколько нужно, чтобы добраться от мастерской до оружейной.
План был простой. Настолько простой, что казался безумным. Убить эсэсовцев по одному — тихо, в разных местах. Забрать оружие. Убить остальных. Открыть ворота. Уйти в лес.
— Это невозможно, — сказал Фельдгендлер, когда Печерский изложил ему план. — У них пулемёты. У них собаки. У них связь.
— Связь — первое, что мы отрежем, — ответил Печерский. — Телефонные провода. Их всего три. Я видел.
— А собаки?
— Собак уберём в первую очередь. У них есть кинолог. Один. Он ходит без охраны. Его можно взять.
Фельдгендлер долго молчал. Потом спросил:
— Ты уверен, что у нас получится?
— Нет, — честно ответил Печерский. — Но если не попробуем — точно не получится.
Они начали готовиться. Печерский — как командир. Фельдгендлер — как организатор. К ним присоединились ещё несколько: Шломо Лейтман, бывший плотник; Борис Цибульский, бывший польский офицер; Аркадий Вайспапир, бывший шофёр. У каждого была своя история. У каждого — свой счёт к немцам.
— У меня был сын, — сказал как-то Цибульский. — Пять лет. Они убили его при мне. Просто так. Потому что он плакал.
— У меня была жена, — сказал Лейтман. — Её сожгли. Вместе с матерью.
— У меня — вся семья, — сказал Печерский. — Мать, отец, сестра. Я не знаю, где они. Но я знаю, что их нет.
Они не плакали. Они уже не умели плакать.
Глава третья. Оружие
Оружие было главной проблемой. В лагере было несколько винтовок — у охранников. Несколько пистолетов — у эсэсовцев. Несколько ножей — у поваров. И всё.
— Нам нужно оружие, — сказал Печерский. — Настоящее. Не палки.
— Где мы его возьмём? — спросил Вайспапир.
— У них.
Операция началась с кинолога. Его звали Курт, он был молод, глуп и самоуверен. Каждый вечер он выгуливал двух овчарок у западного забора — один, без охраны. Печерский и Лейтман подстерегли его в темноте. Лейтман — топором. Печерский — руками.
Собаки заскулили, но не залаяли. Их увели в сарай и заперли.
— Одна проблема решена, — сказал Печерский. — Теперь — оружейная.
Оружейная находилась в деревянном бараке рядом с комендатурой. Там хранились винтовки, патроны, гранаты. Днём там сидел один охранник. Ночью — никого.
— Мы пойдём ночью, — сказал Печерский. — Втроём. Я, ты и Цибульский. Остальные — наготове.
— А если нас заметят? — спросил Фельдгендлер.
— Тогда мы умрём. Но не раньше, чем они.
Они пошли ночью. Печерский — впереди, с ножом. За ним — Цибульский, с топором. Замыкающим — Фельдгендлер, с пустыми руками. Он не умел убивать. Он умел только думать.
Барак был открыт. Внутри — темно. Печерский нашарил ящик, открыл. Внутри были винтовки — аккуратно сложенные, смазанные. Он взял одну, передёрнул затвор. Она была заряжена.
— Есть, — прошептал он. — Есть оружие.
Они вынесли пять винтовок, два пистолета, ящик патронов. Прятали в мастерской — под полом, в яме, которую выкопали заранее. К утру всё было готово.
— Теперь мы не безоружны, — сказал Печерский. — Теперь мы — армия.
Глава четвёртая. Четырнадцатое октября
День начался как обычно. Подъём в шесть, перекличка, работа. Печерский чинил сапоги. Фельдгендлер таскал воду. Вайспапир чистил двор. Никто не смотрел друг на друга. Никто не говорил лишнего. Только глаза — быстрые, внимательные, живые.
В полдень пришёл эшелон. Новые люди — венгерские евреи, женщины, дети. Их вели к газовым камерам. Печерский слышал их крики. Он не оборачивался. Он смотрел на часы.
Четыре. Пора.
Он вышел из мастерской. Фельдгендлер ждал у угла. Цибульский — у оружейной. Лейтман — у комендатуры. Вайспапир — у ворот.
— Начинаем, — сказал Печерский.
Он пошёл к комендатуре — спокойно, не спеша, как будто нёс сапоги. Эсэсовец — молодой, светловолосый — стоял у входа. Печерский подошёл, улыбнулся. Потом ударил. Ножом. В горло.
Эсэсовец упал. Печерский забрал его пистолет. Пошёл дальше.
Второй эсэсовец — в столовой. Третий — в мастерской. Четвёртый — у вышки. Пятый — у газовых камер. Каждый — свой. Каждый — тихо. Каждый — без выстрела.
Потом ударили остальные. Фельдгендлер — у оружейной. Цибульский — у ворот. Лейтман — у комендатуры. Вайспапир — у телефонной станции.
Телефонные провода перерезали. Вышки захватили. Охрана — украинцы — бежала. Кто-то стрелял. Кто-то кричал. Кто-то умирал.
— Ворота! — заорал Печерский. — Открывай ворота!
Ворота открыли. Триста человек — узники, измождённые, оборванные, с винтовками в руках — побежали к лесу. Через минное поле. Через пулемётный огонь с вышек. Через смерть.
Печерский бежал вместе со всеми. Он не оглядывался. Он знал: если оглянется — остановится. А если остановится — умрёт.
Он добежал до леса. Упал на землю. Сжал винтовку. И заплакал — впервые за два года.
Глава пятая. Лес
В лесу их осталось двести. Потом — сто. Потом — пятьдесят. Немцы прочёсывали лес, пускали собак, стреляли. Люди умирали от ран, от голода, от холода. Печерский шёл вперёд — не знал куда, просто шёл.
— Куда мы идём? — спросил Вайспапир.
— На восток, — ответил Печерский. — К своим.
— Ты знаешь, где восток?
— Нет. Но я знаю, где запад. Значит, восток — в другую сторону.
Они шли неделю. Потом — ещё неделю. Потом встретили партизан — польских, из отряда Армии Людовой. Те дали им еду, оружие, проводника.
— Кто вы? — спросил командир партизан.
— Из Собибора, — ответил Печерский.
— Из лагеря?
— Из лагеря.
Партизан посмотрел на него. Долго.
— Вы бежали?
— Мы восстали.
Партизан кивнул. Он понял.
Печерский воевал в партизанском отряде до июля 1944 года. Потом — в Красной армии, в штурмовом батальоне. Дошёл до Берлина. Был ранен. Получил медаль «За отвагу». О Собиборе он не рассказывал. Никому. Даже жене.
Эпилог
Александр Печерский умер в 1990 году. Ему было восемьдесят один. Он жил в Ростове-на-Дону, работал на заводе, растил дочь. О войне говорил мало. О Собиборе — почти ничего.
Только однажды — в 1963 году — он написал письмо в редакцию «Литературной газеты». Короткое, сухое, как рапорт:
«Я, Печерский Александр Аронович, бывший лейтенант Красной армии, участник восстания в лагере смерти Собибор 14 октября 1943 года. Прошу восстановить историческую справедливость и рассказать правду о том, что там было. Я не ищу славы. Я ищу памяти.»
Письмо не опубликовали. О Собиборе тогда не говорили. О нём вспомнили только в 1980-х. Потом — в 2013-м, когда вышел фильм. Потом — в 2018-м, когда открыли музей.
Сейчас в Собиборе — мемориал. Там стоит камень с надписью: «Здесь 14 октября 1943 года узники лагеря смерти Собибор подняли восстание. Триста человек бежали. Пятьдесят выжили. Мир узнал правду».
На камне нет имён. Только цифры. Но если приложить руку к холодному граниту, можно почувствовать что-то. Это не память. Это — люди. Те, кто не захотел умереть молча.
