Подвиг Девяти Героев, павших в бою 13 апреля 1944 года. Психологическая военная драма о последнем сражении разведгруппы сержанта Поддубного. Действие происходит в Крыму. «Их пытали зверски: били прикладами, кололи штыками, перебивали ноги, руки, ломали рёбра, выбивали челюсти. Ни один не назвал своей фамилии. Когда фашистский капитан спросил: «Кто вы?» — гвардии сержант Николай Поддубный ответил: «Она у нас единая — Красная Армия, дающая по шее фашистам-мерзавцам».»
— Из донесения командира разведроты, апрель 1944 года
Глава первая. Ночь перед выходом
Разведчики жили в землянке на краю лесополосы — четыре наката брёвен, печка-буржуйка, нары из досок. Крымский апрель был тёплым днём и холодным ночью, и печку топили до полуночи, а потом она остывала, и все спали в шинелях, прижавшись друг к другу.
Николай Поддубный сидел у печки и чинил сапог. Сапог был трофейный — немецкий, крепкий, но левая подошва отходила. Он пробивал дырки шилом, продевал дратву, стучал молотком. Работа успокаивала. Работа всегда успокаивала.
В землянку вошёл комбат — майор Ерёменко, сорокалетний, с усталым лицом и прокуренным голосом. Он принёс приказ.
— Поддубный, — сказал он, садясь на табурет. — Завтра на рассвете. Ашага-Джамин.
— Знаю, — ответил Поддубный, не поднимая головы.
— Знаешь, да не всё. Там, по данным, батальон. Может, больше. Нужно вскрыть оборону. Точные координаты огневых точек, артиллерии, минных полей.
— Понял.
— Состав группы?
— Девять. Я, Захарченко, Абдулманапов, Велигин, Тимошенко, Задорожный, Симоненко, Ершов и Иванов.
Майор поморщился.
— Иванов? Молодой совсем. Восемнадцать.
— Восемнадцать, — согласился Поддубный. — Но глазастый. Снайперских курсов не кончал, но видит лучше, чем некоторые с оптикой.
— Не жалеешь его?
— Жалею. Но если я его не возьму — он пойдёт в другую группу. А там за ним не присмотрят.
Майор помолчал.
— Ладно. Твоя ответственность.
Он встал, поправил ремень.
— Поддубный.
— Да?
— Вернитесь. Все. Слышишь?
— Слышу.
Майор ушёл. Поддубный остался сидеть с сапогом в руках. Он не верил в обещания. Никогда не верил. Но майору было легче, если он это сказал. Пусть будет.
Из-за печки высунулся Петя Иванов — худой, вихрастый, с красными от недосыпа глазами.
— Товарищ сержант.
— Чего не спишь?
— Не спится.
— Думаешь?
— Думаю.
— О чём?
Петя помолчал. Потом сказал:
— О доме. У нас в Чулле сейчас снег сходит. Река разливается. Мать говорит, что весной рыба идёт — прямо к берегу, руками бери.
— Хорошая у тебя мать.
— Хорошая. Она пироги печёт с рыбой. Такие, знаешь, с хрустящей корочкой.
Поддубный отложил сапог.
— Петя.
— Да?
— Завтра будет трудно. Ты это знай. И не геройствуй. Делай то, что скажу. Ничего больше.
— А если увижу, что кто-то из наших гибнет?
— Тогда скажешь мне. Я решу.
— А если не успеешь?
Поддубный посмотрел на него долгим взглядом.
— Тогда решай сам. Но помни: мёртвый герой — это плохо. Живой солдат — это хорошо. Понял?
— Понял.
— Иди спать.
Петя ушёл. Поддубный снова взял сапог. За стеной кто-то кашлял — это Захарченко, у него с зимы остался бронхит. Кто-то ворочался — Магомед, он всегда плохо спал перед заданием. Кто-то шептался — Велигин и Тимошенко, они были друзьями с учебки и всегда о чём-то говорили вполголоса.
Поддубный дошил сапог, надел его, попрыгал на одной ноге. Крепко. Хорошо.
— Ладно, — сказал он сам себе. — Завтра.
Он лёг на нары, закрыл глаза и не спал до утра.
Глава вторая. Дорога
Танк Т-34 шёл по разбитой крымской дороге, и внутри него было тесно так, что колени упирались в чужие спины. Девять человек в железной коробке — это не отряд, это семья, которая ещё не знает, что связана навсегда. Пахло соляркой, горячим металлом и потом.
Поддубный сидел у люка, привалившись к броне. Он смотрел на своих — по одному, внимательно, как будто запоминал.
Гриша Захарченко — здоровый мужик из-под Ворошиловграда. Самый большой в группе и самый добрый. У него дома остались жена и двое сыновей.
— Гриша, — сказал Поддубный. — Ты бы помолчал. Всю дорогу про сыновей.
— А о чём ещё? — ответил Захарченко. — О них только и думаю.
— Думай. Но вслух не надо. Не накликай.
— Ты в приметы веришь?
— Верю.
— И я верю. — Захарченко вздохнул. — Старший, Мишка, в этом году в школу пойдёт. Я ему обещал, что вернусь к сентябрю.
— Вернёшься.
— Ты обещаешь?
— Не обещаю. Говорю: вернёшься.
Захарченко кивнул. Он понял разницу.
Магомед-Загид Абдулманапов сидел в углу, поджав ноги. Ему было двадцать. Он был родом из дагестанского аула Карата, и в разведке не было ему равных: мог часами лежать в засаде, не шевелясь, и слышал то, чего не слышали другие.
— Магомед, — окликнул его Поддубный.
— Да.
— Ты как?
— Нормально.
— Боишься?
— Нет.
— Врёшь.
Магомед улыбнулся — впервые за весь день.
— Вру. Но не сильно.
— Чего боишься?
— Не за себя. За мать. Она одна осталась. Отец на фронте, брат на фронте. Если я…
Он не договорил.
— Если что — я напишу, — сказал Поддубный. — Напишу, что ты был хорошим солдатом.
— Спасибо.
Пётр Велигин и Иван Тимошенко сидели рядом — два друга из-под Харькова, вместе призванные, вместе попавшие в разведку. Велигин был высокий, с длинными руками, отличный наблюдатель. Тимошенко — низкий, крепкий, с упрямым подбородком, лучший в группе по рукопашной.
— Иван, — спросил Велигин. — Ты помнишь, как мы в учебке картошку воровали?
— Помню, — ответил Тимошенко. — Нас тогда старшина чуть не убил.
— А помнишь, как ты ему сказал, что это была не картошка, а яблоки?
— Помню. Он поверил.
— Он не поверил. Он просто посмеялся.
— Ну, значит, посмеялся.
Они засмеялись — тихо, чтобы не привлекать внимания. Поддубный посмотрел на них и не стал останавливать. Пусть смеются. Смех — это тоже оружие. Против страха.
Михаил Задорожный — молчаливый, тридцатилетний, из-под Полтавы, бывший колхозный бригадир. Он никогда не рассказывал о себе. Только один раз, пьяный, сказал, что у него была невеста и что она погибла при бомбёжке. Больше — ничего.
Александр Симоненко — двадцатипятилетний, родом из-под Чернигова, бывший учитель. Он воевал с сорок первого, был дважды ранен, но каждый раз возвращался в строй. Он носил с собой маленькую книжку — томик Чехова, — и читал её в редкие свободные минуты.
Василий Ершов — пулемётчик, двадцати восьми лет, из-под Тулы. Он был единственным в группе, кто имел звание младшего лейтенанта, но командовал всё равно Поддубный — так решили с самого начала. Ершов не спорил. Он вообще не любил командовать. Он любил стрелять.
— Василий, — сказал Поддубный. — Пулемёт проверил?
— Проверил, — ответил Ершов. — Всё в порядке.
— Патроны?
— Три ленты. Плюс запас.
— Хорошо.
Танк тряхнуло на ухабе. Петя Иванов ударился головой о броню и тихо выругался.
— Петя, — сказал Поддубный. — Не ругайся.
— Извините, товарищ сержант.
— Ничего. Просто не ругайся. Мать услышит.
— Она в Чулле. Отсюда не услышит.
— Всё равно. Она всегда слышит.
Танк остановился. Люк открылся, и в лицо ударил сырой апрельский воздух. Пахло землёй, дымом и близким морем.
— Приехали, — сказал водитель. — Дальше не поеду. Там немцы.
Глава третья. Околица
Село лежало в низине — глинобитные хаты, сады, белые стены. За селом — высоты, поросшие колючим кустарником. Там, по данным разведки, стоял батальон противника.
— Смотри, — сказал Поддубный, протягивая бинокль Магомеду. — Видишь?
— Вижу. Пулемётное гнездо. Слева, у сада.
— Ещё?
— Артиллерия. Две пушки. За домами.
— Точно?
— Слышу, как они разговаривают. Немцы. Спокойно. Не ждут.
— Уверен?
— Уверен.
Поддубный опустил бинокль.
— Хорошо. Тогда идём вперёд. На танке. Они нас не ждут. Если мы проскочим до околицы — увидим всё. Потом вернёмся.
— А если не проскочим? — спросил Велигин.
— Тогда будем воевать.
— С батальоном?
— С батальоном.
Велигин помолчал. Потом сказал:
— Товарищ сержант. Я хочу вам кое-что сказать.
— Говори.
— Если что — я не боюсь. Я просто… не хочу, чтобы это было зря.
— Не будет зря.
— Откуда вы знаете?
— Не знаю. Но верю.
Танк двинулся вперёд, осторожно, по грунтовой дороге. Разведчики сидели на броне, держа автоматы наготове. До села оставалось метров триста.
Петя Иванов смотрел на хаты. Он видел дым из труб, слышал лай собак, различал фигуры людей. Женщины, дети. Мирные жители.
— Товарищ сержант, — сказал он. — А там люди.
— Вижу.
— Они не немцы.
— Не немцы. Русские. Или татары. Местные.
— А если мы будем стрелять, мы в них попадём?
— Не попадём. Мы будем стрелять по немцам. По тем, кто с оружием. По тем, кто в форме.
— А если они рядом?
Поддубный помолчал.
— Тогда будем думать. Но сначала — по немцам.
Первый выстрел ударил, когда они проезжали мимо старого колодца.
Снаряд попал в башню. Танк дёрнулся, замер. Из люка повалил дым. Второй выстрел — в борт. Третий — в ходовую. Машина осела на бок, как раненое животное.
— Из танка! — заорал Поддубный. — Все из танка!
Они выскочили. Петя Иванов упал, ударился о землю, но встал. Захарченко подхватил пулемёт. Магомед залёг за колесом, вскинул винтовку.
— В укрытие! — крикнул Поддубный. — За танк! Огонь по садам!
Пули свистели со всех сторон. Немцы били с высот, из садов, из-за домов. Разведчики залегли вокруг подбитой машины, используя её как укрытие.
— Сколько их? — спросил Велигин.
— Батальон, — ответил Поддубный. — Может, больше.
— Мы не выстоим.
— Выстоим. Нам нужно продержаться до темноты. Тогда уйдём.
— А если не уйдём?
— Тогда умрём. Но не сейчас. Сейчас — стреляем.
Бой начался.
Глава четвёртая. Два часа
Два часа — это долго, когда ты лежишь под огнём. Два часа — это вечность, когда рядом умирают товарищи.
Немцы пошли в первую атаку через двадцать минут. Цепь — человек сорок — двинулась от садов к танку. Поддубный подпустил их на сто метров.
— Огонь!
Пулемёт Захарченко ударил длинной очередью. Магомед бил одиночными — методично, точно. Петя Иванов стрелял, не поднимая головы, просто в сторону врага. Он не видел, куда попадает. Он просто стрелял.
Первая цепь залегла. Вторая пошла с фланга. Третья — с высоты.
— Держать сектор! — кричал Поддубный. — Не давать обойти!
Магомед поймал в прицел офицера — тот размахивал пистолетом, показывая направление атаки. Выстрел. Офицер упал. Цепь на секунду замешкалась — и этой секунды хватило, чтобы Захарченко скосил ещё троих.
— Магомед, молодец! — крикнул Поддубный.
— Это не я. Это винтовка.
— Винтовка не выбирает цель. Ты выбираешь.
Магомед не ответил. Он уже искал следующую цель.
Захарченко получил пулю в плечо. Он не закричал — только зубы сжал так, что захрустели. Перевязал себя сам, одной рукой, и снова взялся за пулемёт.
— Гриша, — сказал Поддубный. — Отдохни.
— Не могу. Они пойдут.
— Пойдут. Но ты истечёшь кровью.
— Тогда пусть истекаю. Пока могу стрелять — буду стрелять.
Он стрелял. Ещё полчаса. Потом пулемёт замолчал — патроны кончились. Захарченко отбросил его и взял автомат. Потом автомат отказал. Он взял винтовку. Потом винтовка стала бесполезной — кончились патроны.
— Всё, — сказал он. — Пусто.
— Держись, — ответил Поддубный. — Мы ещё не умерли.
— Я знаю. Я просто хочу, чтобы ты знал: я не жалею.
— О чём?
— О том, что пошёл сюда. О том, что воевал. Обо всём. Не жалею.
— Рано подводить итоги, Гриша.
— Не рано. Я чувствую.
Он посмотрел на Поддубного. Глаза у него были спокойные — как у человека, который всё решил.
— Скажи моей жене… — начал он.
— Скажешь сам.
— Скажи, что я любил её. И сыновей. Больше жизни.
— Скажешь сам, — повторил Поддубный.
Захарченко улыбнулся. Потом взял гранату, выдернул чеку и пополз в сторону немцев. Он полз медленно, тяжело, оставляя за собой кровавый след.
— Гриша! — заорал Поддубный. — Стой!
Захарченко не остановился. Он дополз до первой цепи и разжал пальцы.
Взрыв. Крики. Тишина.
— Гриша… — прошептал Петя Иванов.
Поддубный закрыл глаза на секунду. Потом открыл.
— Держать оборону! — крикнул он. — Не сметь смотреть! Стрелять!
Они стреляли. Ещё час. Потом кончились патроны у всех. Остались только штыки, сапёрные лопатки и злость.
Немцы подошли вплотную. Офицер — молодой, в серой шинели — поднялся из-за укрытия и крикнул:
— Рус! Сдавайся! Вы окружены!
Поддубный посмотрел на него. Потом на своих. Петя Иванов — бледный, с трясущимися руками. Магомед — спокойный, как всегда. Остальные — живые, но уставшие.
— Красноармейцы никогда и никому не сдаются, — сказал Поддубный. Громко, чтобы слышали все.
Немец засмеялся. Потом махнул рукой. Цепь пошла вперёд.
Началась рукопашная.
Глава пятая. Рукопашная
Это длилось двадцать минут. Двадцать минут, которые не забываются никогда.
Петя Иванов дрался прикладом. Он никогда не думал, что придётся, но руки сами делали то, чему учили в учебке. Он ударил одного немца, второго, третьего. Потом кто-то ударил его самого — в лицо, тяжело, и он упал.
— Иванов! — крикнул Тимошенко, пробиваясь к нему. — Вставай!
Петя встал. Кровь заливала глаза, но он встал. Он видел, как Тимошенко свалил немца ударом кулака, как Велигин бил лопаткой, как Магомед работал штыком.
Магомед работал сапёрной лопаткой. Лопатка была острой, как нож. Он бил коротко, точно, не тратя силы. Он убил двоих. Третьего сбил с ног и добил.
— Магомед! — крикнул Симоненко. — Слева!
Магомед обернулся. Немец — молодой, с перекошенным лицом — заносил штык. Магомед ударил лопаткой. Немец упал.
— Спасибо, — сказал Симоненко.
— Не за что. Считай, что я тебе должен.
— Что?
— Ты меня в прошлом году от пули закрыл. Помнишь?
— Не помню.
— А я помню. Теперь — квиты.
Захарченко дрался одной рукой — вторая висела. Он бил кулаком, локтем, головой. Он был большой, и это давало ему преимущество. Он свалил троих, но четвёртый ударил его прикладом по голове, и он упал.
— Гриша! — крикнул Ершов, поливая немцев из пулемёта. — Держись!
Захарченко не слышал. Он лежал на земле и смотрел в небо. Апрельское небо было серым, с редкими облаками. Он думал о жене, о сыновьях, о доме. Потом закрыл глаза.
Поддубный дрался молча. Он не кричал, не ругался. Он просто убивал — быстро, экономно, как учили. Он убил четверых. Пятый ударил его ножом в бок. Он не почувствовал боли. Только тепло, которое разлилось по телу.
Потом их схватили.
Их было девять. Их осталось девять — живых, израненных, но живых. Их связали, повели в село. По улице шли люди — женщины, дети. Они смотрели. Кто-то плакал. Кто-то отворачивался.
— Мама, — сказал мальчик лет пяти, глядя на связанных разведчиков. — Кто это?
— Молчи, — ответила женщина. — Молчи и иди.
Петя Иванов посмотрел на мальчика. Он хотел улыбнуться — показать, что не страшно. Но губы не слушались. Он просто кивнул. Мальчик кивнул в ответ.
Немецкий капитан ждал их у комендатуры. Он был немолод, с усталым лицом и холодными глазами.
Глава шестая. Допрос
— Кто вы? — спросил капитан по-русски.
Молчание.
— Кто ваш командир?
Молчание.
— Вы понимаете, что будет, если не ответите?
Поддубный поднял голову. Посмотрел на капитана. Потом сказал:
— Она у нас единая — Красная Армия, дающая по шее фашистам-мерзавцам.
Капитан ударил его по лицу. Поддубный упал. Его подняли.
— Ещё раз. Кто вы?
— Красноармейцы.
— Фамилии!
— Нет у нас фамилий. Есть только Родина.
Капитан отвернулся. Он что-то сказал по-немецки — коротко, зло. Солдаты подхватили Поддубного и поволокли в подвал.
Петя Иванов стоял и смотрел. Он не понимал, что происходит. Он не понимал, почему его не бьют. Он не понимал, почему все молчат.
— Иванов, — тихо сказал Велигин. — Держись.
— Я держусь.
— Не говори ничего. Что бы ни делали — не говори.
— А если я не выдержу?
— Выдержишь. Ты же из Чуллы.
Петя улыбнулся — криво, разбитыми губами.
— Из Чуллы, — повторил он.
Их развели по разным камерам. Пытки начались ночью.
Глава седьмая. Молчание
Их били прикладами. Кололи штыками. Перебивали ноги, руки, ломали рёбра, выбивали челюсти. Они не сказали ничего.
Петя Иванов потерял сознание на втором часу. Его облили водой, привели в чувство, продолжили. Он молчал.
Он думал о матери. О пирогах с рыбой. О реке, которая разливается весной. О том, как она говорила: «Петя, будь хорошим человеком». Он старался. Он был хорошим. Он не сказал ничего.
Магомед смотрел на них чёрными глазами и не издал ни звука. Он думал об отце, о брате, об ауле. Он думал о том, что если умрёт — умрёт достойно. Как учил дед. Как учил пророк. Как учила мать.
Захарченко, у которого уже не было сил, всё равно улыбался — криво, окровавленными губами. Он думал о сыновьях. О том, как старший пойдёт в школу. О том, что он не успеет купить ему портфель. Он хотел сказать жене, чтобы она купила портфель сама. Но не мог — не было сил. Он только улыбался.
Поддубный молчал. Он был командиром до конца.
— Скажи хоть что-нибудь, — сказал ему капитан. — Ты умрёшь всё равно. Зачем тебе это молчание?
Поддубный посмотрел на него. Долго.
— Затем, — сказал он, — что если я скажу — я умру как предатель. А если не скажу — как солдат. Разница есть.
Капитан не понял. Или понял — но не хотел понимать.
— Расстрелять, — сказал он.
Их вывели на улицу. Раздетых, избитых, еле стоящих. Их выстроили у стены.
— Последний раз, — сказал капитан. — Кто ваш командир?
Молчание.
— Тогда — расстрел.
Они стояли. Девять человек. Разные — русский, дагестанец, украинец, татарин. Но сейчас они были одним.
— Прощайте, братья, — сказал Поддубный.
— Прощай, командир, — ответил Магомед.
Захарченко посмотрел на небо. Петя Иванов закрыл глаза. Остальные молчали.
Прозвучал залп.
Глава восьмая. После
Пулемётчик Василий Ершов выжил. Он потерял сознание от удара ещё до расстрела, и его сочли мёртвым. Он очнулся в братской могиле — ночью, под дождём, среди тел своих товарищей. Он выбрался, дополз до лесополосы, потом до своих. Его нашли разведчики соседнего полка.
— Кто ты? — спросили они.
— Ершов. Разведрота. Девятая группа.
— А где остальные?
Он посмотрел на них. Долго.
— Там, — сказал он. — Все там.
Его отправили в госпиталь. Он выжил, но остался инвалидом — три ранения, перебитая рука, повреждённое лёгкое. Он вернулся в Тулу, работал на заводе, женился, родил детей. О войне говорил мало. О девятерых — почти ничего.
— Пап, — спросил его сын однажды. — А ты воевал?
— Воевал.
— А героем был?
— Не я. Мои товарищи.
— А кто они?
Ершов помолчал. Потом сказал:
— Они были людьми. Просто людьми. Которые не сказали ничего.
Эпилог
Их похоронили в братской могиле. Село, где они погибли, называлось Ашага-Джамин. После войны его переименовали. Теперь оно называется Геройское.
Шестнадцатого мая 1944 года всем девяти было присвоено звание Героя Советского Союза — посмертно. Восемь из них погибли. Девятый — Василий Ершов — выжил. Он умер в 1990 году, так и не рассказав до конца, что там было.
На месте гибели разведчиков стоит памятник. На камне выбиты девять имён: Николай Поддубный, Пётр Велигин, Иван Тимошенко, Магомед-Загид Абдулманапов, Михаил Задорожный, Григорий Захарченко, Пётр Иванов, Александр Симоненко, Василий Ершов.
Каждый год в апреле в село Геройское приезжают люди — из Дагестана, из Татарстана, из Украины, из России. Они кладут цветы к подножию памятника. Читают имена. Молчат.
А где-то далеко, в ауле Карата, стоит бюст Магомеда-Загида Абдулманапова. Рядом — бюсты его боевых товарищей. Их девять. Они снова вместе.
Однажды в село приехал старик — седой, с палочкой. Он долго стоял у памятника, читал имена. Потом сказал:Их похоронили в братской могиле в селе Ашага-Джамин, которое после войны переименовали в Геройское.
16 мая 1944 года посмертно всем девятерым разведчикам присвоили звание Героя Советского Союза. Восемь из них погибли, а девятый, Василий Ершов, выжил. Он умер в 1990 году, так до конца и не рассказав, что там было.
На месте их гибели установлен памятник. На камне выгравированы имена: Николай Поддубный, Пётр Велигин, Иван Тимошенко, Магомед-Загид Абдулманапов, Михаил Задорожный, Григорий Захарченко, Пётр Иванов, Александр Симоненко, Василий Ершов.
Каждый год в апреле люди из Дагестана, Татарстана, Украины и России приезжают в село Геройское, чтобы возложить цветы к памятнику. Они читают имена, молчат.
В ауле Карата стоит бюст Магомеда-Загида Абдулманапова. Рядом установлены бюсты его боевых товарищей, всего девять. Они снова вместе.
Однажды в село приехал старик, седой, с палочкой. Он долго стоял у памятника, читая имена. Потом сказал:
— Я знал их всех. Хорошие были ребята.
— Вы воевали с ними? — спросил мальчик из местной школы.
— Да, воевал.
— Почему вы выжили?
Старик посмотрел на мальчика долгим взглядом.
— Потому что кто-то должен помнить, — сказал он. — Пока рассказывают — они живы.
Мальчик кивнул, не совсем понимая, но запомнив эти слова.
— Я знал их. Всех. Хорошие были ребята.
— Вы воевали с ними? — спросил мальчик из местной школы.
— Воевал.
— А почему вы выжили?
Старик посмотрел на него. Долго.
— Потому что кто-то должен помнить, — сказал он. — Кто-то должен рассказывать. Пока рассказывают — они живые.
Мальчик кивнул. Он не понял. Но он запомнил.
