Зимой шесть тысяч триста восемьдесят седьмого года от сотворения мира — а по счету южных книжников в год восемьсот семьдесят девятый от Рождества Христова — над студеным озером Ильмень и седым Волховом стояли такие лютые морозы, что трескались вековые сосновые бревна в городских острогах, а птицы замерзали налету и падали в глубокие сугробы твердыми серыми комьями.
В высокой дубовой гриднице над рекой, где в очаге день и ночь без устали жгли просмоленные березовые кряжи, умирал старый конунг Рюрик.
В тесном бревенчатом покое было душно от запаха топленного медвежьего сала, жженых целебных трав, старого железа и овчины. На стенах, закопченных дымом лучин, тускло поблескивали круглые щиты, окованные медью, и длинные мечи с прямыми перекрестьями. Сам Рюрик, некогда могучий, широкоплечий исполин, державший в железном кулаке и варяжские дружины, и буйных словен, и лесную чудь, и мерю, теперь лежал на груде рысьих шкур, иссохший и желтый, как старый воск. Старая рана под ребрами, полученная еще в прошлом году в сече на чудском порубежье, открылась от зимней стужи и выпила из него последние силы.
У изголовья умирающего не было ни плачущих жен, ни шумных бояр — Рюрик велел выгнать всех прочь, оставив в покое только двоих: своего малолетнего сына Игоря, которому едва минуло два года, и своего родича, старшего воеводу Олега.
Олег стоял у самого очага, высокий, статный, словно вытесанный из серого северного гранита. Ему шел четвертый десяток лет — самая пора мужской зрелости, когда рука еще не знает устали в бою, но в голове уже остыл слепой безрассудный хмель юношеской отваги. Русые с ранней сединой волосы его были перехвачены на лбу узким кожаным ремешком с серебряными бляхами, а из-под крутых, словно крылья кречета, бровей смотрели удивительные глаза — светло-серые, прозрачные, как осенний лед на Ладоге. Старые гребцы в дружине шептались за кружкой хмельного меда, что в глаза воеводе Олегу долго смотреть нельзя: кажется, будто он видит человека насквозь, до самого донышка души, и знает наперед, кто завтра падет на веслах, а кто вернется домой с золотой гривной на шее.
На полу у сапог Олега сидел маленький Игорь, сосредоточенно играя с тяжелыми костяными ножнами отцовского кинжала.
Рюрик с трудом разлепил спекшиеся губы и поманил Олега исхудавшей рукой. Воевода шагнул к ложу, опустился на одно колено и накрыл холодную, сухую ладонь князя своей широкой, шершавой от меча и весла пятерней.
— Слушай меня, Хельги, — хрипло, на старом северном наречии, в которое уже прочно вплелись певучие славянские слова, прошептал Рюрик. — Моя ладья уже спущена на черную воду. Скоро валькирии поднимут парус. Я собрал под свою руку северные племена от Ладоги до Ростова и Белоозера. Но эта земля еще рыхлая, как весенний снег. Умру я сегодня — и завтра же каждый старейшина захочет стать сам себе князем, а мальца моего либо в лес сведут, либо свои же ярлы на щитах поднимут да в Волхове утопят.
— Пока в моей руке держится меч, никто и волоса не тронет на голове твоего сына, Рюрик, — тихо и раздельно ответил Олег.
— Знаю, — старый князь слабо сжал его пальцы и перевел мутнеющий взгляд на маленького Игоря. — Потому тебе одному и отдаю и княжение мое, и сына на руки. Но одной обороны мало, Олег. Север беден и суров. Пока мы сидим здесь, в лесах да болотах, великий водяной путь на полдень, к теплому Русскому морю и золотому Царьграду, перерезан надвое. В верховьях Днепра сидят кривичи без твердой руки, в Киеве засели мои бывшие дружинники Аскольд и Дир, а с востока дань с наших племен гребут хазарские сборщики. Собери всю силу Севера. Иди вниз по большой воде. Сшей эту землю одним железным швом от студеного моря до греческих берегов, чтобы сын мой, когда вырастет и возьмет меч, сел не в деревянном остроге, а в настоящем великом государстве. Поклянись мне на железе и на крови!
Олег не стал говорить длинных речей. Он молча вытянул из ножен на поясе свой широкий боевой нож-сакс, чиркнул лезвием поперек собственной ладони и дал нескольким тяжелым, темным каплям крови упасть на клинок Рюрикова меча, лежавшего вдоль одра. Затем он поднялся, подхватил с пола маленького Игоря, который ничуть не испугался сурового воеводы и доверчиво ухватился пухлыми кулачками за его рыжую от инея бороду, и высоко поднял ребенка перед лицом умирающего отца.
— Спи спокойно, князь, — глухо произнес Олег, и пламя в очаге качнулось от его глубокого голоса. — Я сберегу твой корень. И проведу его ладьи туда, куда еще не долетала ни одна северная стрела.
В ту же ночь Рюрик испустил последний дух. Его сожгли по старому варяжскому обычаю в боевой ладье на высоком берегу Волхова, насыпав сверху курган, а в Новгороде началась новая эпоха — время великого собирания земель под рукой регента и правителя Олега.
Путь вниз по великой воде и хитрость у Угорской горы
Три года Олег не седлал коня для дальнего похода. Он оказался не только бесстрашным воином, но и рачительным, дальновидным хозяином. Три зимы и три лета на верфях Ладоги, Новгорода и Изборска без умолку стучали плотницкие топоры: тесали вековые сосны и мореные дубы, гнули над паром упругие ясеневые шпангоуты, конопатили болотной паклей и заливали густой черной смолой сотни новых боевых ладей-насад.
Олег не делил своих людей на варягов и славян — в его войске рядом с высокими белокурыми норманнами в рогатых и конических шлемах стояли плечом к плечу коренастые ильменские словене, меткие лучники из чуди, выносливые кривичи и угрюмая лесная весь. Каждому воину находилось место по его уменью, а добыча и княжеский мед на пирах делились строго по правде, отчего дружина любила Олега пуще родного отца, а враги боялись его имени как лесного пожара.
Весной восемьсот восемьдесят второго года, едва сошел лед на реках и спала первая мутная пена половодья, невиданная прежде рать двинулась с Севера на Юг.
Сотни остроносых ладей с резными деревянными головами драконов и диких туров на высоких носах шли по Ловати, затем могучие руки воинов по каткам из очищенных от коры еловых бревен перетащили суда через волоки в Западную Двину, а оттуда — в верхнее течение Днепра.
Первым на пути встал древний град Смоленск — богатая столица кривичей, раскинувшаяся на высоких холмах среди дремучих лесов. Смоленские старейшины хотели было запереть дубовые ворота и встретить пришельцев стрелами со стен, но когда увидели, что весь Днепр от берега до берега на три версты вверх по течению покрыт алыми и полосатыми парусами Олеговой рати, а на берегу уже строятся в боевую «стену щитов» тысячи закованных в кольчуги ветеранов, — сами вынесли Олегу хлеб-соль, собольи меха и ключи от города.
Олег не сжег в Смоленске ни единого двора и не позволил дружине грабить посадских людей. Он лишь посадил в детинце своего верного наместника с гарнизоном, установил твердый урок дани и двинулся дальше вниз по течению, взяв следом древний Любеч — ключ к днепровским воротам.
К середине лета ладьи Олега подошли к заветной цели — к высоким, поросшим вековыми грабами, липами и дубами Киевским горам.
Здесь, на кручах над широким, залитым солнцем Днепром, в крепком деревянном граде правили Аскольд и Дир. Когда-то они были простыми боярами в дружине Рюрика, но отпросились у него в поход на Царьград, да по дороге осели в Киеве у полян, собрали вокруг себя множество варягов-наемников и стали править городом как самовластные князья, забыв о верности новгородскому столу.
Олег понимал: брать Киев лобовым штурмом с воды, карабкаясь вверх по отвесным глинистым кручам под градом камней, кипящей смолы и стрел со стен детинца, — значит положить на береговом песке половину своего лучшего войска. А ему нужны были живые воины для будущих великих дел.
И тогда Олег пустил в ход не меч, а ту самую холодную, расчетливую хитрость, за которую его позже прозвали Вещим.
За три версты выше Киева, в глухой протоке, скрытой густыми зарослями плакучих ив и камыша, Олег остановил свой флот. Основную рать он оставил в засаде на берегу, велев воинам не разводить костров и не стучать железом. С собой же он взял лишь три большие купеческие ладьи с высокими бортами.
На дно этих ладей, под груды рогожи, тюки с овчиной и пустые бочки, легли в полном боевом доспехе, с обнаженными мечами в руках, сорок самых отборных, испытанных в десятках сеч гридней во главе со старым тысяцким Свенельдом. На корме центральной ладьи под пологом спрятали пятилетнего княжича Игоря, а сам Олег снял свой золоченый шлем и багряный княжеский плащ-корзно, надел простую серую рубаху купца, перевязал голову холщовой тряпицей, словно от дорожной лихорадки, и улегся на палубе поверх мешков с воском.
В полдень три мирные ладьи медленно, лениво работая всего четырьмя парами весел, выплыли из-за поворота Днепра и ткнулись носами в золотистый песок под самой Угорской горой, у киевской пристани.
Сверху, со сторожевой башни, спустились стражники Аскольда и Дира, вооруженные секирами.
— Кто такие и откуда путь держите? — сурово окликнул их десятник, оглядывая груженные товаром суда.
Из-под полога первой ладьи выглянул приказчик Олега и почтительно поклонился до пояса:
— Гости мы торговые, люди добрые! Идем из Великого Новгорода от князя Олега в греческую землю к царю в Константинополь, везем меха собольи, воск ярый да серебро заморское. Да вот беда приключилась в пути: главный купец наш, старый родич княжеский, занемог в дороге лютой болотной огневицей, подняться на гору не в силах. Бьет он челом славным киевским князьям Аскольду и Диру: пусть сжалится их милость, спустятся сами к реке на минутку — хочет он перед смертью передать им тайное слово от родичей из полуночных земель да одарить богатыми дарами за проход мимо Киева!
Неладного никто не заподозрил. Три одинокие купеческие лодки с десятком уставших гребцов у причала не могли представлять ни малейшей угрозы для двух прославленных витязей, ходивших под стены самого Царьграда.
Аскольд и Дир, польщенные обещанием богатых подарков и заинтригованные вестями с далекой родины, спустились с крутой Угорской горы к днепровскому берегу почти налегке, взяв с собой лишь пятерых телохранителей и даже не надев тяжелых кольчуг в полуденный летний зной.
Они подошли по влажному речному песку к самому борту центральной ладьи.
— Где тут ваш больной старшина? — громко спросил высокий, чернобородый Аскольд, упирая руки в бока и заглядывая через планширь внутрь судна. — С чем прислал тебя Олег?
В ту же секунду человек, лежавший под серой рогожей на палубе, стремительно, словно сжатая стальная пружина, выпрямился во весь свой могучий рост. С его головы слетела убогая купеческая повязка, открывая ясные, холодные, как январский лед, глаза.
Олег коротко свистнул в два пальца.
Рогожи и бочки на дне всех трех ладей взлетели в воздух. С грозным металлическим лязгом из трюмов в воду и на песок прыгнули сорок закованных в броню богатырей и в три мгновения сомкнули вокруг ошеломленных киевских правителей непробиваемое кольцо из острых копий и обнаженных мечей. Телохранители Аскольда даже не успели выхватить клинки из ножен, как были обезоружены и повалены на песок.
В наступившей мертвой тишине, нарушаемой лишь тихим плеском днепровской волны о смоленые борта да криком речных чаек над водой, Олег шагнул к носу ладьи, взял за руку вышедшего из-под полога маленького Игоря в расшитой золотом княжеской рубашке и поставил мальчика на высокий дубовый борт перед лицом побледневших Аскольда и Дира.
— Вы не князья и даже не княжеского рода, но я — рода княжеского! — прогремел над рекой голос Олега, и каждое его слово падало на берег тяжело, как каменная глыба. — А это — сын Рюриков!
По знаку его поднятой руки дружинники шагнули вперед. Блеснула на солнце харалужная сталь — и самозваные правители пали на теплый днепровский песок у подножия Угорской горы, где их в тот же день и похоронили с воинским почетом под двумя курганами.
А когда вечером Олег вместе с маленьким Игорем поднялся по крутому взвозу на вершину Старокиевской горы, окинул взглядом залитые багрянцем заката бескрайние приднепровские дали, зеленые острова, густые дубравы и полноводную реку, соединявшую студеный Север с богатым Югом, его суровое лицо озарилось торжественным светом. Он оперся обеими руками на яблоко своего длинного меча, вонзенного в тучную черную землю холма, и произнес слова, которые навсегда легли в основание новой державы:
— Да будет это мать городам русским!
Конь с серебряной гривой и слово слепого кудесника
Шли годы. Под твердой и мудрой рукой Олега Киев разрастался, опоясывался новыми дубовыми стенами с высокими рублеными вежами, наполнялся звоном кузниц, шумом торговых торжищ и скрипом купеческих обозов со всех концов света.
Но сам князь редко сидел в резном тереме на горе. Каждую весну и каждую осень он водил дружину в походы, собирая вокруг Киева разрозненные славянские племена в единый, нерушимый кулак. Он покорил лесных древлян, возложив на них дань черными куницами; привел под свою руку северян и радимичей, которые до того платили тяжелую дань хазарам по серебряной монете и белке с каждого дыма.
— Не давайте хазарам ничего! — сказал им Олег, стоя перед старейшинами на вечевом поле. — Они вам чужие, и защиты от них нет. Платите мне вдвое меньше — по легкому грошу с сохи, а я своими мечами закрою ваши веси от любого степного набега и поставлю по границам крепкие города-заставы!
Племена видели, что слово киевского князя тверже железа: где вставали Олеговы остроги, там прекращались кровавые усобицы и ночные налеты кочевников, а торговые ладьи ходили по рекам без страха.
Во всех этих походах — от топких древлянских болот до ковыльных берегов Сулы и Десны — у князя Олега был один неизменный, верный спутник, которого он любил больше всех сокровищ своей казны.
Это был его боевой конь по кличке Хорс — могучий, высокий жеребец редкой пепельно-вороной масти с длинной, ослепительно белой, словно кованое серебро, гривой и горящими, умными глазами. Этого коня еще жеребенком подарил Олегу старый вождь угорского племени за спасение его сына в сече с печенегами. Конь понимал хозяина без узды и шпор, по одному движению колена или тихому слову. В яростной рубке Хорс сам закрывал грудью своего всадника от вражеских рогатин, бил коваными копытами и рвал зубами чужие щиты, а когда в походе на реке Буг Олег однажды получил стрелу в плечо и потерял сознание от потери крови, верный конь на зубах вынес его из окружения сквозь лесную чащу, переплыл бурную реку и принес прямо к шатрам дружины.
Олег никогда не позволял чужим рукам седлать Хорса. После каждого боя он сам, прежде чем сесть за пиршественный стол или перевязать собственные раны, обтирал взмыленные бока коня пучками сухой полыни, поил его чистой ключевой водой из собственного медного шлема и кормил с ладони ячменным зерном, перемешанным с медом и солью.
Стояла золотая, тихая осень девятьсот третьего года.
Князь Олег возвращался с малой дружиной из полюдья в северской земле. Путь их лежал через древнюю Перунову дубраву за Днепром — заповедный, сумрачный лес, где вековые дубы в четыре обхвата стояли так плотно, что их переплетенные кроны не пропускали к земле ни единого прямого солнечного луча. В этом лесу на каменных капищах с незапамятных времен жили старые волхвы и кудесники — хранители древней лесной мудрости, которым были открыты тайны звездного хода, язык зверей и книга человеческих судеб.
На поляне у прозрачного лесного родника, где дружина остановилась напоить коней, на замшелом сером валуне под корнями тысячелетнего дуба сидел старик.
Он был так древен, что казался выросшим прямо из лесной земли. Длинная, совершенно белая борода спускалась до самых его колен, поверх домотканой льняной рубахи висело ожерелье из волчьих клыков и медвежьих когтей, а в сухих, узловатых пальцах он держал кривой посох из черного мореного ясеня. Глаза старика были затянуты белесой пеленой слепоты, но когда Олег подъехал к роднику на своем сереброгривом Хорсе, кудесник безошибочно повернул голову прямо на звук легкого конского шага.
Вокруг воцарилась благоговейная тишина. Даже бывалые варяги в дружине Олега суеверно коснулись пальцами молоточков Тора и оберегов на груди: обидеть или обойти молчанием лесного провидца считалось худшим предзнаменованием перед дорогой.
Олег придержал поводья. В его груди, никогда не знавшей страха перед живым врагом, вдруг шевельнулось острое, холодное любопытство человека, который уже достиг вершины земного могущества и хочет заглянуть за последний край горизонта.
— Здравствуй, старый отец, — негромко произнес князь, наклоняясь с высокого седла. — Сказывают в народе, что ты ведаешь волю бессмертных богов и видишь дни человека от колыбели до погребального костра. Скажи же мне всю правду без утайки, а я подарю тебе за вещее слово любого коня из моего табуна и соболью шубу со своего плеча: долго ли мне еще править Русской землей и от чего придет ко мне смерть моя?
Слепой кудесник медленно поднял свое иссеченное глубокими морщинами лицо к князю. Ветер прошумел в золотой листве дубов над их головами, и в этом шорохе сухой, скрипучий, как трение двух камней, голос старика прозвучал пугающе отчетливо:
— Не нужны мне ни твои соболя, ни твое золото, князь киевский. Боги не продают своих тайн за гривны. Слава твоя прогремит над морями и землями громче весеннего грома, и щит твой прибьешь ты на врата самого великого града вселенной, на страх и удивление царствам. Ни стрела печенежская, ни копье греческое, ни меч варяжский, ни яд в золотой чаше не тронут твоей груди…
Старик замолчал, протянул вперед свой ясеневый посох и кончиком его легко коснулся широкой, горячей, лоснящейся на солнце груди княжеского жеребца, который в этот миг нетерпеливо переступил копытом и тряхнул серебряной гривой.
— Но конь, которого ты любишь больше всех и на котором ты ныне ездишь, — от него тебе и умереть, князь!
По рядам дружинников пробежал глухой, встревоженный ропот. Рука тысяцкого Свенельда невольно легла на рукоять меча, но Олег коротким взглядом остановил его.
Князь долго молчал. Он смотрел на слепого старика, потом опустил взгляд на крутую шею своего верного Хорса, который ласково повернул голову и ткнулся бархатными теплыми губами в княжеское колено, выпрашивая привычную горсть подсоленного зерна.
Как может этот преданный, бессловесный друг, десять раз спасавший ему жизнь в самом пекле битвы, стать его убийцей? Сбросит с седла на полном скаку? Но Олег держался в седле крепче степного кочевника. Ударит копытом в темной конюшне?
Сомнение, холодное и острое, как ледяная игла, вошло под сердце князя. Спорить с судьбой, предсказанной устами лесного волхва, было безумием, но и убить верного коня мечом из страха за собственную шкуру было бы черной неблагодарностью, недостойной воина.
Олег тяжело, медленно спешился на мокрую от росы траву. Он снял с руки кожаную рукавицу, долго, прощально гладил шелковистую белую гриву жеребца, прижался на мгновение лбом к его теплой храпе с белой звездочкой посередине, а затем передал расшитые серебром поводья своему старшему конюшему Торбранду.
— Слово волхва крепко, — глухо сказал князь, и никто в дружине еще не видел его лица таким мрачным и постаревшим в одночасье. — Отныне я никогда больше не сяду на него и не прикоснусь к его стремени. Уведи его в Киев, Торбранд. Поставь в самое светлое и теплое стойло на княжеском дворе, корми отборным ячменем и чистой пшеницей, пои ключевой водой и расчесывай гриву каждый день, как прежде, но ко мне его никогда больше не подводи и в походы не бери. Пусть живет в покое до своего часа.
Олег отвернулся, не оглядываясь на тихое, недоумевающее ржание Хорса, который рвался за уходящим хозяином и бил копытом о корни дуба, вскочил в седло другого, чужого коня и молча тронул дружину в путь.
Паруса над зеленым полем и щит на медных вратах
Прошло четыре года. Наступило лето девятьсот седьмого года — час величайшего свершения в жизни Олега, того самого похода, память о котором века спустя продолжала жить в былинах и хрониках от ледяных фиордов Скандинавии до мраморных дворцов Византии.
Греческие императоры в Константинополе начали теснить русских купцов: облагали их непомерными пошлинами у таможен, селили за городскими стенами на голодном пайке и чинили обиды послам. И Олег решил раз и навсегда показать надменной империи, какая грозная сила выросла на северных берегах Понта Эвксинского.
Такого войска древний мир еще не видел. Под знамена киевского князя встали все племена объединенной Руси: варяги, словене, чудь, кривичи, меря, поляне, северяне, древляне, радимичи, хорваты, дулебы и тиверцы. Две тысячи боевых ладей, в каждой из которых сидело по сорок отборных воинов, спустились вниз по Днепру, а вдоль берега по степным шляхам шла тяжелая конница.
Пройдя сквозь грохочущий ад Днепровских порогов, где воины по грудь в ледяной пене на канатах проводили суда мимо острых подводных скал Неясыти, флот Олега вышел в Черное море и на попутном ветру устремился к Босфору.
Когда дозорные на высоких мраморных башнях Константинополя утром увидели на горизонте не десяток торговых лодок, а сплошной, от края до края моря лес мачт и две тысячи кораблей, от которых вода в проливе казалась черной, в столице мира началась паника.
Император Лев Шестой, прозванный Философом, не решился вывести свой флот в открытый бой против яростных северян. По его приказу поперек входа в бухту Золотой Рог — которую русы называли Судом — натянули на огромных деревянных поплавках чудовищную кованную железную цепь, звенья которой были толщиной в человеческое бедро. Массивные окованные медью ворота городских стен намертво заперли на пудовые засовы, на башни выкатили бронзовые трубы с «греческим огнем», и византийцы приготовились спокойно сидеть за своими неприступными укреплениями, уверенные, что дикие северные варвары постоят у закрытой гавани неделю-другую, пограбят окрестные предместья да и уберутся восвояси ни с чем, не сумев преодолеть железную преграду на воде.
Но император Лев не знал, с кем имеет дело.
Два дня Олег стоял на высоком кургане над закрытой бухтой Золотого Рога, вглядываясь в неприступные каменные стены Влахернского дворца и слушая, как с моря дует ровный, могучий, упругий северный ветер, сгибающий прибрежные пинии и кипарисы. Между открытым берегом пролива, где стояли его ладьи, и сухопутными стенами города расстилалось широкое, ровное, выжженное южным солнцем поле.
Вечером второго дня Олег собрал в своем шатре всех воевод, тысяцких и корабельных плотников.
— Греки заперли перед нами воду железом, полагая, что ладья без волны — просто мертвое дерево, — тихо сказал князь, и в его прозрачных серых глазах вспыхнул тот самый пугающий, нечеловеческий огонек озарения. — Что ж, если море закрыто — мы пойдем на Царьград под парусами прямо по сухой земле!
Никто не посмел возразить или усомниться. Всю ночь в прибрежных сосновых и дубовых рощах стоял неумолчный стук тысяч топоров. К утру воины вытесали из толстых стволов тысячи широких, массивных деревянных колес-катков и крепких ясеневых осей.
Две тысячи ладей были вытащены канатами на пологий песчаный берег и поставлены на колеса.
Когда над мраморными куполами Святой Софии и зубчатыми стенами Константинополя занялась алая утренняя заря и греческие стражники на Влахернской башне протерли сонные глаза, по рядам византийского гарнизона прокатился крик неподдельного, мистического ужаса.
С севера, с гребня прибрежного холма, прямо по сухой желтой траве фракийского поля на город двигался флот!
Попутный морской ураган туго, до звона в канатах, надул две тысячи огромных парусов. Впереди всех, вздымая колесами тучи золотистой пыли, летела под багряным шелковым парусом высокая княжеская ладья, на носу которой, опершись на длинный меч и развевая по ветру алый плащ, стоял во весь рост сам князь Олег. А за ним с грозным, сливающимся в единый подземный гул скрипом деревянных осей, под мерный, леденящий кровь грохот тысяч мечей о багряные щиты, катилась по суше неостановимая морская рать!
Это было зрелище из другого, потустороннего мира — оживший кошмар, перед которым оказались бессильны и железные цепи в заливе, и вся военная наука Византии. Греческие воины на стенах бросали луки и падали на колени, крестясь и молясь о спасении, уверенные, что на них движется само воинство небесного гнева.
Не доходя ста шагов до главного рва Влахернских ворот, сухопутная армада по знаку Олега одновременно спустила паруса и остановилась ровной, грозной полудугой.
Час спустя тяжелая калитка в городской стене со скрипом отворилась, и к ладье Олега в сопровождении бледной свиты вышли верховные послы императора Льва — патрикий в шитых золотом одеждах и епископ. За ними слуги несли на серебряных блюдах заморские яства и большие золотые кубки, до краев наполненные темным, густым кипрским вином, приправленным душистыми травами.
— Не губи великого града, славный князь! — низко склоняя голову перед стоящим на борту колесной ладьи Олегом, проговорил патрикий. — Царь наш Лев и вся держава Ромейская чтят твою невиданную доблесть и готовы дать тебе любую дань, какую пожелаешь. А прежде чем начнем рядить о мире, прими от царя нашего эти честные дары и испей этого благородного вина с дороги!
Олег спустился по сходням на землю, взял из рук грека тяжелый золотой кубок и поднес его к лицу.
От вина пахло сладким южным виноградом, корицей и медом. Ни один человек в мире не учуял бы за этим густым букетом ни малейшего подвоха. Но Олег посмотрел в темную, маслянистую глубь кубка, потом перевел свой прозрачный, ледяной взгляд прямо в зрачки затаившего дыхание греческого посла — и на губах русского князя появилась тонкая, презрительная усмешка.
Не произнеся ни слова, Олег перевернул золотой кубок вверх дном и вылил вино прямо на сухую придорожную траву у своих сапог.
Зеленые стебли полыни и подорожника, на которые попала темная влага, мгновенно зашипели, почернели и свернулись в мертвый пепел, а из земли выполз дохлый земляной червь — вино было отравлено сильнейшим восточным ядом медленного действия.
Греческие послы в ужасе попятились назад, закрывая лица руками и шепча побелевшими губами:
— Это не Олег, но святой Димитрий, посланный на нас от Бога!
Мир, который продиктовал Олег поверженному в страх Константинополю, стал золотой страницей русской славы. Император обязался выплатить по двенадцать серебряных гривен на каждую уключину всех двух тысяч ладей — на восемьдесят тысяч воинов, а сверх того дать богатые уклады на города Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов и Любеч. Русские купцы получили право торговать в Царьграде без всякой пошлины, жить у монастыря святого Мамонта на полном царском довольствии шесть месяцев в году, получать бесплатно хлеб, вино, мясо, рыбу, овощи, мыться в греческих банях сколько душе угодно, а на обратный путь брать у императора паруса, якоря, канаты и продовольствие.
Греки целовали крест, а Олег со своими мужами клялся по русскому закону — на обнаженных мечах, на Перуне, боге грозы и ратного дела, и на Волосе, скотьем боге богатства и чести.
Перед самым уходом Олег велел грекам сшить для варяжских ладей паруса из драгоценной золотистой паволоки-шелка, а для славянских — из тонкого цветного шелка-коприны (правда, в море ветер скоро изорвал нежные шелковые полотнища, и славяне с добрым смехом вернули на реи свои старые, надежные холстинные паруса со словами: «Не даны славянам паруса шелковые, вернемся к своей толстине!»).
А в последний час перед отплытием князь Олег в полном боевом доспехе подошел вплотную к главным, окованным листами красной меди вратам Царьграда.
Он снял с левого плеча свой огромный, прошедший десятки битв круглый червленый щит с золотой умбоной посередине, приставил его высоко к медной створке ворот и тремя могучими ударами боевого топора намертво вбил кованые железные гвозди в вековой византийский дуб — как вечную печать русской победы и знак того, что для дружины Севера нет на земле неприступных твердынь.
Когда флот вернулся в Киев, груженный золотом, парчой, драгоценными сосудами, пряностями и винами, весь народ высыпал на берег Днепра встречать победителей. И с того самого дня по всей Русской земле от Ладоги до Черного моря люди стали называть своего князя не иначе как Олег Вещий.
Осень пятого года и змея в конском черепе
После возвращения из Царьграда над Русской землей наступили пять долгих, благословенных лет тишины, сытости и мира.
Князь Игорь давно вырос в статного, широкоплечего витязя, возмужал в походах и взял себе в жены юную красавицу из Псковской земли — мудрую и гордую Ольгу, которую сам Олег привез ему в Киев как лучшую невесту во всех северных краях. Ветры войны стихли; по Днепру спокойно ходили караваны ладей, в полях колосилась густая рожь, и, казалось, ничто больше не могло омрачить ясный закат жизни великого правителя.
Наступила глубокая осень девятьсот двенадцатого года.
Было сухое, прозрачное октябрьское утро. С крутых киевских гор открывался бесконечный вид на посиневший от первых утренних заморозков Днепр и желтые заречные луга, подернутые тонкой серебристой паутиной бабьего лета.
Князь Олег сидел за дубовым столом на открытом гульбище своего терема, пируя со старыми боевыми товарищами, с которыми когда-то уходил из холодного Новгорода и ставил паруса на колеса под Царьградом. Волосы и борода князя стали теперь совсем белыми, как первый зимний снег, но спина оставалась все такой же прямой, а рука твердо держала тяжелую серебряную братину с хмельным медом.
За разговорами о былых сечах и павших друзьях взгляд Олега случайно упал на конный двор внизу, где молодые конюхи объезжали горячих степных двухлеток. И вдруг в памяти князя, словно живой, всплыл образ его верного сереброгривого Хорса, с которым он расстался девять лет назад по слову слепого лесного кудесника.
Олег отставил чашу на стол, и морщины на его высоком лбу разгладились в задумчивой улыбке.
— Позовите-ка сюда старшего конюшего Торбранда! — велел он отрокам.
Через несколько минут перед крыльцом терема предстал старый, седой Торбранд, поклонившись князю в пояс.
— Скажи мне, верный слуга, — спросил Олег, опираясь руками о резные перила гульбища, — жив ли еще мой старый конь, которого я девять лет назад велел тебе поставить в конюшню и беречь пуще глаза, но ко мне не подводить? Здоров ли он?
Старый конюший опустил глаза в землю и глухо ответил:
— Нет его больше в живых, княже. Умер твой Хорс еще в то лето, когда ты под стенами греческого Царьграда стоял. Долго он тосковал без тебя, овес из чужих рук не брал, все на ворота смотрел да ржал тихонько, когда в трубу на башне трубили, а в пятую зиму тихо лег на чистую солому да и закрыл глаза от старости.
Олег пораженно замолчал на мгновение, а затем вдруг горько и громко рассмеялся, ударив ладонью по дубовым перилам:
— Слышите ли вы это, други мои?! Боги свидетельствуют: солгал мне тот старый лесной кудесник! Предрек он мне смерть от любимого коня моего, и я, поверив пустому бабьему страху, предал верного друга, лишил его честной ратной доли и сам девять лет не знал радости скакать на его спине! Конь мертв, а я жив и здравствую!
Он решительно поднялся из-за стола, и его багряный плащ на золотой фибуле взметнулся на осеннем ветру:
— Где вы положили его, Торбранд?
— За городом, князь, на высоком кургане над самым Днепром, где ковыль шумит. Там его белые кости уже четыре зимы дождями омыты да солнцем выбелены.
— Седлайте коней! — скомандовал Олег, и в его голосе прорезалась прежняя молодая властность. — Поеду и погляжу своими глазами на кости того, кого мне велено было бояться всю жизнь!
Небольшая дружина во главе с Олегом и молодым князем Игорем выехала за городские ворота и поднялась по пологому склону на высокий, продуваемый всеми ветрами днепровский холм.
Здесь было пустынно и торжественно тихо. Над головой в высоком, выцветшем осеннем небе с прощальным трубным кликом тянулся на юг длинный журавлиный клин. Сухой, шелковистый седой ковыль и горькая осенняя полынь клонились до самой земли под порывами свежего речного ветра.
На самой вершине кургана, среди пожелтевшей травы, белели чистые, отполированные ветрами и ливнями кости могучего коня.
Олег спешился, передал поводья оруженосцу и один, в сопровождении лишь Игоря и старого Свенельда, подошел к самому краю обрыва, где в густом ковыле лежал большой, ослепительно белый конский череп с глубокими темными провалами глазниц.
Князь постоял над ним минуту, вспоминая, как когда-то этот самый конь летел с ним сквозь степные пожары и переплывал ледяные реки. В душе его шевельнулась поздняя, щемящая жалость к напрасно отвергнутому другу и насмешливое торжество человека, который считал, что переиграл саму судьбу.
Олег усмехнулся в седую бороду и тяжело поставил свой сапог из мягкой сафьяновой кожи прямо на белый лоб конского черепа.
— От сего ли черепа смерть мне было принять? — негромко, с легкой насмешкой спросил он у пустого осеннего неба.
И в ту же секунду под его каблуком сухая кость тихо хрустнула, сдвинувшись в траве.
Из черной, темной пустоты конской глазницы, где в прогретом дневным солнцем костяном затишье свернулась на зимовку старая степная гадюка, бесшумно и стремительно, как черная молния, выскользнула гибкая, холодная лента с желтым зигзагом вдоль хребта.
Прежде чем Игорь или Свенельд успели вскрикнуть или выхватить мечи, змея в одно неуловимое мгновение обвилась темным кольцом вокруг щиколотки князя и с короткой яростью вонзила два длинных ядовитых зуба сквозь тонкую кожу голенища прямо в жилу над пятой.
Олег резко вскрикнул от короткого, обжигающего, точно раскаленным шилом, укола и отступил на шаг назад.
Меч Свенельда со свистом рассек воздух, разрубая уползающую в ковыль гадюку пополам, а молодой Игорь бросился к названному отцу, подхватывая его под локоть:
— Княже! Отец! Садись на траву, дай я вытяну яд из раны, пошлем гонца в город за лекарями!
Но Олег мягко и властно остановил его тяжелой рукой.
На его бледнеющем лице, где под кожей уже начала расходиться холодная синеватая тень змеиного яда, не было ни страха, ни суеты, ни малодушного сожаления. В его прозрачных серых глазах стояло великое, ясное спокойствие воина, который наконец увидел конец своего пути и понял, что боги и судьба никогда не ошибаются в своем счете.
Он тяжело опустился на замшелый камень у края днепровской кручи, глядя сверху вниз на золотые кресты и терема основанного им великого Киева, на широкую свинцовую ленту Днепра, уходящую вдаль к тому самому морю, через которое он некогда провел свои ладьи, и медленно перевел взгляд на побелевшего Игоря.
— Не суетись, сын Рюриков, — тихо, но все еще твердо произнес Вещий Олег, чувствуя, как ноги его до самых колен наливаются свинцовым, каменным холодом, а шум ветра в ковыле сливается с далеким гулом морского прибоя. — Против божьего суда лекарств не варят. Прав оказался старый волхв: не в бою от вражьего железа, а от верного коня моего пришла за мной черная гостья. Но я не жалуюсь. Я сдержал клятву, данную твоему отцу в студеном Новгороде: я принял тебя малым дитятей в деревянной избе, а оставляю мужем и государем на золотом столе в матери городов русских.
Голос его становился все глуше, дыхание — реже, но он до последней секунды не позволил себе упасть спиной на землю, продолжая сидеть прямо, опираясь обеими руками на рукоять своего старого боевого меча, вонзенного в землю кургана.
— Береги эту землю, Игорь, — прошептал Олег уже одними посиневшими губами, глядя на летящих в вышине журавлей. — Держи путь от Севера до Юга чистым, дружину не обижай и щит наш на медных вратах не посрами…
Его седая голова медленно опустилась на грудь, затянутую в кольчужную броню, и пальцы на яблоке меча застыли навеки.
Так принял свою кончину Вещий Олег, прокняжив тридцать три года. Плакали по нему все киевляне и вся дружина плачем великим, какого еще не слыхали приднепровские холмы. Похоронили его с царскими почестями на вершине высокой горы Щековицы, насыпав над его боевой ладьей огромный курган, который еще сотни лет видели все корабельщики, плывшие по Днепру на юг, к далекому Царьграду, где на медных вратах под южным солнцем и ветрами продолжал тускло и грозно сиять прибитый им русский щит.
