В то утро в Сент-Джозефе, штат Миссури, весна пахла не яблоневым цветом, а угольной гарью паровозов, сырой речной глиной и дешевым ружейным маслом. Восьмой час утра третьего апреля тысяча восемьсот восемьдесят второго года выдался не по сезону душным. Солнце уже поднялось над крышами одноэтажных домиков на Лафайет-стрит, нагревая крашеные белые доски обшивки и пробиваясь сквозь кружевные занавески в маленькую гостиную дома номер тысяча триста восемнадцать.
Человек, которого все соседи в этом тихом, богобоязненном квартале знали под именем мистера Томаса Ховарда — скромного торговца скотом и примерного семьянина, — стоял у окна и расчесывал перед зеркалом густую темно-каштановую бороду.
Ему было всего тридцать четыре года, но если бы кто-нибудь заглянул в его лицо с близкого расстояния, он дал бы ему все пятьдесят. Кожа вокруг его светло-голубых, пронзительных глаз была воспалена и иссечена глубокими морщинами от вечного прищура в степную даль; веки непрерывно и нервно мигали — следствие старого хронического недуга, из-за которого он никогда не расставался с пузырьком глазных капель в жилетном кармане. На левой руке, сжимавшей костяной гребень, не хватало верхней фаланги среднего пальца — старая метка неосторожного обращения с капсюлем револьвера еще в годы юности. А под тонкой шерстью белой нижней рубашки его грудь и спина представляли собой настоящую географическую карту из белесых, стянутых пулевых шрамов. Дважды ему простреливали правое легкое, и каждый раз, когда перед грозой падало давление, внутри при глубоком вдохе что-то глухо и сухо посвистывало, словно ветер в простреленной фляге.
Из кухни доносился звон фаянсовых тарелок, шипение свиного сала на чугунной сковороде и негромкий, ласковый голос его жены Зи, которая уговаривала семилетнего Тимми и маленькую Мэри доесть кукурузную кашу. В соседней комнате, развалившись на плетеных стульях и чистя ногти перочинными ножичками, сидели двое молодых парней — братья Чарли и Боб Форды.
Мистер Томас Ховард закончил причесываться, положил гребень на комод и привычным, доведенным за восемнадцать лет до полного автоматизма движением опустил ладони на широкий кожаный пояс, туго стягивавший его талию. В левой кобуре покоился тяжелый «Смит-и-Вессон» сорок пятого калибра с вороненым стволом, в правой — армейский «Кольт» с потертой ореховой рукояткой.
Он носил это железо на себе каждый божий день с шестнадцати лет. Он спал с взведенным револьвером под подушкой, ужинал, положив ствол на колени под салфетку, и даже в собственной ванной комнате никогда не выпускал оружия из виду. Потому что в настоящем мире, лежавшем за порогом этого уютного домика с палисадником, у мистера Томаса Ховарда было другое имя.
И за голову человека, носившего это имя, губернатор штата Миссури Томас Криттенден и правление железнодорожных компаний назначили награду в десять тысяч долларов — сумму, за которую на Диком Западе в те годы можно было купить целый табун лошадей, каменный банк в уездном городе или совесть любого друга.
Его звали Джесси Вудсон Джеймс. И ему оставалось жить на этой земле ровно сорок минут.
Кровь на кукурузных листьях
Чтобы понять, как сын баптистского проповедника из тихого округа Клей превратился в самого знаменитого и неуловимого разбойника Америки, нужно вернуться на девятнадцать лет назад, в знойный июнь тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, когда над холмами Миссури стоял смрад горящих хуторов.
Гражданская война между Севером и Югом в этих краях не была войной красивых мундиров, барабанного боя и правильных полковых колонн, какие рисовали в газетах Бостона или Ричмонда. Здесь, на западном пограничье, шла грязная, слепая, беспощадная резня соседа против соседа. Округ Клей был «Маленькой Дикси» — землей, которую заселили выходцы из Кентукки и Вирджинии. Они выращивали коноплю и табак, держали черных невольников и всем сердцем ненавидели федеральных солдат-северян, которых здесь называли не иначе как «синебрюхими стервятниками» и «джейхокерами».
Старший брат Джесси, двадцатилетний Фрэнк Джеймс — долговязый, молчаливый юноша, который знал наизусть целые страницы из Шекспира и Фрэнсиса Бэкона, — уже год как ушел в приграничные леса, примкнув к партизанскому отряду Уильяма Куантрилла. Младший, пятнадцатилетний Джесси, по прозвищу Дингус, оставался на материнской ферме вместе с отчимом, тихим и безобидным доктором Рубеном Сэмюэлом, и матерью Зерельдой — высокой, властной женщиной с глазами разъяренной волчицы и характером, выкованным из старого железа.
В тот июньский полдень Джесси шел за плугом по крайней борозде кукурузного поля, понукая старого мула. Солнце пекло затылок сквозь соломенную шляпу, в траве оглушительно трещали цикады, а земля под босыми ступнями была теплой и мягкой.
Он не сразу заметил, как из дубовой рощи у ручья вылетел отряд конной милиции северян — человек двадцать в пыльных синих мундирах с желтыми кантами.
Они искали стоянку партизан Куантрилла и точно знали, что старший пасынок доктора Сэмюэла скачет в лесах с «бушвакерами» — лесными партизанами Юга. Когда Джесси пригнал мула к амбару, солдаты уже выволокли перепуганного Рубена Сэмюэла на крыльцо. На его шею набросили пеньковую веревку, перекинули конец через толстый сук старой шелковицы во дворе и трижды вздернули пожилого человека в воздух, требуя указать тропу к лагерю пасынка.
Зерельда Сэмюэл, которую трое солдат удерживали за руки у порога, не плакала и не просила пощады — она лишь осыпала палачей такими страшными библейскими проклятиями, что даже бывалые кавалеристы отводили глаза. А когда отчим, посиневший и хрипящий, потерял сознание и его оставили висеть у дерева, двое сержантов схватили пятнадцатилетнего Джесси, привязали его запястья к жердям плуга и принялись хлестать вдоль худой мальчишеской спины тяжелыми кожаными бичами для погона мулов, перемежая удары колючими плетями дикого терновника.
— Где Фрэнк, волчонок?! Где прячется банда Андерсона?! Говори, или мы спалим этот свинарник вместе с твоей матерью!
Джесси не издал ни звука. Он прокусил себе нижнюю губу насквозь, так что теплая соленая кровь залила подбородок и закапала в придорожную пыль на его босые ноги. С каждым свистящим ударом кожаного ремня по рассеченным лопаткам внутри него умирал обычный деревенский мальчишка, который боялся темноты и ходил по воскресеньям в баптистскую церковь. На его месте рождалось что-то совершенно холодное, расчетливое и глухое к чужой боли.
Когда солдаты, так ничего и не добившись, ускакали прочь, а Зерельда, перерубив топором веревку, спасла мужа и принялась промывать соленой водой окровавленную спину младшего сына, Джесси посмотрел на нее сухими, побелевшими от ярости глазами и тихо сказал:
— Больше меня никто и никогда на этой земле бить не будет, мама.
Весной следующего года, едва ему исполнилось шестнадцать, он вывел из конюшни лучшую кобылу, заткнул за пояс два капсюльных «Кольта Нэви» тридцать шестого калибра и ушел в заросли орешника к отряду Кровавого Билла Андерсона — самого жестокого и отчаянного из всех партизанских командиров Миссури.
Всадники с поводьями в зубах
Война, в которую окунулся юный Джесси, не знала пленных. Бушвакеры Андерсона носили длинные, до плеч волосы, широкополые фетровые шляпы, украшенные беличьими хвостами, и яркие расшитые рубахи, сшитые матерями и невестами, с огромными накладными карманами на груди — чтобы хранить запасные заряженные барабаны к револьверам.
У каждого всадника при себе было от четырех до шести пистолетов: два в седельных кобурах у луки, два на поясе и еще пара за голенищами высоких сапог. Они не признавали кавалерийских сабель и дальнобойных карабинов со скобой Генри. Их тактика была проста и ужасна, как удар молнии: выскочить из лесной засады на полном галопе, зажать кожаные поводья в зубах, а в обе руки взять по тяжелой шестизарядной пушке и врезаться прямо в строй федеральной пехоты, стреляя в упор, с расстояния вытянутой руки, пока синие мундиры не смешаются с кровавой грязью.
В этом кромешном аду безбородый Джесси Джеймс быстро превзошел своих учителей. У него обнаружился редкий, пугающий дар: в разгар самого отчаянного боя, когда вокруг визжала картечь, падали подстреленные кони и люди теряли рассудок от ужаса, его пульс замедлялся, а руки становились твердыми, как чугунные лафеты. Он стрелял с обеих рук на скаку и попадал в серебряный доллар с тридцати шагов.
Двадцать седьмого сентября тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года под городком Централия произошла бойня, после которой имя шестнадцатилетнего Джесси впервые попало в военные депеши Вашингтона.
Отряд Андерсона захватил утром пассажирский поезд, шедший из Сент-Луиса, а спустя несколько часов заманил в ловушку на открытом поле батальон федеральных карателей майора Джонсона — сто пятьдесят всадников, вооруженных однозарядными мушкетами. Пехотинцы северян дали один неточный залп поверх голов летящей на них лавины и не успели перезарядить ружья с дула.
Джесси скакал в первом ряду на сером жеребце, пригнувшись к самой конской гриве. Поводья резали ему десны, ветер вышибал слезы из глаз, а оба его «Кольта» грохотали без остановки в густом пороховом дыму. Он сам, одним метким выстрелом в лоб, уложил спешившегося майора Джонсона, который пытался построить своих солдат в каре. Из ста пятидесяти северян в тот день с поля боя не ушел почти никто.
Весной тысяча восемьсот шестьдесят пятого года генерал Ли подписал капитуляцию в Аппоматтоксе. Официальная война закончилась.
Но для братьев Джеймс и их товарищей по седлу — братьев Коула, Джима и Боба Янгеров — мир так и не наступил. В самом конце войны, когда Джесси с белым флагом ехал сдаваться на милость победителей под Лексингтоном, патруль северян открыл по нему огонь из засады.Разрывная пуля «Минье» раздробила ему правую сторону груди, прошла навылет сквозь легкое и выбросила его из седла в ледяную воду ручья.
Двое суток он полз по раскисшей весенней пашне, зажимая рану ладонью, полной мокрого мха, и выжил лишь чудом да молитвами своей двоюродной сестры Зеральды Миммс — тихой, темноглазой девушки по прозвищу Зи, которая полгода выхаживала его в глухом хуторе в Небраске, меняя пропитанные кровью и гноем повязки и вливая ему в рот бульон с ложечки.
Когда же братья Джеймс наконец вернулись в родной округ Клей, они обнаружили, что их земля больше им не принадлежит.
Победители установили в Миссури «железную присягу». Бывшим южанам запретили голосовать, запретили занимать должности в судах, проповедовать в церквях и работать в школах. Вся власть перешла в руки пришлых дельцов с Севера, банковских ростовщиков и директоров новых Тихоокеанских железных дорог, которые за бесценок, под дулами ружей шерифов, скупали разоренные войной фермы вдов и стариков, прокладывая стальные рельсы прямо через старые семейные кладбища и яблоневые сады. По ночам к домам бывших партизан все так же подъезжали вооруженные отряды мстителей, вызывали хозяев на крыльцо и расстреливали без суда.
Тогда Фрэнк и Джесси сели вечером за стол в доме матери, вычистили свои старые армейские револьверы, смазали их гусиным жиром и переглянулись.
— Они говорят, что война кончилась, Бад, — тихо сказал Джесси, обращаясь к старшему брату по его домашнему прозвищу, и крутанул барабан «Кольта», который издал сухой, четкий треск. — Но они просто сменили синие мундиры на черные сюртуки банкиров и кондукторов. Раз они забрали у нас закон, мы будем жить по своим правилам.
Плащи в пыли и золото северных банков
Тринадцатого февраля тысяча восемьсот шестьдесят шестого года сонный городок Либерти в штате Миссури потрясло событие, которого Америка еще не знала в мирное время: первое вооруженное дневное ограбление банка.
А через несколько лет от границ Айовы до степей Техаса и лесов Западной Вирджинии загремела слава банды Джеймса — Янгера.
Они не были похожи на обычных оборванных бродяг с большой дороги, которые поджидали дилижансы в каньонах ради горсти медяков и золотых часов. Каждый налет братьев Джеймс и братьев Янгер разрабатывался с точностью кавалерийской операции Куантрилла. Они проезжали верхом по двести миль за трое суток по тайным лесным тропам, ночуя на фермах многочисленных родственников и старых боевых товарищей, которые готовы были отдать последнюю рубаху, лишь бы укрыть «своих ребят» от ищеек закона.
Кони под ними были лучшими чистокровными скакунами Кентукки — резвыми, выносливыми, способными уйти от любой погони шерифа. Поверх шерстяных костюмов налетчики носили длинные, до самых каблуков, серые льняные пыльники-дастеры, под которыми легко прятались карабины «Винчестер» и по четыре револьвера на человека.
Шестого декабря тысяча восемьсот шестьдесят девятого года в городке Галлатин Джесси Джеймс с братом Фрэнком подъехали к Сберегательному банку округа Дейвисс. Джесси уверенно толкнул дверь, вошел внутрь и попросил кассира Джона Ши разменять стодолларовую купюру.
Кассир нагнулся к сейфу — и в это мгновение Джесси увидел на стене за его спиной знакомую фотографию и старую офицерскую саблю. Ему показалось, что перед ним стоит капитан Сэмюэл Кокс — тот самый командир северной милиции, который пять лет назад убил его партизанского командира Кровавого Билла Андерсона и привязал его тело к хвосту лошади.
Глаза Джесси мгновенно побелели от ледяного бешенства. Не говоря ни слова о деньгах, он выхватил револьвер и выстрелил кассиру прямо в сердце, крикнув: «Это тебе за Билла Андерсона!». (Лишь на следующий день из газет он узнал, что ошибся: Джон Ши был всего лишь бывшим сослуживцем Кокса).
Именно после Галлатина за братьями началась настоящая охота по всей стране. И именно тогда в истории Дикого Запада родилась великая легенда о Джесси Джеймсе как о степном Робин Гуде.
Эту легенду создал не только сам Джесси своими дерзкими выходками, но и его верный друг — редактор газеты «Канзас-Сити Таймс», бывший майор Конфедерации Джон Ньюман Эдвардс. Джесси регулярно присылал в редакцию длинные, полные библейского пафоса и насмешек над полицией письма, которые печатались на первых полосах. В глазах тысяч разоренных фермеров Юга и Запада, задушенных банковскими кредитами и железнодорожными тарифами, Джесси Джеймс стал народным мстителем — человеком, который грабит только богатых угнетателей и никогда не обижает бедняка, вдову или южного ветерана.
В каждом салуне от Миссури до Арканзаса шепотом, за кружкой кукурузного виски, пересказывали историю, случившуюся на проселочной дороге под Седалией.
Холодным осенним днем четверо усталых, покрытых дорожной пылью всадников в длинных плащах остановились у бедного, покосившегося хутора, чтобы напоить коней и попросить кусок хлеба. Хозяйка дома — худая женщина в вдовьем черном платке, у которой война забрала мужа и двух сыновей, — вынесла им на крыльцо чугунок вареной картошки, кукурузные лепешки и кувшин молока. Но пока гости ели, женщина то и дело отворачивалась к печи и украдкой утирала фартуком слезы.
Вожак отряда — стройный человек с густой бородой и мигающими голубыми глазами — отложил лепешку и мягко спросил:
— О чем вы плачете, сударыня? У вас кто-то болен в доме?
— Лучше бы я сама слегла в могилу, сэр, — всхлипнула вдова. — Сегодня в полдень ко мне приедет судебный пристав и управляющий земельного банка из города. Мой покойный муж брал ссуду под залог земли перед самой войной. Мне не хватает ровно четырехсот долларов, чтобы закрыть закладную, и сегодня нас с малыми внуками выбросят на улицу под дождь, а ферму пустят с молотка.
Джесси молча посмотрел на своих спутников, сунул руку во внутренний карман плаща, достал оттуда кожаный кисет, туго набитый золотыми двадцатидолларовыми орлами, и отсчитал на клеенку стола ровно четыреста долларов.
— Возьмите это, матушка, — твердо сказал он, поднимаясь из-за стола и надевая шляпу. — Когда приедет этот кровопийца из банка, отдайте ему все до последнего цента. Но помните одно условие: не выпускайте деньги из рук, пока он не подпишет при вас бумагу о полном погашении долга и не поставит свою гербовую печать!
Ошеломленная женщина упала на колени, пытаясь поцеловать его пыльные сапоги, но всадники уже вскочили в седла и скрылись в кленовой роще у поворота дороги.
А через два часа по этой же лесной дороге в рессорной двуколке, весело насвистывая и похлопывая по пухлому кожаному саквояжу, ехал обратно в город банковский управляющий, только что подписавший вдове вольную на ее землю и забравший свои четыреста долларов. На середине балки из кустов орешника перед его лошадью бесшумно выросли четверо всадников в надвинутых на глаза шляпах. Четыре черных вороненых ствола уставились ему прямо в переносицу.
— Добрый день, сэр, — вежливо произнес человек с отсутствующей фалангой на левом пальце, забирая из дрожащих рук ростовщика кожаный саквояж вместе с его золотыми часами в придачу. — Сдается мне, эти четыреста долларов вы взяли у нас взаймы пару часов назад на соседнем хуторе. Спасибо, что посторожили их для Джесси Джеймса!
Правда ли была в этой истории от первого до последнего слова, или народная молва приукрасила один из его дерзких налетов — теперь уже не скажет никто. Но именно эта слава делала его неуязвимым: когда отряды шерифов прочесывали леса Миссури, каждый пастух, каждый паромщик и каждая хозяйка постоялого двора клялись на Библии, что видели Джесси Джеймса скачущим совершенно в противоположную сторону.
Ограбление железного коня и ночь в Гадс-Хилл
К тысяча восемьсот семьдесят третьему году каменные банки в маленьких городках показались Джесси слишком мелкой добычей. По бескрайним прериям Запада теперь день и ночь с грохотом и искрами неслись новые хозяева континента — локомотивы железнодорожных корпораций, в бронированных почтовых вагонах которых перевозились сотни тысяч долларов золотом и серебром для банков Чикаго и Нью-Йорка.
Двадцать первого июля тысяча восемьсот семьдесят третьего года близ городка Адэр в штате Айова банда Джеймса — Янгера совершила то, что навсегда изменило историю Дикого Запаса: первое в мире ограбление движущегося поезда на полном ходу.
На глухом перегоне в прерии они развинтили гайки на стыке рельсов, продели под стальное полотно толстый пеньковый канат и спрятались в высокой траве на откосе. Когда на рассвете из тумана показался курьерский состав дороги «Чикаго, Рок-Айленд и Пасифик» с пылающим прожектором на груди паровоза, братья дружно рванули канат, сдвигая рельс в сторону. Тяжелый локомотив зарылся колесами в шпалы, завалился на бок в клубах белого пара, а налетчики в считанные минуты очистили сейф компании «Экспресс» и скрылись на юг, прежде чем телеграф разнес весть о катастрофе.
Но самым дерзким, почти театральным представлением Джесси стало ограбление поезда на крошечном полустанке Гадс-Хилл в глухих сосновых лесах Озарка тридцать первого января тысяча восемьсот семьдесят четвертого года.
Был морозный, туманный вечер. Пятеро всадников в длинных плащах въехали на безлюдную станцию, состоявшую всего из двух домиков и водонапорной башни, без единого выстрела обезоружили станционного смотрителя и пятерых местных лесорубов, ожидавших поезда, и заперли их в пакгаузе.
Джесси самолично перевел стрелку на запасной тупиковый путь, взял в руку красный сигнальный фонарь и вышел на деревянный перрон.
Когда из-за соснового бора с тяжелым пыхтением вынырнул вечерний экспресс «Маунтин», шедший из Сент-Луиса в Литл-Рок, машинист увидел впереди отчаянно качающийся во мгле красный огонь и дал тормозной свисток. Состав с визгом чугунных колодок остановился у платформы.
И в ту же секунду из вечернего тумана выступили фигуры в черных шелковых платках, натянутых до самых глаз.
Джесси и Коул Янгер вскочили в почтовый вагон, заставили бледного агента отпереть кованый сейф и выгребли оттуда мешки с наличностью. А затем Джесси сделал то, что заставляло газетчиков по всей стране восхищаться его ледяным хладнокровием: он неспешно прошел по вагонам первого класса со шляпой в руке.
Он не брал ничего у женщин — напротив, галантно приподнимал край шляпы перед дамами и успокаивал плачущих детей. У мужчин в дорогих бобровых воротниках и шелковых цилиндрах он вежливо проверял ладони.
Если ладонь пассажира оказывалась грубой, шершавой, покрытой черными мозолями и въевшимся машинным маслом, Джесси тут же возвращал ему кошелек и часы со словами:
— Спрячьте свои деньги, любезный. Мы не берем ни цента у тех, кто зарабатывает свой хлеб тяжелым трудом своих рук. Мы берем только у господ во фраках, которые пьют вашу кровь!
А у одного перепуганного священника в черной сутане он спросил фамилию. Узнав, что перед ним не священник, а известный нью-йоркский судья Миллер, который из страха спрятал свой золотой хронометр в сапог и назвался пастором, Джесси рассмеялся, забрал у него и часы, и две сотни долларов, заметив на прощание, что «врать на железной дороге — большой грех, ваше преподобие».
Уходя с полустанка с двадцатью двумя тысячами долларов в седельных сумках, Джесси вручил перепуганному кондуктору поезда заранее написанный им от руки лист бумаги — готовый пресс-релиз для утренних газет, в котором с точностью до минуты и до доллара описывалось только что совершенное ограбление, а в конце стояла размашистая приписка: «Точная сумма взятого — 22 000 долларов. Можете напечатать это в „Сент-Луис Глоуб“, чтобы репортеры не привирали лишнего».
Огонь в камине и семь минут ада в Нортфилде
Эта насмешливая дерзость переполнила чашу терпения железнодорожных королей. Они наняли самого страшного и могущественного человека в сыскном мире Америки — главу Национального детективного агентства Аллана Пинкертона.
Пинкертон объявил братьям Джеймс личную войну на уничтожение. Но первые трое его лучших тайных агентов, отправленных в округ Клей под видом батраков и скупщиков скота, нашли свою смерть на пустынных лесных дорогах: одного нашли на перекрестке с двумя пулями в груди и запиской на шляпе: «Такова судьба всех сыщиков», а двое других погибли в перестрелке с братьями Янгер.
Тогда Аллан Пинкертон решился на шаг, который навсегда покрыл его имя позором и превратил Джесси Джеймса из дерзкого налетчика в беспощадного ангела мести.
В морозную ночь двадцать пятого января тысяча восемьсот семьдесят пятого года специальный поезд без огней тайно высадил в нескольких милях от фермы Зерельды Сэмюэл отряд из девяти вооруженных до зубов агентов Пинкертона. Им донесли, что братья Джеймс приехали навестить мать.
Но Фрэнка и Джесси в ту ночь в доме не было — они ускакали за час до полуночи. В старом бревенчатом доме спали только сама Зерельда, ее муж Рубен, чернокожая служанка с детьми и любимец всей семьи — девятилетний сводный брат Джесси, тихий и болезненный мальчик Арчи.
Сыщики окружили темный дом, облили углы керосином, разбили прикладом окно кухни и швырнули внутрь тяжелый чугунный шар, начиненный греческим огнем и порохом, рассчитывая выкурить братьев из дома. Рубен Сэмюэл, решив, что это просто горящая головешка, попытался лопатой закатить дымящийся шар в очаг, чтобы он не сжег половицы.
В ту же секунду чугунная бомба разорвалась от жара углей с оглушительным грохотом артиллерийского снаряда.
Кухню разнесло в щепки. Осколок чугуна на месте пробил грудь маленькому девятилетнему Арчи, убив ребенка на глазах у матери, а самой Зерельде Сэмюэл взрывом раздробило и оторвало правую руку выше локтя. Сыщики Пинкертона, услышав из горящего дома истошный женский крик и плач детей, в ужасе бежали к своему поезду, не сделав даже попытки помочь раненым.
Когда через два дня Джесси и Фрэнк тайно прискакали к материнской постели и увидели свежевырытую детскую могилку в саду под снегом и пустой заколотый булавкой рукав на черном платье матери, лицо Джесси превратилось в каменную маску. Он простоял у могилы маленького Арчи полчаса на ледяном ветру без шляпы, а через три месяца соседа-фермера Дэниела Аскью, во дворе которого в ту ночь прятались лошади людей Пинкертона, нашли у собственного колодца с тремя пулями сорок пятого калибра в голове.
Но кольцо вокруг банды сжималось все туже. На старых тропах в Миссури их знала в лицо каждая собака, а на каждом полустанке дежурили стрелки с ружьями. И в сентябре тысяча восемьсот семьдесят шестого года банда Джеймса — Янгера из восьми человек совершила роковую ошибку: они решили уйти за добычей далеко на север, в штат Миннесота, чтобы ограбить Первый национальный банк в маленьком студенческом городке Нортфилд.
Седьмое сентября выдалось солнечным и тихим. В два часа дня трое всадников в длинных белых пыльниках — среди них были Джесси и Фрэнк — вошли в помещение банка, а пятеро остальных остались снаружи на конях, чтобы контролировать главную площадь.
Но Миннесота была не Миссури. Здесь не было родственников-южан и сочувствующих фермеров. Здесь жили суровые скандинавские переселенцы и бывшие солдаты северной армии, которые привыкли защищать свое добро с оружием в руках.
Внутри банка исполняющий обязанности кассира Джозеф Ли Хейвуд совершил подвиг, стоивший ему жизни: даже когда ему приставили нож к горлу и ударили рукояткой револьвера по голове, он наотрез отказался назвать шифр от внутреннего замка сейфа (который на самом деле был даже не заперт, а лишь прикрыт дверцей). А снаружи молодой студент Генри Уилер и торговец скобяными товарами Маннинг заметили неладное, подняли крик «Банк грабят! К оружию!» и начали раздавать прохожим охотничьи ружья и карабины прямо с прилавков магазинов.
Через две минуты главная улица Нортфилда превратилась в сущий ад.
С крыш, из окон гостиницы «Дампьер» и из-за кирпичных углов по всадникам открыли такой шквальный ружейный огонь, что воздух потемнел от свинца. Первыми с седел сбили Клелла Миллера и Билла Чадуэлла — они остались лежать мертвыми на пыльной мостовой. Огромный Коул Янгер, прикрывая товарищей, получил одиннадцать пулевых ранений, а его младшему брату Бобу раздробило правый локоть, но он переложил револьвер в левую руку и продолжал отстреливаться, сидя на тумбе у тротуара.
Когда Джесси и Фрэнк выскочили из банка с пустыми руками (в последний момент, уходя, один из братьев застрелил безоружного кассира Хейвуда за его упрямство), налет продолжался всего семь минут.
Но за эти семь минут легендарная банда Джеймса — Янгера перестала существовать.
Последовавшие за этим две недели бегства через непроходимые, залитые ледяными осенними дождями леса и болота Миннесоты стали самой мрачной страницей их жизни. Тысяча вооруженных ополченцев перекрыла все мосты, дороги и броды. У беглецов не было еды — они жевали сырую кукурузу с полей и кору деревьев; раны на ногах Фрэнка и в телах братьев Янгер гноились под мокрыми плащами.
На шестой день пути, когда израненные братья Янгер уже не могли держаться в седлах, Джесси предложил бросить умирающих товарищей, чтобы спастись хотя бы здоровым, но Фрэнк наотрез отказался оставить старых друзей одних, пока была надежда уйти вместе. Лишь когда стало ясно, что большой группой им не прорваться сквозь облавы, они разделились: братья Янгер приняли свой последний бой в болотистом овраге у реки Ватонван и, изрешеченные пулями с головы до ног, попали на пожизненную каторгу в тюрьму Стиллуотер, а Джесси и Фрэнк, угнав в ночи свежих фермерских лошадей и привязав себя ремнями к седлам, чтобы не упасть от потери крови и бессонницы, прошли четыреста миль по открытым ветрам прериям Дакоты и растворились в тумане, словно призраки.
Человек, который боялся собственной тени
После катастрофы в Нортфилде Фрэнк Джеймс сказал: «Хватит». Он устал от крови, от вечного лая гончих собак по ночам и от могил друзей. Он поселился под чужим именем на глухой ферме в Теннесси, выращивал кукурузу, читал по вечерам при свете керосиновой лампы своих любимых античных историков и мечтал лишь об одном — когда-нибудь сдаться властям под гарантию честного суда и дожить век мирным человеком.
Но Джесси остановиться не мог.
Война и бегство въелись в его плоть так глубоко, что тихая, размеренная жизнь сводила его с ума. Едва закончились деньги, он в тысяча восемьсот семьдесят девятом году собрал новую банду и снова вышел на стальные пути — грабить поезда в Глендейле, Уинстоне и Блу-Кате.
Но это было уже совсем другое время и совсем другие люди.
Дикий Запад неумолимо уходил в прошлое. По всей прерии теперь гудели телеграфные провода, передававшие приметы налетчиков быстрее самого резвого скакуна; банки обзаводились стальными сейфами с часовыми механизмами, которые невозможно было открыть ни динамитом, ни угрозой револьвера; а на смену старым боевым товарищам времен Гражданской войны, которые готовы были умереть друг за друга, но не предать, в новую банду Джесси пришли мелкие, жадные и трусливые шакалы — Эд Миллер, Дик Лиддил, Вуд Хайт и братья Чарли и Боб Форды.
У этих людей не было ни принципов, ни верности. Они боялись собственного главаря до дрожи в коленях и в то же время ненавидели его за его крутой, подозрительный нрав.
Сам Джесси к тридцати четырем годам превратился в комок оголенных, воспаленных нервов. Паранойя жгла его изнутри, как лихорадка. Ему повсюду мерещились предатели и сыщики. Когда один из новых сообщников, Эд Миллер, случайно проболтался в салуне лишним словом, Джесси выманил его на лесную прогулку и хладнокровно застрелил в спину на скаку. Внутри остатков шайки началась грызня: зимой восемьдесят первого года Дик Лиддил и братья Форды в пьяной ссоре застрелили двоюродного брата Джесси, Вуда Хайта, и тайно закопали его тело в лесу, смертельно боясь, что Джесси узнает об этом и перестреляет их всех поодиночке.
И тогда двадцатилетний Роберт Форд — младший из братьев — решился на предательство.
Боб Форд был странным созданием. Худощавый, узкоплечий юнец с редкими светлыми усиками, влажными ладонями и бегающими, лихорадочно блестящими глазами, он с детства боготворил Джесси Джеймса. Он зачитывался до дыр дешевыми десятицентовыми книжками о подвигах великого атамана, подражал его походке, его манере носить шляпу набекрень и мечтал о том дне, когда сам станет знаменитым на весь Запад стрелком.
Но, попав в настоящий дом своего кумира, Боб увидел не романтического рыцаря из бульварных романов, а усталого, больного, жестокого и бесконечно опасного человека, который смотрел на него, юнца Форда, как на пустое место и мелкого слугу на побегушках. Обожание в душе Боба быстро смешалось со смертельным страхом и черной завистью.
В январе тысяча восемьсот восемьдесят второго года Боб Форд тайно пробрался в закрытый гостиничный номер в Канзас-Сити, где его ждал лично губернатор штата Миссури Томас Криттенден.
Сделка была заключена в полголоса, при опущенных шторах: десять тысяч долларов наличными и полное губернаторское помилование за все прошлые грехи в обмен на голову Джесси Джеймса — живого или мертвого.
В конце марта братья Чарли и Боб Форды приехали в дом «мистера Томаса Ховарда» в Сент-Джозефе якобы для того, чтобы спланировать новое весеннее ограбление банка в Платт-Сити. Джесси принял их под своей крышей, уложил спать в гостевой комнате и кормил за одним столом со своей женой и детьми. За несколько дней до этого, в знак особого расположения и доверия, Джесси подарил юному Бобу Форду великолепный никелированный револьвер «Смит-и-Вессон» сорок четвертого калибра с перламутровой рукояткой.
Он сам вложил в руку своего убийцы оружие, из которого тот должен был пустить ему пулю в затылок.
Пыль на картине и выстрел в спину
Мы снова в той самой душной, залитой апрельским солнцем гостиной дома на Лафайет-стрит утром третьего апреля тысяча восемьсот восемьдесят второго года.
Завтрак только что закончился. Джесси вышел из кухни в гостиную, держа в руках свежий утренний номер газеты «Сент-Луис Таймс», который он только что забрал у почтальона у калитки. Братья Чарли и Боб Форды сидели в углу комнаты, не смея поднять друг на друга глаза: они знали, что в сегодняшней газете на первой полосе напечатано сообщение об аресте и чистосердечном признании их приятеля Дика Лиддила, который сдал властям всю историю убийства кузена Джесси, Вуда Хайта.
Если Джесси прочтет эту заметку, он мгновенно поймет, почему братья Форды так долго скрывали от него исчезновение Хайта, и тогда ни Чарли, ни Боб не выйдут из этой комнаты живыми.
Джесси подошел к окну, развернул шуршащий газетный лист и пробежал глазами жирный заголовок на первой полосе.
В комнате повисла такая густая, звенящая тишина, что было слышно, как на кухне капает вода из медного рукомойника и как под потолком сонно жужжит первая апрельская муха. Лицо Джесси не дрогнуло ни одним мускулом, только его воспаленные голубые веки замигали чуть быстрее обычного.
— Лиддил сдался шерифу и дал показания три недели назад, — негромко, удивительно ровным и каким-то бесцветным голосом произнес Джесси, не отрывая взгляда от газеты. — Странно, ребята, что вы мне об этом ни словом не обмолвились. Вы ведь виделись с ним в том месяце, верно?
У Боба Форда пересохло во рту так, что язык прилип к гортани. Его правая рука под полой пиджака легла на холодную перламутровую рукоятку подаренного Джесси револьвера.
— Мы… мы сами ничего не знали, Дингус, — хрипло выдавил из себя старший брат, Чарли Форд. — Клянусь Богом, он нам ничего не говорил.
Джесси медленно поднял глаза от газеты и посмотрел на них долгим, тяжелым, всепонимающим взглядом.
Он знал. Инстинкт старого затравленного волка, который восемнадцать лет спасал его от засад и ловушек, кричал ему прямо сейчас, что эти двое бледных парней с бегающими глазами и потными лбами продали его с потрохами. Ему достаточно было сделать одно движение кистями рук — меньше половины секунды, — и оба его револьвера выплюнули бы свинец прежде, чем братья Форды успели бы даже дернуться на своих стульях.
Но тут произошло то, над чем историки и психологи ломают головы уже полтора столетия.
Джесси Джеймс вдруг тяжело, устало вздохнул. Он посмотрел в открытое настежь окно на залитую весенним солнцем улицу, по которой шли в школу нарядные дети с ранцами, послушал, как на кухне тихо напевает его верная Зи, и медленно опустил руки к пряжке своего оружейного пояса.
— Что-то сегодня нестерпимо жарко в комнате, — тихо сказал он, словно самому себе. — Да и окно открыто на улицу. Если прохожие увидят через занавеску, что я хожу по дому с двумя пистолетами на бедрах, пойдут лишние пересуды по соседству.
И на глазах у остолбеневших братьев Фордов человек, который восемнадцать лет не снимал оружия даже во сне, расстегнул пряжку своего тяжелого кожаного пояса с двумя кобурами, снял его с себя и аккуратно положил на край разобранной постели в углу комнаты, накрыв сверху своим пиджаком.
Что это было? Случайная, фатальная беспечность? Или бездонная, смертельная усталость человека, который понял, что старый мир ушел безвозвратно, что бежать больше некуда, а жить вечно в страхе за спиной жены и детей он больше не в силах — и решил сам, без позорного суда и виселицы, поставить точку в собственной легенде?
Оставшись в одной жилетке и белой рубашке, безоружный Джесси перевел взгляд на стену над камином. Там, в резной деревянной раме, висела вышитая крестиком цветная картина с изображением знаменитого скакового коня по кличке Небесная Ракета. Рама слегка покосилась и покрылась слоем весенней уличной пыли.
— Картина вся в пыли, — негромко заметил Джесси, поворачиваясь к братьям Фордам спиной. — Надо бы протереть, пока Зи не пришла убираться.
Он пододвинул к стене плетеный стул, достал из кармана чистый носовой платок и встал ногами на сиденье, потянувшись руками вверх к раме, — полностью открытый, беззащитный, стоящий лицом к стене.
Боб Форд понял, что другого такого мгновения у него не будет никогда в жизни.
Он бесшумно поднялся со своего места, сделал два шага вперед по ковру, выхватил из-за пояса тяжелый «Смит-и-Вессон» сорок четвертого калибра и отвел назад массивный курок.
В тишине маленькой комнаты сухой, двойной металлический щелчок взводимого курка прозвучал громко, как удар колокола.
Джесси прекрасно знал этот звук. Он слышал его тысячи раз в своей жизни. Стоя на стуле с поднятыми к картине руками, он не закричал и не попытался спрыгнуть в сторону — он лишь начал медленно, спокойно поворачивать голову через правое плечо, чтобы в последний раз посмотреть в глаза человеку, которому доверил свою спину.
Он не успел повернуться до конца.
Боб Форд вытянул дрожащую руку и нажал на спусковой крючок с расстояния четырех шагов.
Грохот выстрела разорвал тишину весеннего утра, наполнив комнату густым сизым пороховым дымом. Крупная свинцовая пуля вошла Джесси Джеймсу точно за правым ухом и мгновенно оборвала его жизнь. Стул из-под его ног опрокинулся, и тело человека, перед которым полтора десятилетия дрожали целые штаты и железнодорожные империи, рухнуло на старый ковер у камина.
Через секунду в комнату из кухни с криком вбежала бледная Зи, а братья Форды, спотыкаясь от ужаса перед тем, что они только что совершили, и пряча дымящийся револьвер, выскочили через входную дверь во двор и бросились бежать вниз по улице к городскому телеграфу — отправлять победную депешу губернатору Криттендену: «Я убил Джесси Джеймса امروز утром. Роберт Форд».
Баллада о трусе и бессмертии
Роберт Форд думал, что этот выстрел сделает его самым знаменитым и уважаемым героем Америки. Он мечтал о мешке золота, о лаврах победителя неуловимого злодея и о почетном месте в истории.
Но он не знал законов Дикого Запада.
Когда весть о гибели Джесси Джеймса разлетелась по телеграфным проводам от Атлантики до Тихого океана, Америка содрогнулась не от радости, а от брезгливого презрения к убийце. Люди могли осуждать Джесси за грабежи и налеты, но в народе жило древнее понятие о мужской чести: убить безоружного человека в его собственном доме выстрелом в затылок, после того как ты ел его хлеб за одним столом и спал под его кровом, да еще и из подаренного им же пистолета, — было самым низким предательством, какое только можно было вообразить.
Вместо десяти тысяч долларов губернатор выплатил братьям Фордам лишь жалкую часть обещанной суммы, боясь народного гнева. Чарли Форд, измученный ночными кошмарами, чахоткой и всеобщим презрением, через два года пустил себе пулю в сердце на заросшем сорняками пустыре.
А Роберт Форд еще десять лет скитался по городам Запада, словно человек с каиновой печатью на лбу. Поначалу он пытался выступать в дешевых бродячих театрах, разыгрывая на сцене сцену убийства в Сент-Джозефе, но зрители в залах освистывали его и закидывали гнилыми яблоками. В каждом кабаке, в каждом шахтерском лагере от Миссури до Колорадо бродячие музыканты под бренчание банджо распевали новую народную песню, в припеве которой его имя было навеки пригвождено к позорному столбу:
«Но в доме жил Роберт Форд, мелкий трусливый предатель,
Он ел за столом у Джесси и спал на его кровати,
И этот грязный маленький трус, что застрелил мистера Ховарда,
Уложил бедного Джесси в могилу выстрелом в спину…»
Восьмого июня тысяча восемьсот девяносто второго года в шахтерском городке Крид, штат Колорадо, где Боб Форд открыл брезентовый салун, двери заведения распахнулись. Внутрь вошел мрачный человек по имени Эдвард О’Келли с двуствольным дробовиком в руках.
— Привет, Боб, — коротко бросил О’Келли.
Роберт Форд обернулся на звук своего имени — точно так же, как десять лет назад на стуле начинал оборачиваться Джесси Джеймс, — и заряд крупной картечи из обоих стволов на месте разнес ему горло. На похороны убийцы Джесси Джеймса не пришел почти никто, а вот О’Келли жители штата собрали семь тысяч подписей под петицией о помиловании и выпустили на свободу.
А там, в родном округе Клей, во дворе старой фермы под ветвями того самого дерева, на котором когда-то северяне вешали его отчима, однорукая старуха Зерельда Сэмюэл похоронила своего младшего сына. Она отказалась хоронить его на общем церковном кладбище, боясь, что охотники за сувенирами или враги осквернят могилу по ночам, и велела вырыть ее прямо под окнами собственной спальни, чтобы до последнего дня жизни сторожить покой своего мальчика.
На белом мраморном обелиске она велела высечь слова, которые и сегодня, спустя полтора века, можно прочесть на его надгробии:
«В память о моем любимом сыне, убитом предателем и трусом, чье имя не достойно быть упомянутым здесь».
Вместе с тем апрельским выстрелом в тихой гостиной Сент-Джозефа навсегда закончилась целая эпоха. Закончился старый, яростный, непокорный Дикий Запад — мир вольных табунов, порохового дыма, длинных пыльников и людей, которые пытались в одиночку, с револьвером в руке, остановить железный каток нового времени. Реальный человек из плоти и крови, со всеми его грехами, ранами и жестокостью, остался лежать под корнями старого дерева в Миссури, а в широкую, продуваемую ветрами степь ускакал бессмертный всадник из старинной баллады, которого уже никогда не догонит ни одна пуля.
