Русский доброволец: братья по оружию

Русский доброволец: братья по оружию Военная драма о русских добровольцах в боснийской войне. Русский автофикшн о том, как найти себя на чужой войне

«На чужой войне не бывает своих. Но бывают братья. Братья те, кто прикроет спину, кто разделит последний сухарь, кто не спросит — откуда ты. Я приехал в Боснию, чтобы умереть. А нашёл — жизнь.»
— Из дневника М. Соколова, найденного в 2005 году в Белграде

Глава первая. Москва, 1995. Точка невозврата

Москва пахла бензином, деньгами и отчаянием. Новые русские на чёрных «мерседесах» разъезжали по Садовому кольцу, а в подземных переходах отставные офицеры продавали ордена. Кто-то брал, кто-то не брал. Война в Чечне шла уже второй год, но Михаилу Соколову было не до неё. Его война была внутри — тихая, без выстрелов, но от этого не менее смертельная.

Он сидел в своей однокомнатной квартире на окраине, смотрел в потолок и слушал, как сосед сверху долбит перфоратором. Жена ушла три месяца назад. Забрала дочку, забрала мебель, забрала всё, кроме его офицерского кителя и старого армейского планшета. Работы не было. Друзей — тоже. Те, кто остался, либо спились, либо уехали, либо ушли воевать туда, где ещё была какая-то жизнь.

— Миша, — сказал ему по телефону Коля, бывший сослуживец, — ты чего сидишь? Приезжай в Белград. Там ребята наши. Дело есть.

— Какое дело? — спросил Соколов.

— Война. Сербы воюют с хорватами. Добровольцев берут. Платят. Ну и… — Коля замялся, — душа просит.

— У меня душа уже три года не просит. Она молчит.

— Значит, надо разбудить.

Соколов положил трубку. Посмотрел на китель — майорские погоны, три орденские планки, значок десантника. Афганистан, вывод войск, распад Союза, бесконечные перемещения по гарнизонам. Он выжал из себя всё, что мог. И остался на дне.

Продал квартиру за бесценок. Купил билет на поезд Москва — Белград. С собой — рюкзак, старый «ПМ» (на всякий случай) и фотография дочки.

В Белграде его встретил серьёзный мужчина в штатском, назвался Богданом.

— Ты Соколов? — спросил он.

— Да.

— Кто тебя рекомендовал?

— Коля. Знаешь такого?

— Знаю. — Богдан внимательно осмотрел его с ног до головы. — Военное образование? Участие в боях?

— Афган. Две кампании. Разведрота.

— Годен. — Богдан кивнул. — Поехали.

Они сели в старого «Фольксвагена», поехали через город. Белград был красивым — старые здания, парки, Дунай. Но в глазах людей читалась тревога. Где-то там, на западе, умирала Сербская Краина. И русские добровольцы ехали туда, чтобы умирать вместе с ней.

— Слушай правила, — сказал Богдан, не глядя на него. — Ты не официальное лицо. Паспорта — нет. Документов — нет. Если тебя убьют — мы тебя не знаем. Если возьмут в плен — мы тебя не знаем. Деньги получаешь наличными, в конверте. Вопросы?

— Нет, — ответил Соколов.

— Хороший солдат. Не задаёт вопросов.

— Я не солдат. Я доброволец.

— Одно и то же, — усмехнулся Богдан. — Одно и то же.

Глава вторая. Книн, 1995. Белые волки

Отряд назывался «Белые волки». Стояли они в предместьях Книна — древней сербской столицы, которую хорваты мечтали отвоевать. Два десятка человек — сербы, русские, украинцы, белорусы, один грек и один черногорец. Окопы, блиндажи, запах сырой земли и табака.

— Знакомьтесь, — сказал командир отряда Вук. — Это Михаил. Из России.

Вук был старым — за пятьдесят, с седой бородой и глубокими морщинами вокруг глаз. Воевал ещё в Хорватии в девяносто первом. Говорил тихо, но так, что слова проходили сквозь броню.

Русские встретили настороженно. Но один — низкорослый, кряжистый, с веснушками — подошёл первым.

— Кузя, — представился он. — Бывший десант. А ты?

— Соколов. Разведка.

— Боевой? — Кузя кивнул на планшетную сумку, в которой Соколов носил личные вещи.

— Афган.

— Нормально. — Кузя усмехнулся. — Здесь Афган не нужен. Здесь другая война. Проще. И страшнее.

— Чем страшнее? — спросил Соколов.

— Тем, что убиваешь своих. — Кузя показал рукой в сторону. — Там, за холмами, живут люди. Такие же. С такими же семьями, детьми, домами. А они нас убивают, мы — их. Зачем? Я до сих пор не понял.

— А ты зачем здесь?

— Деньги нужны. А тебе?

Соколов промолчал. Он сам не знал, зачем здесь. Может, искал то, что потерял в Москве. А может, просто боялся остаться один.

В блиндаже гремела песня — русская, блатная, про «Владимирский централ». Кто-то пил, кто-то чистил оружие, кто-то спал. Молодой парень — Савва — читал молитву. Соколов сел рядом.

— Ты чего молишься? — спросил он.

— Боюсь, — ответил Савва, не открывая глаз. — Очень боюсь.

— В Афгане я тоже боялся. Это нормально.

— А вы сейчас боитесь?

— Нет. — Соколов честно подумал. — Уже нет.

— Почему?

— Потому что мне терять нечего.

Савва открыл глаза. В них была тоска.

— А мне есть. Мать в Рязани ждёт. Невеста. Она не знает, что я здесь. Я сказал — командировка.

— Зачем приехал?

— За деньгами. Свадьбу играть надо.

Соколов молча протянул ему сигарету. Савва взял, закурил, закашлялся.

— Вы, товарищ майор, — сказал он, — вы, наверное, думаете, что я дурак?

— Нет. — Соколов посмотрел на него. — Ты — такой же, как все. Мы все тут дураки. Но от этого не легче.

Глава третья. Первый бой

Он случился на третью ночь. Хорваты пошли в атаку — с артиллерийской подготовкой, с танками, с пехотой. Соколов лежал в окопе, сжимая автомат, и смотрел, как над головой свистят мины. Земля ходила ходуном.

— Вставай! — заорал Кузя, пробегая мимо. — Вставай, мать твою!

Соколов вскочил, перебежал в соседний окоп. Там лежал сербский солдат — молодой, с разорванным животом. Он кричал, но Соколов не слышал — заложило уши от близкого разрыва.

— Кузя! — крикнул он. — Убитый!

— Забудь! Он не жилец! Стреляй!

Соколов приник к автомату. В темноте он видел фигуры — бегущие, пригибающиеся. Нажал на спуск. Очередь. Одна, вторая. Фигура упала. Ещё одна.

Бой длился два часа. Хорваты отступили, оставив на поле человек десять убитых.

Соколов сел на землю, прислонился к стенке окопа. Руки тряслись.

— Первый раз? — спросил Кузя, садясь рядом.

— Да.

— Тяжело?

— Тяжело.

Кузя протянул фляжку.

— Пей. Помогает.

Соколов сделал глоток. Водка обожгла горло, но не помогла. Он смотрел на поле перед собой, где лежали тела. И не мог поверить, что это сделал он.

— Кузя, — спросил он, — а тебе не страшно было первый раз?

— Страшно. — Кузя закурил. — Я плакал потом. Долго.

— И я плачу.

— И правильно. — Кузя похлопал его по плечу. — Кто не плачет — тот не человек.

Ночью Соколов лежал в блиндаже, смотрел на земляной потолок и вспоминал Афганистан. Там было по-другому. Там он воевал за Родину, за приказ, за товарищей. А здесь? За что? За деньги? За идею? Он сам не знал. Но знал другое: эти люди — Кузя, Савва, старый Вук — стали ему ближе, чем кто-либо в Москве.

Глава четвёртая. Вук

Старый воевода Вук был душой отряда. Он не командовал — он вёл. Он не кричал — он говорил. По ночам, когда не было стрельбы, он рассказывал истории — о войне в Хорватии, о старом Югославском королевстве, о том, как сербы и русские братья навек.

— Соколов, — позвал он однажды, — иди сюда.

Соколов подошёл. Вук сидел у костра, грел руки.

— Ты думаешь, — сказал он, — почему мы воюем?

— Не знаю, — честно ответил Соколов.

— Мы воюем, потому что забыли, кто мы. — Вук пожевал усы. — Мы — сербы. У нас тысяча лет истории. А хорваты говорят, что мы — захватчики. Что земли эти не наши. Но наши отцы здесь жили. И деды. И прадеды. За это мы воюем. Не за политику. За память.

— А русские? — спросил Соколов.

— Русские — за братство. — Вук посмотрел ему в глаза. — Вы пришли туда, где не должны быть. Но вы здесь. И мы помним это. Пока я жив — я помню.

— А если вы умрёте?

— Тогда будут помнить другие. — Вук усмехнулся. — Такая у нас судьба. Воевать и помнить.

На следующий день Вук погиб. Миномётная мина попала прямо в блиндаж. Соколов откапывал его вместе с Кузей — руками, лопатами, не разбирая камней. Когда достали — Вук был уже холодным. Глаза закрыты, лицо спокойное.

— Царство небесное, — сказал Кузя.

— Царство небесное, — повторил Соколов.

Они похоронили его на вершине холма, лицом на запад — туда, откуда шли враги. На могилу положили камни — по одному от каждого. Соколов положил свой — самый большой.

Глава пятая. Операция «Буря»

4 августа 1995 года небо взорвалось.

Соколов не спал — он дежурил на посту. Сначала услышал гул — далёкий, нарастающий. Потом увидел самолёты — американские F-16, идущие на бреющем. За ними — ракеты, взрывы, столбы дыма.

— Всем в укрытие! — заорал он.

Но было поздно. Артиллерия накрыла их позиции. Снаряды рвались повсюду — впереди, сзади, слева, справа. Земля превратилась в кипящий котёл.

— Кузя! — крикнул Соколов в рацию. — Кузя, ты жив?

— Жив! — ответил тот. — Но Савва ранен! Осколок в ногу!

— Тащи его в блиндаж!

— Не могу! Он не идёт!

Соколов выскочил из укрытия. Пули свистели над головой. Он бежал, пригибаясь, к восточному флангу, где держали оборону русские. Савва лежал на земле, прижав руки к животу. Кровь текла сквозь пальцы.

— Савва! — Соколов схватил его, взвалил на плечо. — Держись!

— Болит, — прошептал Савва. — Очень болит.

— Терпи.

Он тащил его под огнём. Метров двести. Целую вечность. Когда они добрались до блиндажа, Соколов упал. Савва вывалился из рук.

— Живой? — спросил Кузя.

— Живой, — ответил Соколов. — Но без сознания.

Он оглянулся. Вокруг горело всё. Окопы, блиндажи, техника. Сербские позиции были прорваны.

— Отходим, — сказал Соколов. — Приказываю отходить к городу.

— А Вук? — спросил кто-то.

— Вук убит. Я за него.

Он не знал, почему сказал это. Но никто не возразил.

Глава шестая. Дорога смерти

Колонна беженцев растянулась на километры. Тысячи людей — старики, женщины, дети — шли по дороге на восток, прочь от своих домов. Кто на тракторах, кто на телегах, кто пешком. Плач, крики, отчаяние.

Остатки отряда «Белые волки» прикрывали отход с флангов. Их осталось восемь — из двадцати двух.

— Соколов, — сказал Андреас, грек, — мы не уйдём. Они нас догонят.

— Уйдём, — ответил Соколов. — Должны уйти.

— Куда?

— В Сербию. На восток.

— А там что?

— Там жизнь.

Савва очнулся, когда их колонна уже перешла границу. Он лежал в кузове грузовика, рядом с другими ранеными.

— Где мы? — спросил он.

— В Сербии, — ответил Соколов. — Живой.

— А война?

— Война кончилась. Мы проиграли.

Савва закрыл глаза. Слезы текли по щекам.

— Не плачь, — сказал Соколов. — Мы живы. Это главное.

— А они? — спросил Савва. — Кто остался там?

Соколов промолчал. Он не знал. И не хотел знать.

Глава седьмая. Белград, 1995-2010. Новая жизнь

Соколов не вернулся в Россию. Не потому, что не мог — просто не хотел. В Белграде его ждало ничего, но это «ничего» было лучше московской пустоты.

Он работал водителем — развозил пиццу. Строителем — клал плитку в новых домах. Грузчиком — таскал мешки на рынке. Ночами пил в кабаках с такими же потерянными русскими, украинцами, сербами.

— Миша, — сказал ему однажды Кузя (они продолжали общаться), — ты бы женился. Чего ждёшь?

— Кого? — спросил Соколов.

— Настька есть. Моя знакомая. Хорошая девушка. Сербка.

Соколов встретился с Настей через неделю. Она была тихой, с длинными тёмными волосами и глазами, которые смотрели прямо в душу.

— Ты русский? — спросила она.

— Русский, — ответил он.

— А почему в Сербии?

— Потому что здесь есть жизнь.

— А в России нет?

— В России — война. Другая. Чеченская. Я не хочу больше воевать.

— Тогда оставайся. — Она взяла его за руку. — Оставайся.

Он остался.

Они поженились через год. У них родилась дочь — её назвали Милицей, в честь сербской святой. Соколов работал, строил дом, растил ребёнка. И почти забыл, что когда-то был майором разведки, добровольцем, солдатом.

Но память не забывала. По ночам ему снились окопы, взрывы, лицо Вука. И Савва — тот, которого он вытащил с поля боя, живой.

Глава восьмая. Москва, 2010. Возвращение

В 2010 году умерла мать. Соколов приехал в Москву на похороны.

Город изменился — стал чужим, блестящим, стеклянным. Новые высотки, пробки, дорогие машины. Ничего не напоминало о том, что здесь была его жизнь.

После похорон ему позвонил Кузя.

— Миша, ты в Москве? — спросил он.

— Да.

— Давай встретимся. У меня ресторан свой.

— С каких пор?

— С девяносто восьмого. Я теперь бизнесмен.

Они встретились в дешёвой забегаловке, потому что Соколов отказался идти в ресторан.

— Ты чего? — спросил Кузя, садясь за столик. — Стесняешься?

— Нет. — Соколов налил водки. — Не хочу вспоминать.

— А чего вспоминать? Войну?

— Войну.

Кузя выпил, поморщился.

— Знаешь, Миша, я иногда думаю — а стоило ли?

— Что стоило?

— Ехать туда. Воевать. Терять людей.

— А ты жалеешь? — спросил Соколов.

— Нет, — ответил Кузя. — Не жалею.

— Почему?

— Потому что там, — Кузя показал рукой в сторону, — там я был нужен. А здесь — нет. Здесь я просто деньги делал. Деньги — это не жизнь.

— А что жизнь?

— Жизнь — это когда ты прикрываешь кого-то спиной. И знаешь, что он прикроет тебя.

Они помолчали.

— Савва? — спросил Соколов. — Как он?

— Жив. Женат. Детей двое. Работает в Рязани, на заводе. Инвалид третьей группы.

— А Палыч?

— Палыч умер. В девяносто девятом. Сердце.

— Андреас?

— Андреас в Греции. Фермер. Овец разводит. Говорит, что скучает по нам.

Соколов допил водку. Посмотрел в окно. Москва жила своей жизнью — молодой, богатой, равнодушной.

— Ты зачем приехал? — спросил Кузя. — Насовсем?

— Нет. У меня семья в Белграде.

— Жена?

— Жена. Дочь.

— Счастлив?

— Наверное.

— «Наверное» — это ответ. — Кузя усмехнулся. — А я вот развёлся. Жена не поняла. Дети не понимают. Но я не жалею. Я хотя бы жил.

Соколов встал.

— Мне пора, — сказал он.

— На вокзал?

— Да.

Они обнялись. Коротко, по-мужски.

— Пиши, — сказал Кузя.

— Буду, — ответил Соколов.

Он вышел на улицу. Сел в такси. Поехал на Белорусский вокзал. За окном проплывала Москва — чужая, блестящая, ненужная.

Глава девятая. Эпилог. Дунай, 2010

Поезд пришёл в Белград утром. Соколов стоял на мосту через Дунай и смотрел на воду. Река текла медленно, спокойно, как будто не было ни войны, ни смерти, ни потерь.

— Папа! — раздалось сзади. Он обернулся. Дочь Милица бежала к нему, раскинув руки. За ней шла Настя — улыбалась, махала рукой.

— Папа, ты приехал! — Милица обняла его, прижалась.

— Приехал, — сказал Соколов. — Насовсем.

Она взяла его за руку. Он подошёл к Насте, поцеловал в щёку.

— Как мама? — спросила Настя.

— Похоронили.

— Мне жаль.

— Мне — тоже. Но ничего. Она теперь там. А я — здесь.

Они пошли в сторону дома — маленького, уютного, с виноградником во дворе. На берегу Дуная Соколов остановился.

— Что? — спросила Настя.

— Ничего, — ответил он. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, что я мог остаться там. В Москве. Или умереть в Боснии. А я здесь. С вами.

— Ты жалеешь?

— Нет. — Он повернулся к ней. — Ни капли.

Милица потянула его за руку. Они пошли дальше. За спиной остался Дунай, мост, прошлое. Впереди была жизнь — новая, другая, своя.

Конец.

Послесловие

Операция «Буря» (4-7 августа 1995 года) — крупнейшее военное столкновение на Балканах после Второй мировой войны. Хорватская армия при поддержке НАТО за несколько дней уничтожила Сербскую Краину — непризнанное государство сербов на территории Хорватии. Около 250 000 сербов покинули свои дома. Тысячи мирных жителей погибли. Сотни добровольцев — русских, украинцев, греков — сражались на стороне сербов. Многие погибли. Некоторые пропали без вести. Имена их не высечены на памятниках — это была не их война. Но они были.

Эта книга — память о них. О тех, кто воевал на чужой земле за чужую правду. И нашёл на этой земле себя.

Вечная память русским добровольцам Боснии.