Ноябрьский ветер шесть тысяч четыреста пятьдесят третьего года от сотворения мира гнал по свинцовым водам Днепра первую ледяную шугу и выл в дубовых городнях киевского детинца, словно голодная волчица над пустым логовом.
На высоком теремном крыльце над Боричевым взвозом, не замечая колючей снежной крупы, что секла лицо и застревала в собольей опушке тяжелого плаща, стояла княгиня Ольга. Пальцы ее, побелевшие от стужи, намертво сжимали резные ясеневые перила, а взгляд светлых, цвета северного речного льда глаз был устремлен на запад — туда, где за желтыми приднепровскими лугами и студеной рекой Ирпень чернела зубчатая, непроходимая стена древлянских боров.
Шла третья седмица с того дня, как старший воевода Свенельд вернулся в Киев со своей сытой, отяжелевшей от мехов, воска и серебра дружиной и бросил у ворот страшное в своей будничности слово: князь Игорь с малой сотней гридней повернул коней обратно к Искоростеню, пожелав взять с древлян вторую дань сверх положенного урока.
Ольга знала нрав своего мужа. Тридцать с лишним лет прошло с того ясного летнего полудня на быстрой реке Великой под Псковом, у каменистых Выбутских порогов, когда юный княжич Игорь, разгоряченный охотой, кликнул с берега перевозчика — и навстречу ему на веслах выплыла в узкой долбленой лодке пятнадцатилетняя девушка в простом льняном сарафане. Тогда он, ослепленный ее дивной, строгой красотой и гордым разлетом соболиных бровей, попытался было заговорить с ней вольными княжескими речами, но юная паромщица осадила его с такой спокойной, режущей, как отточенный серп, мудростью: «Зачем смущаешь меня нескромными словами, княже? Пусть я молода и незнатна, и одна здесь на воде, но знай: лучше для меня броситься в эту глубокую реку, чем стерпеть поругание!»
Именно за этот непокорный, ясный ум и выбрал ее тогда Вещий Олег в жены молодому Рюриковичу, предпочтя простую псковитянку дочерям заморских конунгов и степных ханов. Три десятка лет она была для Игоря не просто женой, но тихим, надежным тылом. Она видела, как стареет и тяжелеет ее супруг, как после неудачного первого похода на греков и сожжения русских ладей «греческим огнем» в нем поселилась глухая, тревожная жажда набить казну серебром — чтобы удержать вокруг себя жадную до подарков варяжскую дружину.
И вот теперь лес молчал.
Внезапно внизу, у Подольских ворот, глухо и тревожно пропел сторожевой рог. По крутому, обледенелому взвозу, разбрызгивая копытами мерзлую грязь и роняя с боков кровавую пену, в ворота княжеского двора влетели три всадника. Лошадь переднего рухнула на колени прямо у теремного крыльца, ее бока судорожно свело, а из ноздрей вырвался последний красный храп.
Всадник — молодой сотник Воротислав, в изрубленной кольчуге, без шлема, с черной от запекшейся крови повязкой через весь лоб — вывалился из седла и упал лицом в первый снег у нижней ступеньки.
В теремном дворе мгновенно стало тихо, как на погосте. Замерли конюхи с ведрами, опустили секиры гридни у ворот, а вышедший на крыльцо старый кормилец Асмуд с трехлетним княжичем Святославом на руках инстинктивно прижал мальчика к своей груди.
Ольга не вскрикнула и не бросилась вниз по ступеням, роняя платок, как пристало бы обычной женщине. Она спустилась медленно, прямо, не сгибая спины, остановилась над лежащим воином и спросила голосом, от которого у бывалых дружинников побежал мороз по спине:
— Говори.
Воротислав поднял залитое грязью и слезами лицо, хватая пересохшим ртом ледяной воздух:
— Нет больше князя нашего Игоря, государыня… Погубили древляне под самым Искоростенем! Послушали они князя своего Мала, вышли из града все до единого и сказали: «Коли повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его!». Мало нас было, княгиня, по десятку ихних рогатин на каждого нашего пришлось… Всех порубили в лесной засеке, а самого князя Игоря живым взяли.
Сотник задохнулся от рыдания, ударив кулаком в обкованную железом ступеньку:
— Пригнули они, проклятые, две молодые березы к самой земле, привязали князя за ноги к верхушкам да и отпустили дерева на волю! Разорвали государя нашего надвое в темном бору, и костей его нам собрать не дали!
Над двором пронесся тяжелый, слитный стон дружины и женской челяди, высыпавшей из поварен и горниц. Старый Асмуд опустил седую голову, и по его изрезанной шрамами щеке скатилась тяжелая слеза.
Но княгиня Ольга стояла посреди воющего двора неподвижно, словно изваянная из белого псковского известняка. Ни одна жилка не дрогнула на ее бледном, прекрасном лице. В эти несколько страшных ударов сердца внутри нее дотла сгорела и рассыпалась пеплом прежняя жизнь — жизнь верной супруги, ждавшей мужа у теплого очага.
Она повернула голову и посмотрела на маленького Святослава, который сидел на руках у кормильца, серьезно глядя на мать своими большими серыми глазами — глазами деда Рюрика и Вещего Олега.
Ольга понимала всё с пугающей, ледяной ясностью. Если она сейчас даст волю бабьим слезам, если затворится в тереме в черных вдовьих платках, — уже через неделю древлянский князь Мал придет к Киеву с победным войском, бояре передерутся за власть, а ее трехлетнего сына удавят шелковым шнурком в собственной колыбели, чтобы расчистить место на золотом столе. У нее не было права на слабость. Между ножом убийц и горлом ее ребенка стояла только она одна.
— Утрите слезы, — негромко, но так властно, что вой во дворе оборвался на полувздохе, произнесла Ольга. — Плакать будем тогда, когда справим по князю Игорю настоящую тризну. Асмуд, Свенельд — удвоить стражу на Подоле и у Днепровского перевоза. Ни единого челна вверх и вниз по реке без моего ведома не пропускать. Гости из леса скоро сами пожалуют к нам на поклон.
Первая расплата: Честь на плечах и глубокая яма
Ольга не ошиблась в своем расчете. В древлянском граде Искоростене после расправы над Игорем хмель победы ударил старейшинам в голову. Собравшись на совет в дубраве у капища, они порешили так: «Вот убили мы князя русского; возьмем теперь жену его Ольгу за князя нашего Мала, и Святослава возьмем, и сделаем ему что захотим». Им казалось, что вдовая женщина в растерянном Киеве сочтет за благо спасти свою жизнь и богатство новым замужеством с победителем.
Двадцать самых знатных, родовитых древлянских мужей — старейшин, бояр и лучших говорунов — сели в большую резную ладью, спустились по реке Уж в Припять, а оттуда вышли в широкий Днепр и пристали под крутым берегом у Боричева взвоза.
В тот час главный княжеский терем стоял на Горе, в каменном строении за деревянной стеной древнего града. Ольга велела впустить послов на двор, вышла к ним на высокое крыльцо в темном, строгом облачении без единого золотого украшения и, смиренно опустив очи долу, ласково спросила:
— Зачем пожаловали, гости дорогие, в мой печальный дом?
Старший из послов, широкобородый боярин с тяжелой медной цепью на груди, горделиво выступил вперед, опираясь на посох:
— Послала нас Древлянская земля, княгиня, сказать тебе слово правды. Мужа твоего мы убили, потому что был твой муж как волк, расхищал и грабил нас без меры. А наши добрые князья, которые берегут и умножают Древлянскую землю, не таковы — они кротки и справедливы. Пойди же замуж за князя нашего Мала! Он возьмет тебя в чести и станет отцом сыну твоему.
Дружинники Олега, стоявшие вдоль стен с руками на рукоятях мечей, побелели от ярости, слыша такую неслыханную наглость от убийц своего государя, но ни один не смел шевельнуться без знака хозяйки.
Ольга подняла на древлян свои тихие, глубокие глаза, и на губах ее тронулась едва заметная, кроткая улыбка смирения:
— Любезна мне речь ваша, мужи древлянские. Уж не воскресить мне мужа моего со дна сырой земли! Но хочу я почтить вас завтра перед людьми моими такой высокой честью, какой еще ни один посол в Киеве не видывал. Ныне же возвращайтесь к своей ладье на берег и ложитесь в ней с гордостью. А утром я пришлю за вами лучших бояр моих, а вы им ответьте твердо: «Не поедем ни на конях, ни на возах, и пеши не пойдем, но понесите нас прямо в ладье на плечах своих!». И вознесут вас люди мои в ладье на гору, чтобы весь Киев видел, как чтит княгиня сватов нового жениха своего!
Древлянские послы переглянулись с самодовольными усмешками: им и в голову не пришло усомниться в словах слабой женщины, которую, как им казалось, они уже сломили одним своим грозным видом. Вернувшись на Подол, они спокойно улеглись спать в своей ладье на берегу.
А наверху, во дворе каменного терема за городом, едва опустилась черная осенняя полночь, при свете глухих потайных фонарей закипела безмолвная работа. Двести киевских отроков и воинов заступами и ломами рыли посреди двора огромную, глубокую и широкую яму — такую глубокую, что со дна ее небо казалось узкой черной щелью, а стены из плотной желтой глины уходили отвесно вверх на три человеческих роста. Вырытую землю тут же в корзинах уносили к обрыву и сбрасывали в кручу, а края провала до утра застлали свежими еловыми ветвями и припорошили чистым снегом.
Едва над Днепром занялся серый, туманный рассвет, к пристани спустились посланцы Олега и низко поклонились древлянам:
— Зовет вас княгиня наша в терем на совет и пир честной. Пожалуйте на коней, что стоят у ворот!
Но древляне, развалившись на медвежьих шкурах вдоль бортов своего судна и горделиво поглаживая бороды, ответили слово в слово так, как научила их вчера сама вдова:
— Не поедем мы ни на конях ваших, ни на возах, и ногами по грязи вашей киевской не пойдем! Коли мы сваты княжеские — берите ладью нашу на плечи и несите нас на гору по воздуху, как господ своих!
Киевляне смиренно склонили головы:
— Неволя наша, гости дорогие. Князь наш убит, а княгиня наша хочет за вашего князя идти — кому ж нам теперь и служить, как не вам?
Сотня дюжих киевских ратников подступила к тяжелой дубовой ладье, поддела под смоленое днище толстые ясеневые слеги, разом, по команде, взгромоздила судно вместе с двадцатью сидящими в нем послами на свои широкие плечи и медленно, тяжело дыша, двинулась вверх по крутому Боричеву взвозу на Гору.
Древляне сидели в ладье в расшитых горностаем шапках, застегнутые в богатые серебряные застежки-сустуги, и с надменным торжеством поглядывали сверху вниз на толпы киевлян, молча расступавшихся вдоль дороги. Им казалось, что они уже плывут по небу над покоренной столицей русов.
Тяжелые ворота теремного двора распахнулись перед процессией и тут же с глухим, железным грохотом захлопнулись за спинами последних носильщиков.
Ладью пронесли до самой середины двора, где в морозном воздухе курился пар над разверстой черной пастью глубокой ямы, с которой только что отбросили в стороны еловый настил. И прежде чем сваты князя Мала успели понять, куда их принесли, сто киевских воинов по короткому взмаху руки воеводы Свенельда разом наклонили правые плечи и со страшным грохотом сбросили тяжелую ладью вместе со всеми двадцатью послами прямо на дно глубокого глиняного колодца!
Судно треснуло от удара о мерзлое дно, перемешав людей, весла и богатые меха в одну барахтающуюся кучу на пятиметровой глубине.
Тогда из дверей терема вышла княгиня Ольга. Она подошла к самому краю обрыва, наклонилась над темным провалом, глядя сверху вниз в побелевшие от ужаса лица древлянских старейшин, и тихо, певуче спросила:
— Хороша ли вам честь, сваты дорогие?
Из глубины ямы донесся отчаянный, глухой стон:
— Горше нам Игоревой смерти эта честь твоя, княгиня!
Лицо Ольги осталось холодным и неподвижным, как зимняя заря. Она выпрямилась и коротко бросила стоявшим с лопатами наготове воинам:
— Засыпайте.
И тяжелая, мерзлая киевская глина с глухим стуком полетела вниз на живых послов, пока яма не сравнялась вровень с брусчаткой двора и не была намертво утрамбована дубовыми колотушками.
Вторая расплата: Березовый пар и засмоленный засов
В тот же час, еще до того как остыли лопаты в руках землекопов, Ольга позвала к себе быстрого гонца и дала ему грамоту со своей свинцовой печатью в Искоростень.
— Скажи древлянам так, — наставляла она всадника. — «Княгиня Ольга шлет вам поклон и говорит: если вы и вправду просите меня за вашего князя Мала, то пришлите за мной мужей лучших и знатнейших, которые держат всю Древлянскую землю, чтобы не зазорно мне было идти за вашего государя и чтобы киевские люди отпустили меня с великой честью, а не с малым числом простых послов».
Она знала: древляне в лесах еще ничего не ведают о судьбе первых двадцати сватов, ибо путь по реке долог, а конный гонец по мерзлому шляху домчится до Искоростеня вдвое быстрее.
Так и вышло. Услышав столь ласковый зов киевской правительницы и решив, что первая дружина сватов пирует в Киеве, дожидаясь великого посольства, князь Мал собрал цвет своего племени: старейших родовых вождей, тысяцких, богатейших купцов и думцев — всех тех, на чьем уме и авторитете держалась сила древлянских городов. На лучших конях, в праздничных одеждах и с богатыми дарами они прискакали в Киев.
Ольга встретила их у ворот с еще большим радушием, нежели первых, но в палаты сразу не повела.
— Дорога ваша была дальняя и студеная, гости знатные, — ласково сказала она старшему из вождей. — Запылились вы в пути и озябли на ветру. Прежде чем сядем мы за свадебный ряд и поднимем чаши, велю я истопить для вас жаркую баню. Вымойтесь с дороги, попарьтесь березовыми вениками да переоденьтесь в чистые паволоки, а после уж и ко мне на пир приходите.
Древляне с радостью согласились: после многодневной скачки по осенней распутице горячая мыльня казалась настоящим благословением.
Большая деревянная баня стояла на отшибе княжеского двора, у самого оврага, срубленная из сухих, смолистых сосновых бревен, которые за двадцать лет просохли так, что звенели от удара кулаком, как звонкая кость. По приказу Ольги истопники с самого утра набили каменку доверху отборными березовыми и дубовыми дровами, раскалив булыжники до малинового свечения, а вокруг наружных стен под видом завалинки от сквозняков навалили огромные вороха сухого хвороста, бересты и пропитанных дегтем пеньковых канатов.
Когда знатные древляне разоблачились в предбаннике, сложили свои мечи, кинжалы и тяжелые одежды на лавки и вошли внутрь жаркой, полной густого белого пара и запаха распаренного березового листа мыльни, тяжелая дубовая дверь за их спинами бесшумно захлопнулась.
Снаружи на кованые пробои тут же лег пудовый железный засов, который воины Олега для верности подперли тремя толстыми дубовыми бревнами, упертыми в землю.
Внутри бани еще плескалась горячая вода в липовых шайках и звучали довольные возгласы парящихся бояр, когда Ольга сама подошла к углу сруба и приняла из рук дружинника пылающий смоляной факел.
Она не колебалась ни мгновения. Огонь коснулся пропитанной дегтем бересты у нижнего венца — и в одно мгновение багровое, ревущее пламя змеей обежало баню со всех четырех сторон, взметнувшись выше конька крыши.
Сухая смолистая сосна вспыхнула как порох. Изнутри, сквозь вой огня и треск лопающихся от жара камней, донеслись глухие, отчаянные удары десятков кулаков в запертую дверь и страшные крики людей, задыхавшихся в раскаленном дыму, но ни одна рука снаружи не дрогнула, чтобы отодвинуть бревна от дверей.
Ольга стояла в десяти шагах от гигантского костра. Отблески высокого пламени плясали на ее неподвижном, строгом лице и отражались в ее широких серых зрачках, в которых не было ни злорадства, ни жестокой радости — только холодная, неумолимая справедливость судьи, исполняющего приговор.
Через час на месте бани осталась лишь груда черных, дымящихся головней и серый пепел, который ночной ветер разнес над днепровскими кручами. Древлянская земля в один вечер лишилась всех своих лучших вождей и мудрецов.
Третья расплата: Горький мед на высоком кургане
Но и этого было мало для завершения дела. Древлянское войско все еще стояло за лесными засеками, а тело разорванного князя Игоря лежало в чужой, враждебной земле без должного княжеского кургана и поминальной тризны.
Ольга снова послала весть в Древлянскую землю:
— Вот я уже сама иду к вам в гости! Приготовьте же у града вашего Искоростеня побольше хмельных медов на том самом месте, где убили вы мужа моего, дабы поплакала я над гробом его и сотворила тризну по старому обычаю, прежде чем сесть за свадебный стол с князем вашим Малом!
Древляне, все еще думая, что оба их посольства едут впереди киевской княгини в почетном поезде, поспешно свезли к дубраве под стенами Искоростеня сотни корчаг старого вареного меда, закололи быков и баранов, расставили длинные дубовые столы на лесной поляне.
Ольга пришла к Искоростеню в начале зимы. С нею была невеликая с виду свита, но каждый человек в этой свите — от седого дружинника до безбородого отрока-прислужника — был отобран лично ею и воеводой Свенельдом: под широкими дорожными плащами и поминальными одеждами на каждом была надета легкая кольчуга из варяжской стали, а у бедра висел остро отточенный меч.
Когда сани княгини остановились на том самом месте в березовой роще, где месяц назад принял лютую смерть ее муж, Ольга впервые за все эти недели дала волю своему сердцу.
Она опустилась на колени прямо на мерзлую, припорошенную снегом траву, прижалась лбом к холодной земле и заплакала — громким, протяжным, разрывающим душу древним вдовьим плачем, от которого затихли даже вороны на черных вершинах грабов. Она не притворялась в эту минуту. Она оплакивала свою юность на псковском перевозе, оплакивала отца своего ребенка, оплакивала жестокую долю правительницы, вынужденной сменить прялку на меч.
По ее знаку киевские ратники и согнанные со всей округи древляне за полдня насыпали над могилой Игоря огромный, величественный курган, видный со всех стен Искоростеня.
А когда курган был окончен и на вершине его водрузили поминальный столб, Ольга отерла слезы платком, поднялась с земли и велела начинать тризну.
Пять тысяч древлянских воинов и горожан расселись за длинными столами вокруг свежего могильного холма. Своим же отрокам и дружинникам Ольга строго-настрого наказала: самим хмельного в рот не брать ни капли, но с поклонами и почетом ходить между рядами, подливая древлянам самый крепкий, выдержанный на хмелю и дурманных лесных травах мед в большие турьи рога и деревянные ковши.
Мед лился рекой. Древляне, согретые огнем костров и успокоенные смиренным видом вдовы, пили за память покойного князя и за скорую свадьбу своего вождя. Когда ковши опустели в третий и четвертый раз, кто-то из подвыпивших древлянских сотников, утирая мокрые усы рукавом, громко крикнул через стол:
— Княгиня! А где же наши сваты и лучшие мужи, которых мы послали за тобой в Киев? Почему не сидят они сегодня рядом с нами за этим столом?
Ольга, сидевшая во главе стола над нетронутой чашей, спокойно посмотрела на него и тихо ответила:
— Они идут следом за мною со дружиною мужа моего.
Никто из захмелевших древлян не понял страшного, двойного смысла ее слов. Они лишь радостно загудели, вновь протягивая кубки под кувшины услужливых киевских отроков.
К закату зимнего дня, когда над черным лесом сгустились густые синие сумерки, а костры вокруг кургана начали прогорать багровыми углями, пять тысяч древлян окончательно ослабели от хмеля. Одни спали, уронив тяжелые головы прямо на дубовые столешницы среди разлитого меда и костей, другие лежали вповалку на овчинах у костров, не в силах поднять отяжелевшей руки к поясу.
И тогда княгиня Ольга медленно поднялась со своего места.
Она отступила от столов в тень высокого Игорева кургана, подняла руку в темной рукавице и коротким, властным движением опустила ее вниз.
В ту же секунду из-под плащей киевских отроков и стоявших в темном подлеске дружинников с сухим, звенящим шелестом вырвались сотни обнаженных клинков.
Никто не кричал боевых кличей. В жуткой, звенящей тишине зимнего вечера началась безжалостная, методичная жатва смерти. Опьяневшие древляне не успевали даже подняться с лавок или выдернуть ножи из ножен, как тяжелые варяжские мечи и боевые топоры обрушивались на них со всех сторон. Снег вокруг свежего кургана князя Игоря стал черным от пролитой крови, и к полуночи пять тысяч древлянских воинов остались лежать вокруг могилы того, кого они разорвали в лесу месяц назад.
Кровь за кровь была пролита сполна. Но война за покорность земли только начиналась.
Четвертая расплата: Копье малютки и огненные птицы Искоростеня
Вернувшись в Киев, Ольга не стала ждать весны в тепле палат. Всю зиму в кузницах Подола ковали мечи, наконечники копий и стрелы, а по рекам со всех концов подвластных земель стягивались к столице полки.
В лето шесть тысяч четыреста пятьдесят четвертое (946 год) Ольга выступила в большой поход на Древлянскую землю во главе огромного войска, взяв с собой в военный стан четырехлетнего сына Святослава. Она знала: по древнему обычаю русов дружина пойдет в смертный бой с утроенной яростью только тогда, когда перед строем на боевом коне увидит своего законного природного князя из крови Рюрика.
Встреча двух ратей произошла на широком поле перед древлянскими засеками. С одной стороны стояли плотной стеной остатки древлянского ополчения, готовые биться насмерть за свои дома, с другой — закованные в железо полки киевлян, новгородцев и варягов.
Перед началом сечи Ольга сама вывела перед первым рядом копейщиков невысокого смирного коня, в седле которого, поддерживаемый за стремя старым кормильцем Асмудом, сидел маленький Святослав в крошечном золоченом шлеме и кольчужной рубашке. В детскую ручонку мальчика вложили легкое охотничье копьецо-сулицу.
Четырехлетний княжич, глядя на ощетинившуюся копьями вражескую рать без всякого детского испуга, с важным, нахмуренным лицом размахнулся изо всех своих слабых силенок и бросил копье вперед, в сторону врага.
Древко пролетело всего пару шагов, промеж ушей собственного коня, и ткнулось наконечником в копыто лошади.
Но старый воевода Свенельд и кормилец Асмуд тут же взметнули над головами свои тяжелые мечи и громовым голосом крикнули на все поле:
— Князь уже начал! Последуем, дружина, за князем!
Лавина киевской конницы и пехоты с ревом сорвалась с места и в один час смяла, растоптала и обратила в бегство древлянскую рать.
Ольга прошла по Древлянской земле железным плугом, беря один острог за другим, пока все уцелевшие древляне во главе с князем Малом не заперлись в своей главной, неприступной твердыне — граде Искоростене.
Искоростень стоял на высоких, отвесных гранитных скалах над рекой Уж, окруженный глубокими рвами и тройным кольцом вековых дубовых стен, обмазанных поверх бревен толстым слоем глины, чтобы их не брали огненные стрелы. Внутри города били собственные чистые родники, а подвалы были доверху забиты зерном и солониной. Искоростенцы знали, что именно они своими руками убили князя Игоря, и понимали, что пощады им от вдовы не будет, а потому стояли на стенах насмерть.
Целое лето простояла Ольга под стенами Искоростеня, но взять город ни приступом, ни измором не могла. Приближалась осенняя распутица, в войске начинался ропот от долгого стояния, а уйти от стен, не сломив последнее гнездо мятежа, значило обесценить всю войну.
И тогда Ольга в четвертый раз показала миру, что холодный женский ум страшнее тысячи стенобитных таранов.
В сухой, ветреный день конца августа она велела лучникам прекратить обстрел стен и послала к главным воротам Искоростеня глашатая с белым платком на копье. Когда изможденные осадой старейшины города выглянули с заборола, Ольга сама подъехала на коне на расстояние голоса и громко сказала им:
— Долго ли вы еще будете сидеть в осаде и морить голодом жен и малых детей своих? Все города ваши уже сдались мне, приняли мой устав и спокойно возделывают свои нивы и пашни, а вы одни хотите умереть с голоду упрямством своим! Не бойтесь больше гнева моего: за смерть мужа моего я уже отомстила сполна в Киеве и на кургане, когда выпили мы тризну. Больше мне крови вашей не надобно!
Осажденные на стене с надеждой переглянулись:
— Рады бы мы отворить ворота и дать тебе дань, княгиня, да чем же мы заплатим тебе ныне? Нет у нас больше ни меду, ни скорописных куниц, ни серебра — все сожгла и разорила долгая война!
Ольга кротко покачала головой и ответила с такой удивительной простотой, что даже собственные ее воеводы за спиной переглянулись в полном недоумении:
— Знаю я, что обеднели вы от осады, и не прошу у вас ни золота, ни мехов. Дайте мне лишь малую, легкую дань в знак вашей покорности, чтобы я с честью могла увести дружину обратно в Киев: по три голубя да по три воробья с каждого двора!
В Искоростене началось всеобщее ликование. Шесть малых птах с дыма вместо тяжелых гривен серебра и собольих шкур! Да разве бывала когда-нибудь на свете такая милостивая победительница? Люди бросились на голубятни и под стрехи своих крыш, ловили сетями воробьев на гумнах и за два часа вынесли за ворота к шатрам Ольги сотни плетеных клеток и лукошек, полных бьющихся, чирикающих птиц.
Ольга ласково приняла живую дань, похвалила горожан за сговорчивость и сказала:
— Вот вы и покорились мне и дитю моему. Ныне идите с миром в дома свои и спите спокойно без оружия на стенах, а я завтра на заре сниму осаду и вернусь восвояси.
Счастливые искоростенцы разошлись по избам, впервые за целое лето отложили луки и рогатины, затопили печи и легли спать крепким, безмятежным сном людей, избежавших верной гибели.
А в русском стане, едва на землю опустились первые густые сумерки, а сухой вечерний ветер задул ровно в сторону городских стен, никто не спал. По приказу Ольги воины нарезали тысячи узких полосок сухого, легко тлеющего березового трута, смешали его с желтой горючей серой и мелкой сосновой смолой, и завязали эти крупицы в крошечные тряпичные узелки на легких льняных нитках.
Каждому голубю и каждому воробью к лапке бережно, чтобы не помешать полету, привязали по такому узелку.
Когда наступила самая глухая, черная полночь, а ветер с поля усилился, Ольга вышла из своего шатра. По ее безмолвному знаку тысячи воинов одновременно поднесли к серным узелкам на птичьих лапках тлеющие угольки — трут с серой не давал сразу яркого открытого пламени, которое могло бы обжечь перья, но начинал жарко, неугасимо тлеть, раздуваемый встречным потоком воздуха, — и разом раскрыли все клетки, подбросив птиц в ночное небо!
Тысячи испуганных голубей и воробьев с шумом взмыли в темноту, унося за собой в черном небе сотни маленьких багровых искорок, словно рой живых падающих звезд.
И сработал безошибочный закон природы, на который и рассчитывала мудрая княгиня: птицы не полетели в темный, чужой лес — каждый голубь устремился прямо на свою родную голубятню, а каждый воробей — под сухую соломенную стреху своего родного гнезда!
От быстрого полета на ветру серные узелки разгорелись открытым пламенем в ту самую секунду, когда птицы забились в сухую солому крыш, в сеновалы, в деревянные клети и амбары по всему спящему городу.
Искоростень вспыхнул не с края, где огонь можно было бы залить водой или растащить баграми, — он заполыхал одновременно во всех дворах, на всех улицах, с каждой крыши и каждого чердака!
За полчаса древняя столица древлян превратилась в одно сплошное бушующее море огня, столб которого поднялся до самых облаков и осветил окрестные леса на двадцать верст вокруг. Охваченные ужасом жители в одних рубахах бросились из пылающего ада к городским воротам, но снаружи, в красном зареве пожара, их уже ждала построенная в нерушимое кольцо дружина Ольги.
Тех, кто пытался сопротивляться с оружием в руках, рубили на месте; старейшин и заводчиков мятежа взяли в оковы; часть людей отдали в работы дружинникам, а остальных — простых пахарей, ремесленников и бортников — Ольга оставила на земле жить и платить тяжелую дань Киеву.
Месть за князя Игоря свершилась. И свершилась так страшно и неотвратимо, что на десятки лет вперед ни одно племя от Карпатских гор до берегов Оки и Волги больше не смело поднять меч на киевского сборщика.
Каменный устав и уловка в Царьграде
Но величайшее величие Ольги заключалось в том, что, сполна отдав долг языческому закону кровавой родовой мести, она первой из русских правителей поняла: державу нельзя построить на одном лишь пепле и страхе.
Вернувшись из пылающей Древлянской земли, она не стала почивать на лаврах. Она задала себе вопрос, который не приходил в голову ни суровому воину Олегу, ни покойному Игорю: почему вообще случилась беда под Искоростенем? Потому что в Русской земле не было твердого закона о дани. Князь и его бояре приезжали в полюдье зимой и брали столько, сколько заблагорассудится их жадности, разоряя смердов до последней коровы и доводя людей до отчаяния, когда смерть на рогатине кажется легче голодной зимы.
В следующую же зиму шесть тысяч четыреста пятьдесят пятого года (947 год) княгиня Ольга, оставив малолетнего Святослава под надежным присмотром воевод в Киеве, сама села в простые дорожные сани и отправилась в великий путь на Север — к Новгороду, по рекам Мсте и Луге, и в родную Псковскую землю.
Она ехала не с войском для грабежа, а с писцами, мерщиками и строителями.
По всей огромной стране она навсегда отменила дикое, произвольное полюдье и ввела твердый государственный порядок — «уроки и уставы». Отныне каждая община, каждая весь и каждый город точно знали свой «урок» — строго определенную меру мехов, воска, меда или серебра, которую надлежало сдать в казну раз в году, и ни один княжеский тиун или дружинник под страхом смерти не имел права потребовать с пахаря хотя бы одну лишнюю беличью шкурку сверх установленного закона!
Вдоль всех великих рек и торговых волоков — на Мсте, на Луге, на Десне и Днепре — Ольга учредила погосты: укрепленные княжеские дворы с амбарами, судилищами и постоялыми избами, куда люди сами в назначенный срок спокойно свозили дань, где вершился правый суд по княжескому слову и где купцы могли безопасно торговать под защитой государственной стражи. На берегах рек ставились каменные межевые знаки с высеченным трезубцем Рюриковичей и устраивались заповедные княжеские охотничьи угодья — «перевесища» для ловли соколов и дичи. А в самом Киеве, на Горе, Ольга впервые на Руси начала возводить здания не из дерева, а из тесаного камня и плинфы, превращая военный лагерь варягов в подлинную европейскую столицу.
Пятнадцать лет правила она огромной страной за спиной взрослеющего сына Святослава, который с отроческих лет спал не в тереме на пуховиках, а под открытым небом на конском потнике с седлом под головой, мечтая лишь о дальних походах и звоне сабель.
И чем дольше правила Ольга, чем глубже всматривалась в устройство соседних великих царств, тем яснее понимала ее мудрая душа: деревянным идолам Перуна и Велеса на киевских холмах приходит конец. Чтобы Русь встала вровень с величайшими империями мира, ей нужна была новая, светлая вера, несущая книжную премудрость, каменное зодчество и единый нравственный закон, где милосердие стоит выше слепой кровной мести.
Осенью девятьсот пятьдесят седьмого года корабль великой княгини русской Ольги бросил якорь в бухте Золотого Рога у мраморных причалов Константинополя.
На этот раз русские ладьи пришли к стенам Царьграда не с обнаженными мечами на колесах, а с мирным и пышным посольством из ста человек — бояр, дипломатов, переводчиков и сорока лучших купцов.
Император Византии Константин Седьмой Багрянородный — тонкий книжник, ценитель искусств и хитроумный политик — долго держал русскую княгиню в гавани Суда, желая показать северной правительнице недосягаемое величие империи, а затем устроил ей торжественный прием в знаменитом дворце Магнавра.
Когда Ольга вошла под своды золотого тронного зала, где на механическом дереве пели выкованные из чистого золота птицы, а у подножия императорского престола ревели бронзовые львы, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Несмотря на зрелые лета, северная государыня сохранила такую царственную стать, такую ослепительную белизну лица и такую пронзительную, ясную глубину взгляда, что сам император Константин, повидавший первых красавиц Востока и Запада, не смог отвести от нее глаз. А когда на тайных переговорах она заговорила с ним через переводчиков о торговых пошлинах, границах в Крыму и военной помощи, император был окончательно покорен ее острым, государственным умом.
По летописному преданию, ослепленный величием русской правительницы и мечтая через брак с нею привязать грозные русские мечи к колеснице Византии, овдовевший царь сказал ей однажды в дворцовом саду:
— Достойна ты, княгиня Ольга, царствовать с нами в сем великом граде, а не в лесах полуночных. Будь мне женою!
Любая другая правительница на ее месте либо оскорбила бы императора прямым отказом, рискуя вызвать войну, либо попала бы в позолоченную греческую западню, отдав независимость Руси в руки хитрого Константинополя.
Но Ольга и здесь провела свою тонкую, безупречную игру.
Она внимательно посмотрела на императора, склонила голову и кротко ответила:
— Любезна мне речь твоя, царь. Но как же ты хочешь взять меня в жены, когда я еще язычница? Коли желаешь того от чистого сердца — окрести меня прежде сам в святой купели и сам будь моим восприемником перед Богом, иначе не примут меня твои вельможи!
Император с радостью согласился, не заметив расставленной сети.
Под величественными сводами Софии Константинопольской сам патриарх Полиевкт совершил над русской княгиней таинство святого крещения, нарекши ее в купели высоким именем Елена — в честь святой равноапостольной царицы Елены, матери Константина Великого, обретшей Животворящий Крест Господень. А сам император Константин Багрянородный стоял у купели в качестве ее крестного отца.
Когда же на следующий день после пышных торжеств император вновь призвал новопросвещенную княгиню Елену в свои покои и напомнил о вчерашнем уговоре стать его супругой, Ольга подняла на него свои ясные, чуть усмехающиеся серые глаза и спокойно спросила:
— Как же ты хочешь взять меня замуж, государь, когда вчера сам крестил меня в купели и сам назвал меня своею духовною дочерью? Разве не ведаешь ты, что по христианскому закону, в который ты сам меня привел, великий грех и беззаконие жениться крестному отцу на крестной дочери своей?
Император Константин застыл, пораженный простотой и неопровержимостью этого удара. Несколько мгновений он молча смотрел на северную государыню, которая только что победила византийскую дипломатию ее же собственным церковным уставом, а затем не выдержал, рассмеялся и с глубоким уважением склонил перед ней венценосную голову:
— Перехитрила ты меня, Ольга!
Он отпустил ее на родину с великими дарами — золотом, серебром, паволоками и священными сосудами, — благословив как равную себе государыню.
Заря над спящей рекой
Шли последние годы ее долгого земного пути.
Вырос и ушел в свои стремительные, громовые походы ее единственный сын Святослав. Он разгромил векового врага Руси — Хазарский каганат, стер с лица земли Итиль и Саркел, воевал на Дунае в солнечной Болгарии, но упрямо отказывался принять материнскую веру, отвечая на ее ласковые уговоры одной короткой воинской фразой: «Как мне одному принять иной закон? А дружина моя станет смеяться надо мною!».
Ольга не неволила сына, лишь грустно качала седой головой и молилась за его буйную голову по ночам перед маленькой деревянной иконой Богородицы, привезенной из Царьграда, да тайно учила грамоте и новым молитвам своих маленьких внуков — Ярополка, Олега и младшего, самого смышленого Владимира, который часами сидел у колен бабушки в киевском тереме и слушал ее рассказы о величии Софийского собора и едином Боге, сотворившем небо и землю. Она еще не знала, что именно эти зерна, зароненные ее теплой старческой рукой в душу маленького внука Владимира, через двадцать лет после ее кончины взойдут великим Крещением всей Руси.
Даже на самом пороге смерти, в шесть тысяч четыреста семьдесят седьмом году (969 год), когда восьмидесятилетняя, совсем ослабевшая телом княгиня лежала на одре, а к беззащитному Киеву в отсутствие Святослава внезапно подступили неисчислимые тучи диких степных печенегов, именно ее несгибаемая воля спасла столицу от разорения. Она руководила обороной осажденного города с постели, нашла отчаянного отрока, который с уздечкой в руках переплыл Днепр сквозь печенежский стан и привел на помощь дружину воеводы Претича, а затем дождалась возвращения сына, который отогнал кочевников в дикую степь.
Когда Святослав, порывистый и непоседливый, снова засобирался уходить из Киева в свой любимый Переяславец на Дунае, старая мать взяла его тяжелую, загрубевшую от меча руку в свои легкие, прозрачные ладони и тихо сказала:
— Видишь ли, сын мой — я уже больна. Куда ты хочешь уйти от меня? Подожди три дня: похорони меня в родной земле, а после иди куда задумал. Ибо я знаю, что ты уже недалеко от своего часа, и мы скоро встретимся с тобой за тем порогом.
Она строго запретила творить над своею могилой языческую тризну, насыпать высокий курган и лить хмельной мед, велев похоронить себя тихо, по христианскому чину, на открытом месте у малой церкви святого Николая на Аскольдовой могиле.
Через три дня великой княгини Ольги не стало.
В то июльское утро над высоким берегом Днепра, где плакали по ней и суровый воин Святослав, и малые внуки, и вся земля Русская, поднимался удивительно чистый, золотисто-розовый рассвет. Первые лучи солнца разогнали ночной туман над рекой, коснулись деревянных стен обновленного, крепкого Киева, заиграли на каменных теремах и ушли далеко на север — по тем самым прямым, размеренным ее уставом дорогам и погостам, которые впервые превратили разрозненные лесные племена в единое государство.
Она ушла, оставив позади себя темную ночь языческой распри и кровавых пожарищ. И недаром столетие спустя старый монах в тихой пещерной келье над Днепром, выводя гусиным пером на пергаменте летопись родной земли, напишет о ней самые светлые и точные слова, какие когда-либо говорились о русских правителях:
«Была она предвозвестницей христианской земли, как денница пред солнцем и как заря пред светом. Ибо она сияла как луна в ночи; так и она светилась среди язычников, как жемчуг в грязи».
