Штурм-333: человек в чужом мундире. Психологический военный триллер о штурме дворца Амина. Кабул, 27 декабря 1979 года
«Мы надели их форму, чтобы не выделяться. Мы выучили их язык, чтобы слышать, о чём они говорят. Мы улыбались им, пили с ними чай, здоровались за руку. А потом пришёл приказ — и всё это стало ложью. Не потому, что мы лгали. А потому, что мы были искренни.»
— Из письма капитана КГБ, имя которого не рассекречено до сих пор
Глава первая. Дворец
Дворец Тадж-Бек стоял на холме в восточной части Кабула, и от него был виден весь город. Днём — серый, пыльный, плоский, зажатый между горами и небом. Ночью — чёрный, с редкими жёлтыми огнями, которые зажигались и гасли без всякой системы, как будто город сам не знал, хочет ли он жить.
Егор Сурин поднимался по дороге к дворцу уже третью сотню раз. Он знал каждый поворот: где асфальт трескается и крошится, где у обочины торчат камни, где на посту стоит первый часовой, где второй. Он знал, что в семь утра свет падает на фасад так, что левая башня кажется золотой, а правая — чёрной. Он знал, что в полдень на третьем этаже открывают окно — там кабинет, где Амин работает с документами, и что он всегда открывает окно сам.
Капитан Сурин служил в группе «Гром» — специальном подразделении КГБ, созданном для одного дела. Официально он числился советником при охране дворца, носил афганскую форму капитана, говорил на дари с сильным акцентом, но говорил. Три месяца он стоял на постах, сменялся, ходил в столовую, здоровался с афганскими офицерами, отвечал на вопросы, задавал свои.
Три месяца он был другим человеком.
— Сурин, — окликнул его голос сзади. — Опять ты первый.
Он обернулся. По дороге поднимался майор Аслан Курбанов из «мусульманского батальона» — татарин, тридцати двух лет, с широким лицом и спокойными глазами. Курбанов был из тех людей, про которых говорят «надёжный»: он не спорил, не жаловался, не задавал лишних вопросов. Он просто делал.
— Рано встаю, — ответил Сурин.
— Рано встаёшь — рано умираешь.
— С чего ты взял?
— С того, что мы здесь не за тем, чтобы жить долго.
Они пошли вместе. На первом посту часовой — афганец, молодой, с автоматом Калашникова и красными от недосыпа глазами — отдал честь. Сурин кивнул в ответ. Он знал этого парня. Знал, что его зовут Фарид, что ему девятнадцать, что он из Герата, что у него больная мать и что он мечтает о переводе в Кандагар, поближе к дому.
Через несколько дней он убьёт Фарида. Или Фарид убьёт его.
— Ты его знаешь? — тихо спросил Курбанов, когда они прошли пост.
— Знаю.
— Это плохо.
— Знаю.
Они поднялись к главному входу. Дворец был большим — три этажа, лестницы, коридоры, комнаты. Внутри — ковры, тяжёлая мебель, портреты на стенах. Амин любил этот дом. Он говорил, что здесь чувствует себя как в родном Кульбе, в горах, только чище.
Сурин стоял в караульном помещении, когда мимо прошёл сам Амин.
Он всегда ходил быстро, с прямой спиной, глядя перед собой. Невысокий, седой, с усами, в строгом костюме. Он не смотрел по сторонам. Он не замечал охрану. Он жил в другом измерении — измерении власти.
И всё же, когда он поравнялся с Суриным, он на секунду остановился.
— Капитан, — сказал он по-русски. — Вы сегодня дежурите?
— Так точно, господин президент.
— Хорошо. — Амин кивнул. — У нас сегодня будут гости. Из Москвы. Проследите, чтобы всё было в порядке.
— Будет сделано.
Амин пошёл дальше. Сурин смотрел ему в спину и чувствовал, как под форменной рубашкой стучит сердце — часто, глухо, как будто чужое.
«Гости из Москвы». Он знал, что это значит.
Приказ пришёл накануне вечером. Обычный конверт, обычная бумага, десять слов: «К операции „Штурм-333″ приступить 27 декабря в 19:30». Ни подписи, ни объяснений. Никаких деталей — их и не требовалось. Всё уже было решено.
Сурин вернулся в караульное помещение. Сел на стул. Посмотрел на свои руки.
Они были чистые. Он всегда мыл руки перед сменой — привычка, которая осталась с детства. Мать говорила: «Чистые руки — чистая совесть». Он усмехнулся.
Чистых рук больше не будет.
Глава вторая. Ночь
Вечером двадцать седьмого декабря Кабул остыл. Днём было плюс двенадцать, к ночи стало около нуля, и воздух сделался резким, колючим, как стекловата. Сурин стоял у окна в казарме и смотрел на дворец — освещённый, далёкий, красивый.
— Не спишь? — Курбанов вошёл без стука.
— Не спится.
— И мне.
Он сел рядом. Молчал. Потом сказал:
— Ты думаешь о нём?
— О ком?
— О Амине.
Сурин не ответил. Он думал не о Амине. Он думал о себе — о том, каким он был три месяца назад и каким стал. Он помнил, как впервые надел афганскую форму. Как она была велика в плечах и как он подворачивал рукава. Как учил слова на дари — сначала цифры, потом приветствия, потом команды. Как впервые вошёл в этот дворец и почувствовал запах — ковров, кожи, чужих специй.
Он помнил день, когда Амин угостил его чаем. Просто подошёл, взял чашку со стола и протянул: «Пей, капитан. У нас хороший чай. Не то что у вас в Москве». Сурин выпил. Чай был сладкий, с кардамоном. Он сказал: «Спасибо, господин президент». Амин улыбнулся и ушёл.
Это была не игра. Это было искренне.
— Аслан, — сказал Сурин. — Ты веришь, что мы делаем правильное дело?
Курбанов долго молчал.
— Я не верю в правильные дела, — ответил он наконец. — Я верю в приказы. И в товарищей. Если приказ отдан и товарищи рядом — я иду. Всё остальное — философия.
— А если приказ неправильный?
— Тогда мне об этом сообщат. Сверху.
— А если не сообщат?
— Тогда я буду жить с этим. Как все.
Сурин посмотрел на него. В темноте лицо Курбанова казалось высеченным из камня.
— Ты боишься? — спросил Сурин.
— Боюсь. А ты?
— Боюсь.
— Хорошо, — сказал Курбанов. — Кто не боится — тот уже мёртв.
В коридоре послышались шаги. Вошёл майор Григорий Бояринов — командир «Грома». Ему было пятьдесят пять. Он воевал ещё в Отечественную, потом в Венгрии, потом в Чехословакии. Он был старше всех в группе и единственный, кто не носил афганскую форму — он носил обычный военный китель без знаков различия.
— Собирайтесь, — сказал он коротко. — Через час выходим.
— Есть, — ответили все разом.
Бояринов задержался на секунду. Посмотрел на Сурина.
— Капитан. Ты знаешь дворец лучше всех. Пойдёшь первым.
— Есть.
— И ещё. — Бояринов понизил голос. — Если что-то пойдёт не так — не геройствуй. У нас нет людей на замену.
— Понял.
Он ушёл. Сурин остался стоять у окна. Дворец светился в темноте — тёплыми жёлтыми окнами, спокойно, мирно. Как будто ничего не должно случиться.
Он взял автомат. Проверил магазин. Потом проверил ещё раз — без причины, просто чтобы занять руки.
— Ну, — сказал Курбанов. — Пошли, что ли.
— Пошли.
Глава третья. Начало
Штурм начался не с выстрела. Он начался со взрыва.
Взрыв был глухой — не громкий, как в кино, а низкий, тяжёлый, от которого дрогнула земля. Сурин почувствовал его пятками. Это была «Голубая молния» — спецназ ГРУ взорвал колодец связи. На несколько минут Амин остался без возможности позвонить.
Потом ударили зенитные установки «Шилка» — две машины, которые должны были подавить охрану. Трассеры пошли в воздух, красные, длинные, как нити. Где-то в городе начали стрелять. Где-то загорелось.
— Вперёд! — крикнул Бояринов.
Сурин побежал.
Он знал дорогу. Он знал, что нужно обогнуть левое крыло, что за углом — небольшая лестница, что за лестницей — вход в подвал, что из подвала идёт ход на первый этаж. Он бежал первым, и за ним бежали остальные — Курбанов, сержант Гвоздёв, ещё десять человек.
На посту стоял Фарид.
Сурин увидел его за секунду до того, как Фарид увидел его. Парень стоял с автоматом, но не стрелял — не понял, что происходит. Он смотрел на бегущих людей в форме, которые неслись прямо на него, и в его глазах была растерянность, не страх.
Сурин выстрелил.
Фарид упал. Он упал странно — как будто сел на землю, а потом завалился на бок. Автомат выпал из рук. Он ещё был жив секунду-две, шевелил губами, и Сурин понял, что он говорит — зовёт мать.
Потом затих.
Сурин не остановился. Он перепрыгнул через тело и побежал дальше.
Внутри дворца был шум. Крики, выстрелы, топот. Охрана Амина просыпалась, хватала оружие, занимала позиции. Но они не знали, где нападающие, не понимали, сколько их, не могли разобраться в темноте. А Сурин знал каждый угол.
— Налево! — кричал он. — Там лестница! Наверх!
Они поднимались по лестнице. Афганцы стреляли сверху, но плохо, неточно. Курбанов прикрывал — короткие очереди, экономно, по цели. Гвоздёв бросил гранату в коридор, и после взрыва там стало тихо.
На втором этаже Сурин увидел то, чего боялся.
Он увидел Амина.
Амин шёл по коридору — не бежал, а шёл. Он был в рубашке, без пиджака, с пистолетом в руке. Рядом с ним был его сын — мальчик лет двенадцати. Амин что-то говорил ему — на дари, быстро, отрывисто. Сурин не слышал слов, но понял смысл: «Иди. Я за тобой».
Они встретились взглядами.
Амин узнал его. Сурин увидел это по глазам — сначала недоумение, потом понимание, потом что-то ещё, чего он не смог прочитать. Амин не выстрелил. Он просто смотрел.
Сурин поднял автомат.
Он не помнил, как нажал на спуск. Не помнил выстрела. Помнил только, как Амин осел на пол, как пистолет выпал из его руки и застучал по полу, как мальчик закричал.
— Не смотри! — заорал Сурин мальчику, хотя понимал, что тот не знает русского. — Отвернись!
Мальчик не отвернулся. Он смотрел на отца.
Сурин схватил его за плечо и оттащил в сторону. Потом побежал дальше — потому что бой продолжался, потому что наверху ещё стреляли, потому что нужно было заканчивать.
Глава четвёртая. Огонь
К полуночи дворец горел.
Пожар начался где-то на третьем этаже — от гранаты, от короткого замыкания, никто потом не смог сказать точно. Огонь пошёл по коврам, по шторам, по деревянной мебели. Дым заполнил коридоры, и в дыму стало невозможно дышать.
Сурин выводил своих. Он не считал, сколько прошло времени. Он не считал, сколько осталось людей. Он просто шёл по коридорам, которые знал наизусть, и выводил всех, кого находил — своих, чужих, раненых, живых.
В одном из коридоров он наткнулся на Курбанова. Тот сидел у стены, держась за бок. Между пальцами текла кровь.
— Аслан!
— Живой, — ответил Курбанов. — Пуля. Не смертельно.
— Вставай.
— Не могу.
Сурин взвалил его на себя. Курбанов был тяжёлым — почти сто килограммов, — но Сурин не чувствовал веса. Он вообще ничего не чувствовал. Он просто шёл.
На лестнице они наткнулись на Бояринова.
Командир «Грома» лежал на ступенях. Он был ещё жив, но уже не двигался. Пуля попала ему в грудь. Он держал в руке пистолет и смотрел в потолок.
— Товарищ майор!
Бояринов повернул голову. Узнал.
— Сурин, — прошептал он. — Дворец взяли?
— Взяли.
— Хорошо. — Он закрыл глаза. — Иди. Не стой.
Это были его последние слова.
Сурин не мог его вынести. Он не мог тащить двоих. Он выбрал одного — Курбанова — и пошёл дальше, оставив командира на ступенях, среди дыма и огня.
Он рассказывал об этом потом только один раз. И сказал: «Я не знаю, правильно ли я поступил. Я знаю только, что живых было двое, а унести я мог одного».
Глава пятая. Тишина
К утру всё было кончено.
Дворец стоял — обгоревший, пробитый, но стоял. Охрана Амина была уничтожена. Сам Амин был мёртв. Его сын был жив — его передали афганским властям, и Сурин не знал, что с ним стало потом.
Из группы «Гром» погибли пятеро. Из «мусульманского батальона» — ещё несколько. Всего за двадцать минут штурма погибли четырнадцать человек. Некоторые — от своих же пуль, потому что в темноте и дыму никто не мог разобрать, кто где.
Сурин сидел на земле у входа во дворец. Рядом лежал Курбанов — его перевязали, он был без сознания. Снега не было, но было холодно, и воздух пах горелым.
Он смотрел на свои руки.
Они были чёрные. Сажа, копоть, кровь — чужая, своя, смешанная, уже высохшая. Он тёр их о колени, но они не оттирались.
«Чистые руки — чистая совесть».
Он больше не мыл руки перед сменой. С тех пор не мыл никогда.
К нему подошёл офицер — из штаба, с планшетом.
— Капитан. Доклад.
Сурин поднял голову.
— Дворец взят, — сказал он. — Амин убит. Потери уточняются.
— Сколько?
— Четырнадцать.
Офицер записал. Потом спросил:
— Кто убил Амина?
Сурин молчал.
— Капитан?
— Не знаю, — ответил он. — В дыму было не разобрать.
Офицер кивнул и ушёл. Сурин остался сидеть.
Он знал, кто убил Амина. Он помнил выстрел, помнил, как палец нажал на спуск, помнил, как Амин смотрел на него — не со злостью, не с ненавистью, а как-то иначе. Как будто спрашивал что-то.
Он не сказал об этом ни тогда, ни потом. Ни в рапорте, ни в разговоре, ни в письме. Он сказал только, что «в дыму было не разобрать».
Это была ложь. Но это была ложь, с которой можно жить.
Эпилог
Капитан Егор Сурин вернулся в Москву через две недели. Ему вручили орден — в закрытом помещении, без газет, без фотографий. Он положил его в ящик и больше не доставал.
Курбанов выжил. Он долго лечился, потом уволился, вернулся в Казань, работал на заводе. Они виделись дважды — оба раза молчали. Говорить было не о чем.
Бояринова похоронили в Москве. На надгробии — фамилия, имя, даты. Без слов «штурм», «Афганистан», «дворец». Просто человек, который жил и умер.
Сурин прожил ещё тридцать лет. Работал, растил детей, ходил на демонстрации. Каждую ночь двадцать седьмого декабря он не спал — сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно. Жена спрашивала: «Что с тобой?» Он отвечал: «Ничего. Просто день такой».
Он не рассказывал о дворце никому. Даже сыну. Особенно сыну.
В две тысячи седьмом году его пригласили на встречу ветеранов «Грома». Он пришёл. Сидел в углу, слушал, как другие вспоминают, как смеются, как пьют. Один из них сказал: «Мы тогда сделали дело. Мы взяли дворец. Мы были правы».
Сурин встал и вышел.
На улице шёл снег. Он стоял под фонарём, смотрел, как падают снежинки, и думал о мальчике — сыне Амина, который смотрел на отца и не мог отвернуться. Он не знал, где этот мальчик сейчас. Он не хотел знать.
Он думал о Фариде, который звал мать. О Бояринове, который сказал «иди, не стой». О Курбанове, который верил в приказы.
Он думал о человеке в чужом мундире. О себе.
Он не знал, был ли он прав. Он знал только, что сделал то, что должен был сделать, — и что с этим придётся жить до конца.
Он пошёл домой. Снег ложился ему на плечи и не таял.
