Бой у кишлака Дури: камень помнит. Военная драма о разведгруппе «Каспий». Афганистан, провинция Забуль, 31 октября 1987 года
«Здесь не бывает тишины. Даже когда не стреляют — где-то капает вода, где-то шуршит песок, где-то дышит камень. Камень здесь дышит. Я слышал это сам, ночью, когда лежал лицом к скале и ждал своей очереди умереть.»
— Из письма сержанта Ю. Исламова, не отправленного адресату
Глава первая. Двое суток
Провинция Забуль пахла пылью и верблюжьим помётом. Караванная тропа вилась между сухими руслами рек и колючими кустами — от пакистанской границы вглубь Афганистана. По ней шли караваны: оружие, боеприпасы, наркотики. По ней же ходили разведгруппы спецназа — чтобы эти караваны перехватывать.
Старший лейтенант Олег Онищук лежал на скальном выступе, прижав к глазам бинокль. Ему было двадцать шесть. За спиной — семь лет службы, из них два — здесь. Группа «Каспий» насчитывала семнадцать человек. Все добровольцы, все контрактники, все — из 186-го отдельного отряда специального назначения.
— Командир, — прошептал сержант Юрий Исламов, лежавший рядом. — Может, не придут?
— Придут, — ответил Онищук. — Не в этот вечер, так в следующий.
Исламову было девятнадцать. Он родился в Киргизии, в посёлке Арсланбоб, где его отец работал лесником. В армию пришёл в восемьдесят шестом, в разведку попал случайно — но остался навсегда. За год он прошёл шестнадцать операций. Эта была семнадцатой.
Лежали в засаде вторые сутки. Без костров, без движения, без лишнего вздоха. Вода — по глотку. Сухари — по куску. Местность вокруг была мёртвой: сухие акации, колючие кусты, выжженная земля. Внизу, в долине, стоял кишлак Дури — десяток глинобитных домов, окружённых дувалами. За кишлаком начиналась чужая территория.
— Что в эфире? — спросил Онищук радиста.
— Пусто, — ответил тот. — Совсем пусто.
— Это плохо. — Онищук опустил бинокль. — Когда тихо — они что-то готовят.
К вечеру тридцатого октября в воздухе появился шум. Далёкий, потом всё ближе — рев двигателей. Колонна. Не караван с ишаками — машины. «Лендроверы», грузовики.
— Готовность, — скомандовал Онищук. — По местам.
Одиннадцать человек залегли в засаде, шестеро остались в резерве. Пулемётчик Игорь Москаленко установил «ПКМ» на сошках, нацелив на тропу. Снайперы приникли к оптике. Радист держал связь с базой.
Колонна вошла в зону поражения через сорок минут.
Ударили одновременно — по головной машине, по замыкающей, по середине. Первые очереди скосили охрану, ехавшую на броне. «Лендровер» вспыхнул. Грузовик с боеприпасами взорвался, разбрасывая горящие обломки.
— Вперёд! — крикнул Онищук.
Разведчики рванулись к колонне — и остановились.
За колонной, в скале, зиял вход в бункер. Большой, укреплённый, с амбразурами. Из него уже били крупнокалиберные пулемёты и зенитные установки. Трассеры прошивали воздух, заставляя бойцов падать в пыль.
— Это не караван! — заорал Исламов. — Это база!
— Отходим! — приказал Онищук. — К высоте! Круговая оборона!
Группа отступила к скальному выступу, возвышавшемуся над долиной. Здесь можно было держаться. Здесь можно было умереть.
— Радист! — крикнул Онищук. — Связь с базой!
— Есть связь!
— Передай: «Каспий» ведёт бой с превосходящими силами. Координаты — свои. Прошу огонь на нас.
Радист передал. В ответ — тишина. Потом хрип:
— «Каспий», вас понял. Держитесь. Огонь будет.
— Сколько держаться?
— Сколько сможете.
Глава вторая. Высота
Высота была плохой. Каменистая, голая, без укрытий — только несколько валунов да сухая акация на вершине. Но выбора не было. Они залегли по периметру, лицом наружу, вжавшись в горячий камень.
Моджахеды шли снизу. Их было много — Онищук сбился со счёта после третьей волны. Они поднимались по склону, перебегая от камня к камню, стреляя из автоматов и пулемётов. Их прикрывали с бункера — две «ДШК» били по высоте непрерывно, не давая поднять голову.
— Не тратить патроны! — крикнул Онищук. — Только по цели!
Исламов лежал за валуном, сжимая автомат. Рядом — рядовой Сергей Ковалёв, двадцати лет, из-под Рязани. Ковалёв стрелял короткими очередями, аккуратно, как учили. Потом вдруг замолчал.
— Серёга? — Исламов обернулся.
Ковалёв лежал лицом вниз. Пуля попала ему в голову — маленькая дырочка над правым виском, почти незаметная. Кровь не текла. Её не было.
— Командир! — крикнул Исламов. — Ковалёв!
— Вижу, — ответил Онищук. Голос у него был ровный, как на учениях.
Он подполз к убитому, снял с него подсумок с патронами, забрал автомат. Потом закрыл Ковалёву глаза — ладонью, осторожно, как будто тот спал.
— Прощай, Серёжа, — сказал он тихо и пополз дальше.
К девяти вечера в живых осталось двенадцать. Пятеро убитых лежали на склоне. Их не могли вытащить — поднять голову было невозможно.
— Командир, — доложил Москаленко, — патроны кончаются. У меня последняя лента.
— Экономь. Стреляй по одному.
— А если они пойдут в полный рост?
— Тогда стреляй по одному быстрее.
Москаленко усмехнулся. Он был из Донецка, шахтёр в третьем поколении, и умел считать уголь в забое, но не умел считать смерть. Через час он погиб — осколок мины перебил ему сонную артерию. Он умер молча, только рука ещё сжимала рукоять пулемёта.
Глава третья. Эфир
Радист — рядовой Андрей Гринёв, двадцати одного года — сидел у камня, прижав к уху наушники. Рация работала плохо: скалы глушили сигнал, батареи садились.
— «Гранит», это «Каспий», — повторял он в микрофон. — «Гранит», приём. Мы на высоте. Нас окружают. Прошу огонь.
В ответ — шипение. Потом далёкий, искажённый голос:
— «Каспий», вы в квадрате… — голос пропал, вернулся, — …повторите координаты. Артиллерия готова.
— Квадрат сорок два — двенадцать! — крикнул Гринёв. — Свои на высоте! Огонь по склонам!
— Принято. Отходите в укрытие.
— Куда отходить?! — заорал Гринёв. — Мы на голом камне!
Голос в эфире замолчал. Гринёв посмотрел на Онищука.
— Командир, они не верят, что мы здесь. Думают, мы уже ушли.
— Тогда пусть стреляют по нашим координатам, — сказал Онищук. — Пусть накроют склон. Даже если заденут нас — заденут и их.
— Это самоубийство.
— Это приказ.
Гринёв передал. Через минуту в небе загудело — сначала далеко, потом ближе. Первый снаряд разорвался на склоне, ниже позиций. Второй — в долине, у бункера. Третий — прямо среди наступающих.
— Работает! — крикнул Исламов.
— Не радуйся, — ответил Онищук. — Они пойдут на прорыв.
Он был прав.
Глава четвёртая. Ночь
Ночь в Забуле не приносит прохлады — только темноту. Черноту, в которой ничего не видно: ни скал, ни кустов, ни врага. Только вспышки выстрелов — свои и чужие, и по ним нельзя понять, кто где.
Моджахеды подошли вплотную к позициям. Они больше не кричали. Они ползли. Они стреляли короткими очередями и снова ползли.
— Они у нас в тылу! — крикнул кто-то.
— Разворот! — приказал Онищук. — Всем разворот на сто восемьдесят!
Началась рукопашная. В темноте, на камне, без единого выстрела — потому что стрелять было некуда и незачем. Крики, хрипы, удары прикладов о черепа. Исламов дрался сапёрной лопаткой, потому что патроны кончились. Он убил одного, второго, третьего — не считал. Просто бил туда, где было движение.
— Юра! — окликнул его Онищук. — Сюда! Ко мне!
Исламов отполз. Онищук сидел у валуна, привалившись спиной к камню. Левая рука висела — перебита.
— Командир, вы ранены!
— Это ничего. — Онищук посмотрел на него. — Слушай меня. В живых нас — пятеро. Я, ты, Москаленко, Гринёв и Козлов. Патронов нет. Гранат — три.
— Значит, будем драться.
— Будем. Но не так. — Онищук помолчал. — Я остаюсь. Вы уходите.
— Нет.
— Это приказ, сержант.
— Я не оставлю вас.
— Ты оставишь меня, — сказал Онищук тихо, — потому что иначе мы все умрём здесь, и никто не расскажет, что здесь было. Понимаешь? Кто-то должен выйти. Кто-то должен сказать.
Исламов молчал. Он смотрел на командира — на человека, который был старше его на семь лет, но казался стариком. Лицо в пыли и крови. Глаза спокойные. Слишком спокойные.
— Я не пойду, — сказал Исламов.
— Пойдёшь.
— Нет.
Онищук взял его за плечо здоровой рукой. Сжал.
— Юра. Ты самый молодой. Тебе ещё жить. Я своё отжил. Уходи. И запомни: ты не убегаешь. Ты выполняешь приказ. Разница есть.
Исламов встал. Пошёл. Оглянулся один раз — и увидел, как Онищук поднимается, держа в руке гранату.
Глава пятая. Граната
Он поднялся в полный рост. В темноте его силуэт был виден на фоне звёзд — чёрный, прямой, без оружия в руках.
— Эй! — крикнул он по-пуштунски, как учили. — Я здесь! Командир! Идите сюда!
Моджахеды услышали. Затихли. Потом — побежали к нему. Все сразу, с разных сторон. Они хотели взять командира живым. Командир — это трофей. Командир — это допрос, деньги, слава.
Онищук дождался, когда они подошли вплотную. Потом разжал пальцы.
Граната — «Ф-1», лимонка, с выдернутой чекой — уже давно лежала у него в ладони. Он держал её так, чтобы чека не выпала.
Взрыв был слышен на базе. Через много километров. Радист базы записал в журнале: «02:14. В квадрате 42-12 глухой взрыв. Связь с „Каспием» прекращена».
В живых остались трое: Исламов, Гринёв и Козлов. Они уходили по склону, в темноте, на ощупь — по камням, по колючкам, по своим же следам. Исламов нёс Гринёва — тот был ранен в живот, и каждая кочка заставляла его стонать. Козлов шёл впереди, ощупывал дорогу.
На рассвете их подобрала группа эвакуации. Исламов нёс на себе Гринёва два километра. Козлов умер в вертолёте — от потери крови. Гринёв выжил — его оперировали в Кабуле, потом отправили в Союз.
Исламов вернулся в строй через неделю. Он не рассказывал о бое. Он вообще перестал говорить.
Глава шестая. Камень
Через три дня на высоту поднялась группа разведки — снять тела. Их было двенадцать. Одиннадцать лежали на склоне, один — на вершине, там, где был Онищук. Его нашли по частям. Опознали по планшету и по часам — «Командирские», с надписью на задней крышке: «Олегу от матери. 1985».
Козлова привезли отдельно. Он умер в вертолёте, и его тело лежало в цинке. Гринёва отправили в госпиталь.
Исламов поехал в отпуск через месяц. Приехал в Арсланбоб, к отцу. Тот встретил его во дворе, обнял, заплакал — впервые в жизни. Исламов не плакал. Он сидел на веранде, смотрел на горы и молчал.
— Сынок, — сказал отец. — Что с тобой?
— Ничего, отец.
— Ты вернулся. Это главное.
— Вернулся не я. Вернулся кто-то другой.
Он вернулся в Афганистан через два месяца. Служил до вывода войск. Уволился в запас в девяносто втором. Жил в Киргизии, работал лесником, как отец. Умер в две тысячи девятом — тихо, во сне. Ему было сорок один.
На его похоронах собрались ветераны отряда — те, кто ещё был жив. Один из них сказал речь:
— Юра был последним из группы «Каспий». Теперь они все вместе. Все семнадцать.
Эпилог
В 2008 году в кишлаке Дури, на месте того самого боя, поставили памятник. Небольшой камень с доской: «Здесь 31 октября 1987 года погибли воины-разведчики 186-го отдельного отряда специального назначения. Вечная память».
Двенадцать имён. Двенадцать фамилий. Одна из них — старший лейтенант Олег Онищук, которому посмертно присвоили звание Героя Российской Федерации в 1990 году. Звание присваивали тайно — как и всё, что было связано с Афганистаном. О нём не писали газеты. О нём не снимали кино.
На камне нет фотографий. Только имена. Но камень помнит больше, чем написано. Камень помнит, как они лежали здесь — семнадцать человек на голой высоте, — и как один из них встал в полный рост, чтобы увести за собой смерть.
Камень в Забуле дышит. Это правда. Я был там. Я слышал.
