Сквозь разрывы в багровой пелене Внешнего Мира проступали очертания исполинской крепости. Её чёрные башни, увенчанные обсидиановыми шипами, пронзали небо, словно когти хищного зверя. Это была твердыня Шао Кана — место, где само время замедляло свой бег, подчиняясь воле императора. Гравий хрустел под сапогами стражи, когда тяжёлые врата тронного зала распахнулись, впуская посланника из числа высших демонов Преисподней. Он шёл, опустив голову, ощущая, как сам воздух давит на плечи, насыщенный древней, требовательной силой.
Шао Кан восседал на престоле, выкованном из черепов поверженных королей. Каждый из них когда-то носил корону собственного царства, прежде чем склониться — или быть сломленным — перед молотом завоевателя. Сейчас они служили безмолвным напоминанием о тщетности сопротивления. Император не двинулся с места, встречая гостя. Лишь его пальцы, унизанные тяжёлыми перстнями, медленно постукивали по подлокотнику. Этот ритмичный звук отдавался под сводами зала гулким эхом, отсчитывая мгновения жизни визитёра.
Демон остановился на почтительном расстоянии, не доходя до широкой полосы, выложенной красным мрамором. Он знал правила. Шао Кан презирал чужую близость, считая само её допущение величайшей из наград. Ценой ошибки становилась не смерть. Смерть была бы милосердием. Ценой ошибки становилось полное уничтожение души, растворение её в жадных недрах Императорского Гнева, откуда не было возврата даже в виде бесплотной тени.
— Говори, — голос императора прозвучал низко, с хрипотцой, но каждое слово падало тяжело и веско, перекрывая далёкие раскаты грозы за окнами. — Твой владыка шлёт очередную жалобу?
Посланник вздрогнул. В его горле пересохло. Он прибыл не с жалобой. Он прибыл с предупреждением, замаскированным под просьбу. Древние силы, обитающие в самых глубоких разломах Преисподней, начали пробуждаться. Они чувствовали, что ткань реальности во Внешнем Мире истончается, и винили в этом непрекращающиеся турниры, которые Шао Кан проводил с маниакальным упорством. Слияние миров было для императора целью, почти достижимой мечтой, но для обитателей других планов это могло обернуться катастрофой.
— Великий Шао Кан, — начал демон, тщательно подбирая слова, — Владыка Преисподней обеспокоен… резонансом. Ваш последний турнир, Смертельная Битва… он посылает колебания сквозь эфир. Мы ощущаем, как сжимается пространство. Просим вас… проявить осторожность.
Повисла тишина, тяжёлая, словно надгробная плита. Шао Кан медленно поднялся. Семь футов роста, гора мышц, обтянутых бронёй из зачарованной стали, украшенной символами абсолютной власти. Его глаза, лишённые зрачков, полыхали багровым пламенем, прожигая посланника насквозь. Стальной шлем с массивными нащечниками делал его лицо похожим на маску разгневанного божества. Он не носил корону в обычном понимании — его власть была впаяна в каждую клетку его существа. Он сделал шаг, и каменные плиты пола словно прогнулись под его весом.
— Осторожность? — Шао Кан растянул слово, смакуя его абсурдность. — Ты пришёл в мой дом, встал перед моим троном и смеешь говорить мне об осторожности?
— Я лишь передаю послание, — быстро проговорил демон, пятясь. — Во имя древних договоров…
Император ухмыльнулся. Договоры. Клочки пергамента, которыми слабые пытаются связать руки сильному. Сколько таких договоров он уже разорвал, сколько клятв превратил в прах под пятой своего сапога? В своей бесконечно долгой жизни Шао Кан понял одну простую истину: единственный закон, имеющий значение, — это закон силы. Всё остальное — лишь слова, придуманные трусами. Он помнил времена, когда Внешний Мир был скопищем разрозненных королевств, погрязших в междоусобицах. Кентавры резали шоканов, эденийцы мнили себя высшей расой, прячась за своей магией. И только он, Шао Кан, принёс им истинный порядок. Порядок, залитый кровью, но от этого не менее прочный.
Он поставил перед собой цель, едва вступив на путь воина. Не просто завоевание миров — это было бы слишком мелко для его амбиций. Шао Кан жаждал стать архитектором реальности, единственным скульптором, разминающим глину бытия. Каждое павшее королевство, каждый присоединённый мир становились не просто трофеями, а кирпичиками в фундаменте его будущей империи. Империи, которая охватит всё сущее.
Его взгляд упал на стоящий рядом с троном Молот Гнева — оружие, ставшее продолжением его воли. Массивное навершие из неизвестного металла, способного крошить саму магию. Шао Кан поднял его одной рукой, играючи, словно это была трость. Демон сглотнул.
— Я покажу тебе, какова цена «осторожности» во Внешнем Мире, — прогремел император.
Он не стал наносить удар по посланнику. Это было бы слишком просто. Вместо этого он взмахнул молотом в сторону высокого окна, выходящего на внутренний двор. Стекло разлетелось витражной крошкой, и в зал ворвался горячий ветер, пахнущий пеплом. Шао Кан указал вниз.
— Видишь?
Посланник приблизился, боясь ослушаться. Его взгляду открылась гигантская яма — арена, на которой сейчас проходили тренировочные бои. Но сегодня это была не просто тренировка. На дне ямы, среди острых скал и луж с кислотой, стояли несколько фигур. Это были не пленники. Это были ученики. Шао Кан лично отбирал их из числа сирот, рождённых в завоёванных мирах. Детей, потерявших семьи в пламени войны, которую он сам и начал. Он давал им пищу, кров и оружие. Но главное, что он давал им, — это ненависть. Он учил их выживать в нечеловеческих условиях: без сна, с минимумом воды, в постоянных схватках друг с другом до переломов и увечий. Те немногие, кто доживали до зрелости, становились его личной гвардией — фанатично преданной, беспощадной и не знающей страха.
— Они называют меня отцом, — произнёс Шао Кан, и в его голосе прозвучали нотки странного, извращённого удовлетворения. — Я сломал их прежние жизни и дал им новые. Я не просил осторожности, когда вырывал их из колыбелей. Я действовал. Я брал то, что хотел.
Он развернулся к посланнику. Молот с глухим стуком опустился на пол, выбив искры.
— Скажи своему хозяину, что Шао Кан не торгуется с тенями. Если мои турниры нарушают ваш покой — это ваша забота. Пришлите своего воина на следующий турнир. Если он победит, я, возможно, выслушаю вас. Если нет — ваши жалобы обратятся в пыль, как и все вы.
Демон понял, что аудиенция окончена. Он поклонился, скрыв гримасу бессильной злобы, и поспешил покинуть зал. Император проводил его взглядом, в котором читалось лишь презрение. Преисподняя. Земное Царство. Эдения. Мириады карманных измерений. Все они цеплялись за свою жалкую автономию, не понимая великого замысла. А ведь всё, что требовалось, — это подчиниться. Признать его, Шао Кана, единственным и абсолютным правителем всего сущего. И тогда войны прекратятся. Наступит вечный, незыблемый мир. Его мир.
Едва стихли шаги посланника, как от одной из колонн отделилась длинная тень. Она колыхалась, словно струйка дыма на ветру, обретая очертания высокой фигуры в плаще с капюшоном. Шан Цзун. Придворный колдун, чьё лицо невозможно было разглядеть под тканью. В зале заметно похолодало. Этот человек был мастером интриг и манипуляций, и его присутствие редко сулило что-то доброе.
— Мой повелитель, — голос колдуна звучал вкрадчиво, почти интимно, — не слишком ли вы резки с нашими союзниками из Нижних Миров? Их армии могут пригодиться, когда мы двинемся против богов-хранителей.
Шао Кан хмыкнул, не оборачиваясь.
— Ты опять пытаешься учить меня стратегии? — спросил он с ленцой, хотя в его тоне уже звенел металл. — Мне не нужны союзники, которые дрожат при каждом шаге.
— О, разумеется, — Шан Цзун почтительно склонил голову, но его глаза под капюшоном блеснули. — Однако я позволю себе заметить, что у нас появилась новая информация. Из Земного Царства. Кажется, к следующему турниру готовится несколько весьма… одарённых смертных.
— Смертные всегда готовятся, — отмахнулся император. Он подошёл к огромному глобусу, стоящему в углу зала. Это была не просто карта — это было живое, пульсирующее изображение всех известных миров, связанных между собой эфирными нитями. — Их боевые искусства меня не интересуют. Это пыль. Меня интересует другое. Боги-хранители. Рейден. Вот кто стоит у меня на пути.
Впервые за разговор Шан Цзун позволил себе едва заметную улыбку. Старый враг. Имя Рейдена было для Шао Кана чем-то вроде занозы в пальце — мелкой, но невыносимо раздражающей. Бог грома, защитник Земного Царства, раз за разом нарушал его планы, используя лазейки в правилах, которые император считал давно похороненными. Десять побед подряд в Смертельной Битве — таков был ключ к слиянию миров. И каждый раз, когда счёт приближался к заветной цифре, появлялся какой-нибудь избранный смертный, ведомый богом, и перечёркивал всё. Сначала Великий Кун Лао. Потом другие. История повторялась с утомительным однообразием.
Но сейчас Шао Кан был близок к завершению цикла как никогда. Оставался один шаг. Одна, последняя, победа.
— Рейден, — произнёс колдун, — верит в своих избранников. Верит, что воля смертных способна преодолеть любые преграды. Эта вера — его сила, но также и его слабость. Если разрушить веру…
— Хватит, — оборвал его Шао Кан. — Твои метафоры утомляют. Ты предлагаешь план?
Колдун приблизился, и его тень, повинуясь неведомой магии, скользнула по полу, создавая образы. Китана. Принцесса Эдении, которую Шао Кан похитил ещё ребёнком и вырастил как собственную дочь, скрыв от неё правду о её происхождении. Она была его лучшим творением — смертоносная, преданная, не знающая сомнений.
— Принцесса, — зашептал Шан Цзун, — ключ. Она верна вам, но магия Эдении взывает к ней. Если Рейден попытается открыть ей правду, мы сможем обратить эту ситуацию в ловушку. Пусть он расскажет ей, кто её настоящий отец. Пусть она увидит руины своего истинного дома. Её гнев и смятение будут столь велики, что она станет не обузой, а оружием. Или, если понадобится, марионеткой.
Шао Кан задумался. Китана. Дочь, которую он украл у мёртвого короля Эдении — короля Джеррода, павшего от его руки. Он вложил в неё годы тренировок, сделал из неё личного убийцу, заставил карать врагов империи, не ведая, что она истребляет собственный народ. В этом был особый, ни с чем не сравнимый цинизм. Император гордился им. Он не знал отцовских чувств — он считал их слабостью, пережитком, недостойным истинного завоевателя. Китана была для него идеальным творением: произведением искусства и утилитарным инструментом одновременно. Но Шан Цзун прав. Магия королевской крови Эдении могла пробудиться, и тогда принцесса превратится из инструмента в угрозу.
— Пусть будет так, — решил император. — Подготовь всё необходимое. Но помни, колдун: если твой план провалится, и Китана выйдет из-под контроля, я освежую тебя заживо и буду смотреть, как твои души плавятся в жерле моей ярости.
Лицо Шан Цзуна не изменилось. Он ждал этих слов. Он работал со своим повелителем достаточно долго, чтобы не бояться угроз. Страх перед Шао Каном был для него подобен постоянному шуму на заднем плане — привычному, даже успокаивающему. Кивнув, колдун растворился в тенях, отправляясь плести очередную паутину лжи.
Император остался один. Тишина снова наполнила зал, нарушаемая лишь дыханием самого Шао Кана — размеренным, глубоким, как работа гигантского кузнечного меха. Его взгляд блуждал по глобусу миров. Внешний Мир пульсировал алым. Земное Царство мерцало мягкой голубизной, такой манящей и такой отталкивающей. Преисподняя клубилась тьмой. Эдения — затянутая серой пеленой забвения, порабощённая, но не сломленная до конца.
Он помнил день завоевания Эдении так же ясно, как если бы это было вчера. Крики. Кровь на мраморных ступенях королевского дворца. Изумлённое лицо Джеррода, когда Молот Гнева пробил его магический щит и раздробил грудную клетку. Королева Синдел, отчаянно пытающаяся защитить свою дочь, а потом — пронзительный вопль, когда он вырвал ребёнка из её рук. Убить королеву было бы милосердно. Шао Кан поступил иначе. Он заставил её покончить с собой, наложив заклятие глубокой скорби. Самоубийство королевы — лучшая гарантия того, что эденийцы никогда не восстанут, видя, до какого отчаяния довели их правителей. А девочка… Китана. С этого дня она стала его тенью.
Он воспитывал её в строгости и роскоши. Она не знала ни материнской ласки, ни отцовской любви. Знала только одобрение Шао Кана, которое требовалось заслуживать каждодневными тренировками и успешными миссиями. И она заслуживала. Упорно, яростно, как и подобает дочери императора. Лучшая из его ассасинов. Преданнейшая из его слуг. И всё же, где-то глубоко в её душе, вероятно, спала искра — та самая магия Синдел, которую даже он не смог выжечь до конца.
Шао Кан сжал кулак, представив, как эта искра разгорается в пламя. Пламя бунта. Если это случится, он погасит его собственноручно. Он слишком долго строил свою империю, чтобы позволить сентиментальности или генетической памяти разрушить её. Даже если для этого придётся уничтожить Китану. Сожалеть он не будет. Сожалеть вообще было не в его природе. Каждое действие, которое он совершал, было продиктовано холодным расчётом и стремлением к абсолютной власти.
Он покинул тронный зал, спускаясь по винтовой лестнице в свои личные покои. Стены здесь были украшены фресками, изображавшими его великие победы. Вот он стоит над телом Онаги, Короля Драконов, которого он когда-то называл господином. Отравление этого древнего титана было первым шагом Шао Кана к вершине. Не в честном бою — разум подсказал юному тогда ещё советнику, что магия Онаги слишком сильна. Яд, замаскированный под целебное зелье, поднесённое с почтительным поклоном. Смерть Короля Драконов стала началом новой эпохи — эпохи Шао Кана.
В дальнем углу покоев, на небольшом постаменте из чёрного обсидиана, лежал предмет, не вписывающийся в общий антураж. Маленькая, грубо сделанная кукла из соломы и лоскутов. Единственное, что осталось у него из жизни до власти. Единственное, о чём он никогда никому не рассказывал. Шао Кан не всегда был императором. Когда-то давно, ещё будучи смертным юношей в одном из забытых ныне королевств Внешнего Мира, он был рабом на соляных копях. Голодным, избиваемым, унижаемым. И эта кукла была его единственным другом, единственным, кому он мог рассказывать свои мечты о величии. С тех пор прошла вечность. Он давно переплавил свою человечность в сталь, но куклу хранил. Не из сентиментальности — как напоминание. Напоминание о том, какой ценой даётся власть. Напоминание о том, что слабых бьют.
Император отвернулся от куклы. Прошлое мертво. Будущее — единственное, ради чего стоит жить. А его будущее было грандиозно: все миры, слитые воедино, и он — единственный властелин этого нового, совершенного порядка. Без границ, без богов, без хаоса.
Он подошёл к окну, выходящему на Арену Смертельной Битвы. Предрассветный туман клубился над исполинскими трибунами, вырубленными в скале. Как же давно он не выходил на эту арену сам? Слишком много посредников, слишком много генералов, чемпионов и ассасинов. Он достиг того уровня, когда не должен был марать руки. Но порой ему этого не хватало. Запаха крови, хруста чужих костей под молотом, выражения крайнего изумления и ужаса на лице противника, осознавшего свою ошибку. Ошибку, стоившую ему жизни.
Скоро. Скоро он снова ступит на песок арены. Окончательная победа в турнире откроет врата между мирами, и тогда он лично возглавит вторжение. Никакие молнии Рейдена, никакие заклинания Лю Кана не остановят его. Потому что Шао Кан — это не просто имя. Это символ абсолютной, неумолимой, всесокрушающей воли.
Где-то вдалеке, за пределами крепости, залаяли сторожевые псы — помесь демонов и диких таркатанов. Их вой разнёсся над пустошами, наполненный предвкушением скорой кормёжки. Шао Кан усмехнулся.
— Чуют, — прошептал он в темноту, обращаясь не то к самому себе, не то к призракам своих врагов. — Чуют, что скоро начнётся большая охота. И на этот раз она не закончится, пока последний из миров не склонит колени.
Тени в углах покоев сгустились, словно внимая его словам. Сам воздух, казалось, вибрировал от обещания грядущего насилия. В этой комнате, в этой крепости, в этом мире не было места состраданию или надежде. Здесь была только власть Шао Кана — вечная, как сама тирания, и беспощадная, как клинок, опускающийся на шею осуждённого. Завтра придёт колдун с новыми интригами, придут генералы с донесениями, придут ученики с мольбами о крупице его внимания. Но сегодня, в эти тихие минуты перед рассветом, император Внешнего Мира позволил себе короткий миг уединения. Миг, когда никто не видел его глаз, полыхающих не яростью, а чем-то иным. Чем-то, похожим на бесконечную, ненасытную пустоту, которую невозможно заполнить всеми завоеваниями вселенной. Величайший воин, жесточайший тиран, архитектор реальности. Шао Кан. Имя, которое будут произносить с ужасом даже тогда, когда само время обратится в прах.
