Шаман «Пожиратель снов (Бурул)» – Тот, кто крадёт чужие сновидения «Эксперимент по депривации сна разбудил древнего шамана. Теперь он живёт в их головах»
«Тот, кто не спит семь дней, перестаёт быть человеком. Он становится дверью для тех, кто уже спал слишком долго».
Глава 1. Последний сон
Республика Бурятия, окрестности Улан-Удэ, заброшенный дацан «Хамбын Хурэ». Сентябрь 2024 года.
Степь здесь не похожа на ту, что показывают в туристических проспектах. Она не золотая – она серая, выжженная, с редкими пучками травы, торчащей из растрескавшейся земли. Ветер дует всегда – то с севера, то с востока, но чаще всего с запада, из ниоткуда, принося запах сухой грязи и окаменевшего времени.
Дацан бросили в тридцатые годы, когда храмы закрывали по всему Союзу. С тех пор он стоял без присмотра, постепенно превращаясь в груду камней с остатками деревянных перекрытий. Местные обходили его стороной. Говорили, что по ночам из-под земли доносится храп – ровный, тяжёлый, как дыхание спящего великана.
Пять добровольцев ничего этого не знали. Они приехали за деньгами – по сто тысяч рублей за неделю без сна. Реклама в интернете обещала «уникальный эксперимент по изучению пределов человеческой психики». Организатор – частная лаборатория «Сомна», зарегистрированная в офшоре. Условие: безвылазное пребывание в помещении, постоянное наблюдение через камеры, никаких снотворных и стимуляторов, кроме разрешённого кофеина. И главное – никакого сна. Ни одной минуты.
Виталий, двадцать восемь лет, айтишник из Иркутска, приехал, потому что нужны были деньги на операцию матери. Он верил в науку и не верил в привидения.
Ангелина, двадцать пять лет, студентка-психолог из Улан-Удэ, приехала ради дипломной работы. Она мечтала стать сомнологом и считала, что депривация сна – ключ к пониманию сознания.
Артём, тридцать два года, бывший военный, приехал от скуки. Ему было плевать на науку и на деньги – просто хотелось экстрима.
Лера, двадцать лет, самая младшая, приехала на спор с друзьями.
И Родион, сорок пять лет, безработный, бывший зэк, приехал, потому что больше некуда было идти.
На входе их встретил администратор – молодой человек в белом халате, с лицом, лишённым эмоций. Его звали «Оператор». Он раздал браслеты с датчиками пульса, показал комнаты – шесть одинаковых келий с кроватями, на которых запрещалось лежать. Лампы дневного света горели круглосуточно. В углах – камеры. В коридоре – стол с едой, термос с кофе, аптечка.
– Правила простые, – сказал Оператор. – Вы не спите. Мы наблюдаем. Через семь дней вы получаете деньги. Если кто-то уснёт – вычитаем из суммы половину. Если уснёт второй раз – выгоняем без оплаты. Вопросы?
– Что это за место? – спросила Ангелина, оглядываясь. – Почему именно здесь?
– Акустическая изоляция. Никаких внешних раздражителей. Идеальные условия для эксперимента.
Она не поверила. Но спорить не стала.
Первые сутки прошли легко. Все шутили, пили кофе, играли в настольные игры. Виталий пытался чинить старую рацию, найденную в шкафу. Лера танцевала под музыку в наушниках.
На вторые сутки начались микро-сны. Ангелина поймала себя на том, что её веки слипаются на секунды, и за это время она видит обрывки картинок – пол, потолок, чьи-то сапоги. Чёрные сапоги с высокими голенищами.
– Вам не кажется, что здесь слишком тихо? – спросил Виталий на третьи сутки.
Они сидели в общей комнате. Кофе закончился. Лера дремала стоя, прислонившись к стене. Родион молча смотрел в одну точку.
– Обычная тишина, – ответил Артём, но голос его дрогнул.
– Нет. – Виталий поднял палец. – Прислушайтесь.
Все замерли. Ангелина услышала это первой: звук, похожий на храп. Низкий, вибрирующий, идущий не из коридора, не из келий – из-под пола. Из земли.
– Здание стоит на сваях, – сказал Артём. – Под ним – пустота. Может, ветер гудит.
– Ветра нет, – сказала Ангелина. Она подошла к окну. Степь была неподвижна. Даже трава не шевелилась.
Храп усилился. Теперь его слышали все.
– Это у кого-то из нас храп во сне, – предположила Лера. – Кто-то уснул и храпит.
Но все были на ногах. Все смотрели друг на друга – и глаза у всех были красными, распахнутыми, бессонными.
На четвёртые сутки случилось первое.
Глава 2. Кататония
Родион сидел в углу общей комнаты и не двигался уже три часа. Глаза открыты. Пульс в норме. Но на вопросы не отвечает, на еду не реагирует, моргать перестал.
– Он уснул с открытыми глазами, – сказал Артём. – Это кататония. Бывает при сильной депривации.
– Он не спит, – возразила Ангелина. Она проверила его рефлексы – зрачки сужались на свет, но сам Родион не подавал признаков сознания. – Он в ступоре. Это хуже, чем сон. Это между.
– Между чем и чем? – спросил Виталий.
– Между сном и смертью.
Она позвонила Оператору. Тот ответил после десятого гудка:
– Не волнуйтесь. Это нормальная реакция на четвёртые сутки. Мы за ним наблюдаем.
– Вызовите врача!
– Невозможно. По условиям контракта, медицинская помощь оказывается только при угрозе жизни. А кататония – не угроза.
И повесил трубку.
В ту ночь – если это можно назвать ночью, потому что за окнами степь оставалась одинаково серой без солнца и луны – Виталий увидел сон наяву. Он сидел на стуле, сжимая кружку с остывшим чаем, и вдруг его руки опустились. Кружка упала и разбилась. Он не заметил.
– Виталий! – Лера трясла его за плечо. – Ты где?
– Я… – его глаза были открыты, но смотрели сквозь неё. – Я в дацане. Только не в этом. В старом, каким он был до войны. Там люди в коричневых халатах. Они поют. И в центре – он. Он спит. Но он смотрит на меня. Из-под закрытых век.
– Кто – он?
– Шаман. Тот, кого похоронили здесь. Он не мёртв. Он ждал, когда его разбудят. Бессонница – это ключ. Чем дольше мы не спим, тем больше места в нас для его сна.
Виталий говорил на странном языке – похожем на бурятский, но с другими звуками. Ангелина узнала несколько слов из учебников: «бурул», «хии», «орго». Она не поняла значения, но сердце сжалось от холода, не имевшего отношения к погоде.
Оператор не отвечал на звонки. Камеры всё ещё горели красными огоньками, но, когда Артём проверил провода, оказалось, что они не подключены к записи. Никто не наблюдал за ними. Эксперимент был фальшивкой.
– Тогда зачем мы здесь? – спросил Артём. – Кто всё это оплатил?
Ответ пришёл из подпола. Там, под старыми досками, оказался лаз. Родион, находившийся в кататонии, вдруг встал и пошёл к этому лазу – ровно, без колебаний, как марионетка. Прежде чем Ангелина успела схватить его за руку, он спустился вниз.
Из темноты донесся голос. Не Родиона. Глубокий, многоголосый, как будто говорили сразу несколько человек, умерших в разное время.
– Входите, – сказал голос. – Я спал слишком долго. Я забыл, как пахнут сны. Вы мне напомните. По одному.
Глава 3. Бурул
Под дацаном оказалась камера – низкая, сырая, выложенная из красного кирпича, на котором ещё виднелись буддийские мантры. В центре камеры – гранитная плита. А на плите – человек.
Нет, не человек. То, что было человеком девять десятилетий назад.
Тело сохранилось плохо – кожа, высохшая и чёрная, обтягивала кости, как пергамент. Но глаза… глаза были живыми. Они открылись, когда Ангелина спустилась первой, за ней – Лера, Артём, Виталий.
– Кто ты? – спросила Ангелина, стараясь не смотреть на его лицо.
– Когда-то меня звали Бурул, – ответило тело. Губы не шевелились – звук шёл из груди, из живота, из самой кости. – Я был шаманом. Я умел ходить по снам. Я лечил бессонницу. А потом меня обвинили в том, что я ворую сны. Это была ложь. Я не воровал. Я забирал кошмары, чтобы людям спалось спокойно. Но они испугались. Они убили меня. Недоубили. Усыпили. Положили под алтарь, чтобы я никогда не проснулся. И здесь, под землёй, я ждал. Мои сны кончились через тридцать лет. Потом я начал видеть сны животных, которые проходили над землёй. Они кончились через пятьдесят. Потом я видел сны корней – они снились мне сто лет. А потом – ничего. Пустота. Тьма. Я забыл, что такое сон. А без сна, – тело усмехнулось, и это был страшный звук, похожий на треск льда, – без сна нет жизни. Но нет и смерти. Я застрял. А теперь вы пришли. Вы не спите семь дней. Ваши сны – самые яркие, самые живые, потому что они хотят вырваться. Я возьму их. Каждый из вас подарит мне по сну. И я проснусь окончательно.
– А что будет с нами? – спросила Лера, заикаясь.
– Вы больше никогда не увидите снов. Никогда. Вы будете закрывать глаза и видеть пустоту. Это не смерть. Это хуже, чем смерть.
Родион стоял рядом с плитой, не моргая. Он уже не был человеком – его глаза стали такими же чёрными, как у шамана.
– Родион, уходи оттуда! – закричал Артём. Но Родион не слышал. Он наклонился к лицу шамана, и Ангелина увидела, как из глаз Родиона вытекает что-то жидкое, прозрачное, похожее на слезы, но слишком густое для слёз. Это были не слёзы. Это были его сновидения, покидающие тело.
Шаман втягивал эту жидкость через ноздри. Его высохшая кожа начала набухать, розоветь, наполняться жизнью. Родион беззвучно упал на пол. Он был жив – но пуст.
– Следующий, – сказал шаман.
Глава 4. Противоядие
Ангелина рванула к выходу, но лаз захлопнулся сам собой – беззвучно, без видимого механизма. Каменная плита встала на место.
– Ты училась на психолога, – сказал ей шаман. – Ты знаешь, что сны – это отражение реальности. Но ты не знаешь, что реальность может войти в твои сны. Я могу подарить тебе один сон. Самый лучший. Любой, какой захочешь. Взамен на все остальные.
– Я не хочу менять.
– Ты уже в моём сне, Ангелина. С того момента, как ты переступила порог дацана. Всё, что ты видишь – стены, людей, камеры – это мой сон. Я сплю девять десятилетий. Вы – мои галлюцинации. Но я устал от галлюцинаций. Я хочу настоящих снов. Живых.
Артём выхватил нож – он всегда носил с собой, привычка с армии. Он шагнул к шаману, замахнулся – и замер. Нож выпал из руки. Артём смотрел на свою ладонь, на которой проступал чёрный узор, похожий на татуировку, но растущий прямо на глазах.
– Твоя воля – моя, – сказал шаман. – Ты не спал шесть дней. Твой разум – открытая дверь. Я вхожу. Виталий, подойди.
Виталий, который всё это время стоял с отсутствующим взглядом, подошёл к плите и опустился на колени. Его сны – иркутская тайга, мать, операция, которую он так и не смог оплатить, – вытекали из глаз, ушей, ноздрей. Шаман впитывал их, и его тело становилось всё более живым. Вот уже проступили мышцы, вот кожа приобрела смуглый оттенок, вот глаза – их цвет был красным, как у альбиноса – обрели фокус.
Лера забилась в угол и закричала. Крик был высокий, тонкий, такой, что, казалось, стёкла должны были треснуть. Но в подземелье не было стёкол. Только кирпич, земля и древний голод.
– Лера, – сказала Ангелина, обнимая её. – Слушай меня. Ты помнишь, как мы учились в универе? Помнишь лекцию про осознанные сновидения?
Лера кивнула, всхлипывая.
– Мы не спим семь дней. Но мы можем уснуть. Прямо сейчас. Насильно. Если мы уснём, наши сны перестанут быть живыми – станут обычными, тусклыми. Ему нечем будет питаться. Он снова заснёт.
– Мы не можем уснуть насильно, – прошептала Лера. – Организм не слушается.
– А если я тебя ударю? – спросила Ангелина.
– Что?
– Сотрясение вызывает потерю сознания. Это не сон, но это отключка. Ему не нужна отключка – ему нужны сны. Быстрые фазы. Если мы войдём в кому или в обморок – он не получит ничего.
Ангелина взяла кирпич, лежавший у стены. Но не ударила Леру. Она ударила себя – по затылку, сильно, наотмашь. Перед глазами вспыхнули звёзды.
– Что ты делаешь? – закричал шаман. Его голос дрогнул впервые.
– Забирай мои сны, – прошептала Ангелина, падая. – Только я не сплю. Я без сознания. Там нет снов. Там только тьма – та, в которой ты жил девяносто лет. Ешь её, если сможешь.
Она упала. Её глаза закатились. Дыхание стало редким и поверхностным. Шаман потянулся к ней ментально – и отдёрнулся, как от огня. В его красных глазах мелькнул страх.
– Пустота, – прошептал он. – Она принесла пустоту. Она отравила меня.
– Лера, бей! – крикнул Артём, приходя в себя. Чёрные узоры на его руке исчезали – воля возвращалась.
Лера ударила шамана по голове тем же кирпичом. Не сильно, но достаточно, чтобы череп треснул. Из трещины потекла не кровь – чёрная, маслянистая жидкость, которая пахла гниющими снами, забытыми лицами и детскими страхами.
Шаман закричал. Его тело, только что обретшее плоть, начало разлагаться с ужасающей скоростью – кожа съёживалась, мышцы усыхали, глаза вваливались. Он валился, превращаясь обратно в мумию, в пергамент, в прах.
Каменная плита, закрывавшая выход, сдвинулась сама собой. Артём вытащил Ангелину, Леру, Виталия и Родиона (который всё ещё был жив, но пуст – как выжженная земля).
Они выбрались на поверхность. Степь встретила их серым рассветом – настоящим, не приснившимся. Ветер дул. Трава шевелилась.
Ангелина очнулась через час. Голова болела, но сознание было ясным – впервые за семь дней.
– У нас получилось? – спросила она.
– Не знаю, – ответил Артём. – Но дацан… посмотри.
Они обернулись. Здание, которое ещё вчера было полуразрушенным, исчезло. На его месте – ровное, гладкое поле, поросшее бурьяном. Будто ничего и не было. Будто дацан приснился им всем одновременно.
Оператор пропал. Деньги не заплатили. Родиона отправили в психиатрическую клинику – он так и не пришёл в себя, не спал, но и не бодрствовал. Он стал окном. Шептал иногда: «Он ещё спит. Не полностью. Я – его глаз».
Ангелина закончила учёбу, защитила диплом по осознанным сновидениям. Но каждую ночь, перед тем как заснуть, она проверяет: не слышен ли из-под пола храп. И каждую ночь, на секунду, прежде чем провалиться в сон, она видит красный глаз. Тот самый. Он смотрит из ниоткуда. И ждёт, когда она уснёт слишком глубоко.
КОНЕЦ.
