Пролог
«Парад клоунов» Книга ужас Вы когда-нибудь чувствовали на затылке чужое дыхание, обернувшись в пустой комнате? Эта книга — как холодные пальцы, скользящие по вашему позвоночнику. Вы будете вздрагивать от скрипа половиц в собственном доме. Вы станете бояться зеркал по ночам. Ваш пульс участится, когда поймете: то, что вы держите в руках — не вымысел. Это переплетенная в кожу правда о месте, где смех убивает. Дальше — не просто история. Это ловушка. Читайте, пока можете оторвать взгляд.
Вступление
Рассказ, который вы собираетесь прочитать, основан на документально зафиксированных событиях, произошедших в небольшом шахтерском городке Кинтрон, штат Западная Вирджиния, США. Дата, выжженная в полицейских архивах, — 14 сентября 1989 года. Официальная версия гласила о «трагическом инциденте на почве массового психоза», однако протоколы допросов, медицинские карты пациентов закрытой психиатрической лечебницы «Сент-Мэри» и личные дневники жертв рисуют иную, куда более чудовищную картину. Той осенью в город приехал бродячий цирк «Луна-Парк». В течение трех недель бесследно исчезли четырнадцать детей. Девять выжили. Но те, кто вернулся, перестали быть людьми. Я изменил имена выживших и некоторые детали ради их семей, но суть осталась нетронутой: иногда зло не носит маску монстра. Иногда маска — это его настоящее лицо. А смех — это предсмертный хрип.
Глава 1. Цветные шатры
Серый, пропитанный угольной пылью Кинтрон никогда не видел таких красок. В тот день, 11 сентября, небо над старым пастбищем мистера Хейла вдруг расцвело полосатым шатром. Кристина Бейкер, семнадцать лет, шла из школы мимо высохшего русла реки Пайк и первой заметила фургон. Он был малиновым с золотом. Колеса утопали в грязи. На боку витиеватая надпись: «Луна-Парк. Самое веселое шоу на земле».
Она замерла. Обычный цирк не вызвал бы трепета, но внутри фургона никто не шевелился, а из динамиков, закрепленных на крыше, играла одна и та же пластинка: детская песенка «Pop! Goes the Weasel». Зацикленная. Сбитая. Словно игла застряла в самом веселом месте, и мелодия превратилась в какофонию.
— Эй! — крикнул мальчишка лет десяти, Дэнни Фрост, спрыгивая с велосипеда. — Там клоуны! Я видел!
Он указал на щель в полотне шатра. Кристина не хотела смотреть. Но ноги сами понесли ее вперед. Запах был странный — сладкий, приторный, как карамель, смешанная с формальдегидом. Сквозь щель она увидела сцену. Клоун в черно-белом костюме надевал наручник на руку ребенка. Ребенок не плакал. Он улыбался. Широко. До треска в уголках губ. И на запястье у него алела свежая татуировка: улыбающийся рот, растянутый до ушей.
— Надо позвать полицию, — прошептала Кристина.
Дэнни засмеялся. Звонко. Беспричинно.
— Зачем? Это же цирк. Там весело.
Он покатил ко входу. Кристина побежала за ним, но ноги вязли в жирной траве. Обернувшись, она увидела, что трава была не зеленой. Она была серой, как пепел. А под ногами хрустели раскрошенные клоунские носы.
К вечеру в городе знали все. Директор цирка, назвавшийся Аугустом Мерроу — худой как жердь, с глазами навыкате — раздавал детям воздушные шары бесплатно. Шары были ярко-красными и надувались не гелием: они падали вниз, тяжелые, теплые и пульсировали, как живое сердце.
Марта Кейн, местная библиотекарша, попыталась предупредить шерифа. Она держала в руках газету 1973 года из Луисвилля. Там цирк «Луна-Парк» упоминался в связи с исчезновением четырех девочек. Шериф Бойд Маккарти, грузный мужчина с вечно усталым лицом, отмахнулся:
— Мэм, у нас тут люди ребят кормить нечем, а вы про клоунов.
В ту ночь Кристине приснился сон. Она стояла перед зеркалом, но отражение улыбалось. Потом зеркало лопнуло, и из трещин полезли разноцветные локоны. А когда она проснулась, на подушке лежал клоунский колпак, которого там не было.
Она солгала себе: «Это брат пошутил». Брату было два года.
Глава 2. Улыбка наизнанку
12 сентября пропала семилетняя Лилиан Хоуп. Ее видели последний раз у входа в шатер «Комната смеха». «Комната смеха» оказалась маленьким фургоном без окон. Дети заходили туда по одному и выходили через пять минут, заливаясь таким хохотом, что у взрослых кровь стыла в жилах. Это был не детский смех. В нем сквозило что-то древнее, надтреснутое, как у старухи, смотрящей на труп мужа.
Эндрю Вэнс, шестнадцать лет, стал следить. Он спрятался за мусорным баком рядом с фургоном. Внутри раздавался голос — не громкий, шелестящий, как крылья моли. И Лилиан отвечала. Не словами. Звуками. Хлюпаньем. Затем дверь открылась. Лилиан вышла, и Эндрю увидел ее лицо. Кожа вокруг губ была стянута, обнажая десны в неестественной улыбке. Она не могла закрыть рот. Уголки губ кровоточили, и она снимала с губ лоскуты кожи, как перчатки, и складывала в карман.
— Детка, тебе больно? — спросил Эндрю.
Лилиан повернула голову на сто восемьдесят градусов. Позвоночник хрустнул.
— Нет. Весело. Хочешь тоже поиграть?
Она протянула ему руку. На ладони лежал глаз. Маленький, голубой, с ресницами. Он моргнул.
Эндрю побежал. Он бежал через весь город, пока не врезался в дверь церкви. Пастор Грейсон, старик с дрожащими руками, открыл ему. Эндрю пытался говорить, но изо рта вылетели не слова, а пластиковый шарик. Красный. За ним — второй. Потом пошел град разноцветных мячиков, пахнущих железом. Эндрю захлебывался ими, падал на колени, а пастор крестил воздух.
Вечером в участке шериф Маккарти смотрел на изъятое: мячики превратились в воздухе в свернутые клочки газетной бумаги. На каждом обрывке была одна фраза: «Смейся — и ты будешь один».
Кристина Бейкер в ту ночь не спала. Она сидела у окна и видела, как через пустырь идут фигуры. Семеро детей, держась за руки, брели к цирку. Впереди шла Лилиан. Она несла перед собой зеркальце, повернутое к себе. И смеялась. Кристина слышала этот смех сквозь закрытое окно. Потом Лилиан подняла голову и посмотрела прямо на дом Кристины. Зеркальце отразило лунный свет, и на миг Кристина увидела не лицо девочки, а рябь — тысячи крошечных улыбок, покрывающих ее кожу, как чешую.
Телефон зазвонил. Кристина сняла трубку. Тишина. Потом голос, напоминающий голос ее умершей бабушки, сказал:
— Не смотри им в глаза, дорогая. Ты станешь такой же.
Кристина спросила: «Кто это?»
В трубке заиграла шарманка, и звонок оборвался.
Утром она обнаружила, что трое детей на пустыре исчезли. Но на земле остались следы. Не ног. Следы колес. Будто кто-то укатил их, как кегли.
Глава 3. Карнавал плоти
13 сентября. Цирк «Луна-Парк» вырос вдвое. За ночь появились три новых шатра, аттракцион «Колесо фортуны» и клетка с медведем. Медведь лежал на спине, вскрытый, и из пустого брюха пахло попкорном. Горожане не замечали этого. Или заставляли себя не замечать. Глаза у взрослых Кинтрона стали стеклянными. Началась эпидемия. Мужчины улыбались на работе, женщины — у плиты. Улыбки не сходили с лиц.
Доктор Ричард Соломон, единственный врач в городе, попытался бить тревогу. В своем дневнике он записал: «У шестерых пациентов фиксирую неестественное расширение зрачков. Реакция на свет нулевая. Роговица покрывается мелкими трещинами, похожими на паутину. Жалуются на звон в ушах — мелодию «Pop! Goes the Weasel». Препарировал невус на спине у Джеймса Коула. Под родинкой нашел микрочип. Форма — улыбающийся рот».
Чип исчез через час. Испарился вместе с Джимми Коулом. Парень растворился в воздухе прямо в приемной. Осталась только одежда и на спинке стула — полоска кожи, на которой проступал рисунок: клоун, который держал в руках человеческое сердце и надувал из него шарик.
Кристина Бейкер пришла в участок вместе с матерью. Она требовала закрыть цирк. Шериф сидел за столом и смотрел в стену. Его губы дрожали в улыбке.
— Они хорошие, Кристина. Они научат нас смеяться по-настоящему.
— Посмотри на меня, папа! — закричала Кристина. Шериф приходился ей отчимом.
Он повернулся. Его глаза были черные. Ни зрачка, ни белка — только воронка, уходящая в бесконечность. Из воронки вылетела бабочка с крыльями из обгоревшей фотографии. Фото было ее, Кристины, в возрасте пяти лет. На снимке она улыбалась, но зубы были спилены до десен.
— Иди домой, дочка. И не забудь улыбнуться.
Кристина выбежала. На крыльце участка она сломала каблук и упала. Никто не подал руки. Прохожие шли мимо, их рты были открыты в беззвучном крике, который они принимали за радость.
Она доползла до своего дома. Внутри горел свет. На кухне мать Кристины, Элеонора Бейкер, резала торт. Крем был розовый. Кристина присмотрелась — в креме плавали маленькие фаланги пальцев. Детские. С накрашенными ноготками.
— Садись, милая. Завтра у нас будет самый веселый день в году.
Мать повернулась. На ее груди висела табличка «Луна-Парк. Почетный гость». Из кармана фартука торчал клоунский рожок.
Кристина закрылась в ванной. Она смотрела в зеркало, пытаясь не поддаваться улыбке, которая раздирала ее лицо изнутри. Где-то в доме заиграла шарманка. И чей-то голос, скребущий, как стекло, пропел: «All around the mulberry bush, the monkey chased the weasel…»
Она зажала уши. Но мелодия была уже внутри. Она текла в венах, выстукивая ритм по клапанам ее сердца.
Глава 4. Шепот из-под грима
14 сентября, 3:00 ночи. Сара Калински, студентка-медик из соседнего города, приехала навестить тетю. Она не спала, потому что воздух в Кинтроне пах — и это не метафора — жженым сахаром и серой. Она вышла на балкон и увидела: цирк не спал. Шатры пульсировали в такт музыке. Из главного входа выходили дети. Они шли колонной по двое, их глаза были завязаны лентами, а ленты свисали до земли, и на конце каждой висела погремушка.
Сара достала бинокль. Дети шли не к домам. Они шли к шахте номер 6, заброшенной еще в 70-х. Ржавая клеть подъемника двигалась сама собой, скрипя, и заглатывала детей одного за другим.
Она набрала номер ФБР в Чарльстоне. Ей ответили: «Ваш звонок важен для нас. Пожалуйста, оставайтесь на линии». Музыка ожидания была той же — «Pop! Goes the Weasel».
Сара бросила трубку и побежала к шахте. По пути ее настиг детский смех. Он раздавался из канализационных люков, из водосточных труб, из трещин в асфальте. Земля под ногами стала мягкой. Она посмотрела вниз. Асфальт не треснул — он улыбался. Миллионы крошечных асфальтовых губ шевелились, отвечая на пульс земли.
Она добежала до шахты. Клеть уже поднималась обратно. Дверей не было. Изнутри тянуло жаром и запахом плавящейся резины. Она заглянула вниз. Там, в черноте, горели свечи. Тысячи свечей. Каждая стояла на ладони. Ладони принадлежали детям, стоящим по колено в чем-то блестящем и вязком.
— Эй! — крикнула Сара.
Все дети одновременно подняли головы. Их лица были белыми, как мука, с нарисованными улыбками. Но улыбки были не краской. Кожа разошлась по швам, обнажая мускулы, и кто-то — или что-то — начертило на костях улыбку черным маркером.
Один мальчик, которого она узнала — Саймон Рид, восемь лет, пропавший двое суток назад — поднес палец к губам.
— Тсс. Мы репетируем парад. Самый главный парад. Когда все улыбнутся. Навсегда.
И он засмеялся. Из его глаз потекли слезы не воды, а расплавленного воска. Воск застывал на щеках, образуя маску.
Сара отступила. В этот момент из шахты вылезла рука. Не детская. Огромная, покрытая шрамами, с длинными ногтями, каждый из которых был раскрашен в цвет радуги. Рука схватила Сару за лодыжку. Кость хрустнула. Она упала на колени.
— Хочешь шарик? — спросила тьма внизу голосом Аугуста Мерроу.
Сара отбилась ногой, сломав ноготь на руке-монстре. И побежала. Хромая, рыдая, она бежала к своей машине. Но двигатель не заводился. В баке вместо бензина был клубничный сироп.
Рассвет застал ее на колокольне церкви. Внизу, на площади, уже собирались люди. Все население Кинтрона. Они были в масках. Нет — масками стали их лица. Они улыбались. Даже младенцы в колясках. Пастор Грейсон, который крестил воздух, теперь размахивал кадилом, из которого вместо ладана сыпались конфетти.
Это был парад. Парад клоунов.
Глава 5. Смех сквозь кровь
14 сентября, 9:00 утра. Сара Калински смотрела вниз с колокольни. Она замотала лодыжку рубашкой. Кость торчала наружу, но боли не было — только странное щекотание, будто внутри раны кто-то водил перышком.
Внизу оркестр заиграл марш. Инструменты были странные: скрипки с одной струной, трубы, раструбы которых заканчивались железными кольцами — как для приковывания человека. Барабаны были обтянуты не кожей. Сара не хотела знать, чем.
Впереди колонны шел Аугуст Мерроу. Без грима. И это было страшнее всего. Лицо у него было обычным, даже приятным. Но кожа была чужой — на лбу виднелись швы, будто он надел лицо человека, как перчатку. И под левым глазом проступала вторая бровь, шевелящаяся самостоятельно.
— Жители Кинтрона! — его голос разнесся без микрофона, заполняя каждый дом, каждую щель. — Сегодня вы станете бессмертными. Смерть — это скучно. Мы дарим вам вечность. Ценой всего лишь одной маленькой вещи. Вашего лица.
Колонна замерла. Дети, стоящие в первых рядах, синхронно сняли свои лица. Как маски. Кожа отходила ровным слоем, без крови, открывая розовые мышцы. И под каждым таким лицом было другое. Клоунское. Раскрашенное. Несмываемое.
Кристина Бейкер стояла в толпе. Ее рот шевелился, повторяя заклинание. В голове билось: «Улыбнись, или они вырежут тебе глаза». Она попыталась вырваться из толпы, но тела прижали ее. Плечо коснулось чужого локтя, и она почувствовала, как кожа на руке начала складываться в гармошку, образуя рюши клоунского воротника.
— Нет! — закричала она, но из горла вылетел только треск, как от старой пластинки.
Сара на колокольне достала отцовский револьвер. В нем было пять патронов. Она целилась в Аугуста. Но холодный рассудок шептал: «Он не человек. Пуля не остановит маску. Бей в музыканта. В барабан».
Она выстрелила. Барабан лопнул. Из него хлынула не кровь — а личинки. Белые, жирные, они покрывали площадь ковром. Люди закричали, и эти крики были первыми человеческими звуками за сутки. Но они тут же сменились хохотом. Личинки вползали в уши, заставляя смеяться.
Аугуст поднял голову. Он посмотрел на Сару. Она замерла, парализованная этим взглядом. В ее мозгу развернулась картинка: она стоит на сцене, на ней полосатый костюм, в руке — ножницы. Под ногами лежит ее тетя. Сара открывает рот, чтобы закричать, но с ее языка слетает: «Поп goes the weasel!».
Она отдернула револьвер от виска. В последний момент. И выстрелила в колокол. Звон разнесся над площадью. Дрожь. Колонна пошатнулась. Тридцать человек упали на колени, выплевывая личинок. Из их ртов вылетали не тела — а суть. Смрад.
Это дало ей минуту. Сара спустилась по веревке, содрав ладони в кровь. Она бежала к автомобилю шерифа. Тот стоял с ключами в замке зажигания. В салоне сидел сам шериф Маккарти, но его уже не было. На водительском сиденье сидела кукла в форме. Из куклы торчали провода, и динамик в груди повторял: «Весело. Весело. Весело».
Сара включила задний ход и вдавила педаль газа в пол. Она сбила пятерых детей. Они взорвались конфетти. Ей было все равно. Сзади, в зеркале заднего вида, Кинтрон горел. Не огнем — улыбками.
Глава 6. Акт второй: Заражение
Сара добралась до шоссе 119 к полудню. Она не оглядывалась. Но зеркала заднего вида не врали: погони не было. Зато машину заполонил запах. Ваниль. Жасмин. И трупный дух, перебиваемый сладостью.
У развилки она остановилась. Вышла. Левая нога превратилась в сплошной синяк. Кость вылезла из раны и странно изогнулась — теперь Ступня была повернута назад, но ходить не мешало. Она сломала дверь придорожного магазинчика. Внутри никого. На кассе лежала открытая коробка с клоунскими носами. На каждом носу запеклась кровь.
Телефон работал. Она набрала 911. Гудки. Потом запись: «Все операторы сейчас улыбаются. Ожидайте на линии, пока кто-нибудь не перестанет». Музыка. В который раз. Та же. «Pop! Goes the Weasel».
— К черту. — Она швырнула трубку.
Из подсобки донесся смех. Оттуда вышел мальчик лет двенадцати. Итан Рид, старший брат того самого Саймона, которого она видела в шахте. Его глаза были зашиты. Нити черные, толстые, с узелками. На груди висела табличка: «Зрячий».
— Ты меня видишь? — спросила Сара.
— Я всегда тебя видел, тетя Сара. — Голос его звучал как запись, прокрученная задом наперед.
— Я не твоя тетя.
— Тетя для всех. Мы теперь одна семья. Аугуст сказал. Родственников выбирают один раз. А семьи клеят навсегда.
Он подошел ближе. Из-под век сочилась черная жидкость, и на губах играла улыбка, подрезанная до ушей. Рана на щеках зажила плохо — виднелись нитки, которыми кто-то грубо сшил рассеченную плоть, чтобы улыбка не закрывалась.
— Я не хочу в семью, — сказала Сара.
— Не хочешь? — Итан наклонил голову, и из уха у него выпал резиновый червяк. Он зашевелился на полу. — Аугуст сказал, что те, кто не хотят, будут смотреть представление. Вечно. С открытыми глазами и закрытыми веками.
Сара отступила, нащупала револьвер. Но патронов больше не было. Итан засмеялся — звук напоминал лопающиеся пузыри в чане с кипящей смолой.
— Выстрели, тетя. Пусть смех станет громче.
Вместо выстрела она разбила витрину и выпрыгнула наружу. Стекло порезало руки. Итан не последовал за ней. Он остался в магазине и запел:
«The monkey thought ’twas all in fun…»
Сара бежала через лес. Ветки царапали лицо. Лица. Она подняла руку к щеке и ощутила под пальцами влажную краску. Белую. Красную. Кто-то раскрасил ее, пока она спала. Или не спала. Или спала всегда, а проснулась только сейчас, в этом кошмаре.
На опушке она нашла ручей. Опустилась на колени. Посмотрела в отражение. Из воды на нее смотрел клоун. Не она. Кто-то другой. С нарисованной слезой на левой щеке и растянутым в оскале ртом.
— Нет, — прошептала она.
Отражение не повторило слово. Оно кивнуло. И подмигнуло.
Глава 7. Нулевой пациент
Сара брела еще два часа, пока не вышла к больнице Святого Иуды в городке Рокфилд. Там ее встретил доктор Майкл Харрис, молодой эпидемиолог из Атланты, вызванный по тревоге после первых сигналов из Кинтрона.
Он осмотрел ее ногу, лицо, глаза. Надел перчатки. Взял мазок со щеки. Потом долго смотрел в микроскоп. Когда он поднял голову, его лицо было серым, как пепел.
— У вас в эпителии нечто. Похоже на грибок. Но у грибка есть нервная система. И он… он улыбается. Под микроскопом мембрана складывается в буквы. «Привет из Луна-Парка».
Сара лежала на кушетке, парализованная от талии вниз. Грибок распространялся. Она чувствовала, как под кожей ползают нити, сшивая мышцы в новую конфигурацию.
— Вырежьте это, — попросила она.
— Мы пробовали на первом. — Харрис указал на соседнюю палату. Там через стекло было видно тело. Оно извивалось, издавая звуки, похожие на шарманку. Из разреза на груди вместо крови текла конфетная глазурь. — Через два часа после удаления очага, пациент начал смеяться. Смеялся три дня. Пока не лопнули легкие.
— Что в Кинтроне?
— Дрон пролетел над городом в 15:00. — Харрис включил ноутбук. Экран показал серую пустошь. Ни домов, ни людей. На месте города зияло овальное углубление, края которого были идеально ровными. По периметру воронки стояли клоунские фигуры. Нет — это были столбы. Деревянные. С нарисованными лицами, вырезанными из тел жителей.
— Их нет, — сказал доктор. — Исчезли. Все четыреста восемьдесят три человека.
— Четыреста восемьдесят четыре, — поправила Сара. Она вспомнила шерифа Маккарти в машине. Куклу. — Я видела, как они уходили. Парад. Они ушли в шахту.
Харрис побледнел.
— Шахта номер шесть обрушилась в 11 утра. По сейсмическим данным — на глубине двух километров открылась полость. Неестественная. Оттуда до сих пор регистрируются звуки. 40-80 герц. Частота человеческого смеха.
В палате стало холодать. Сара посмотрела на свою правую руку. Ладонь сморщилась, и на коже выступили слова — татуировка, которой у нее никогда не было: «Самый веселый зритель. Билет навсегда».
Она захотела заплакать. Но глаза стали сухими. Вместо слез из уголков глаз потекли маленькие цветные шарики. Они упали на пол и покатились к двери.
— Доктор, — прошептала Сара. — Вы слышите?
Он наклонился. Из вентиляции доносилось едва слышное: «Pop! Goes the weasel». А затем — детский шепот, многоголосый, как хор из преисподней: «The monkey stopped to pull the trigger…»
Глава 8. Закрытый показ
16 сентября. Больницу Святого Иуды эвакуировали. Сара отказалась. Она лежала в изоляторе, когда военные в герметичных костюмах выносили последних пациентов. Через стекло она увидела Итана. Мальчик стоял на парковке и махал ей рукой, хотя глаза все еще были зашиты. Рядом с ним стоял высокий худой мужчина в цилиндре. Аугуст Мерроу помахал ей шляпой.
— Вы не можете их видеть! — закричала Сара. — Их там нет на тепловизорах!
Сержант за стеклом пожал плечами. Для них парковка была пуста. Но Сара видела. Она видела всех. Четыреста восемьдесят три улыбающихся лица, стоящих идеальным квадратом. Аугуст поднес мегафон ко рту, и голос его прозвучал у нее в голове, минуя перепонки:
— Ты — наш зритель, Сара. Самый стойкий. Мы приберегли для тебя особое место. В первом ряду. Навсегда.
Она попыталась закрыть глаза. Веки не слушались. Пальцы не слушались. Ее тело поднялось с кровати, хотя мышцы отказались подчиняться. Кто-то другой водил ее телом, как марионеткой. Она вышла из палаты, прошла через красную линию оцепления, раздвигая военных, как воздух. Они не стреляли. Потому что видели не женщину, а пустоту.
Аугуст подал ей руку. Сара взяла ее. Ладонь была холодной и влажной, как дохлая рыба.
— Добро пожаловать домой, — сказал он. — Улыбнись. Ты навсегда в цирке.
Она улыбнулась. Это было не ее решение. Кто-то внутри нее разрезал уголки губ до самых ушей, кто-то другой нарисовал слезу, кто-то надел парик. А ее настоящая — прежняя Сара — кричала где-то глубоко в темноте сознания, но голоса не было. Только смех.
Эпилог
Вы закрываете книгу. Комната становится слишком тихой. И тогда вы слышите это. Сначала далеко, за окном. Потом ближе. Потом в стене, в вентиляции, в собственном дыхании. Мелодию. Детскую. Заезженную. «Pop! Goes the weasel». Вы оглядываетесь. В углу, там, где секунду назад была только пустота, теперь висит воздушный шар. Красный. Он не колышется от сквозняка. Он пульсирует. Медленно. В такт вашему сердцу.
Вы уверены, что заперли дверь. Но скважина замка чернеет, как зрачок, и вам кажется — нет, вы знаете, — что кто-то смотрит оттуда. Не сквозь замочную скважину. А изнутри. Из механизма. Из того маленького пространства, где не может поместиться даже палец. Но там — помещается улыбка.
Вы встаёте, чтобы включить свет. Выключатель не щёлкает. Лампочка перегорела? Нет. Она накаляется добела, но не светит. Она греется. Она жужжит. И в этом жужжании — голос. Много голосов. Детских. Они повторяют ваше имя. Не вслух. У вас в затылке. Вы оборачиваетесь так резко, что хрустит шея. Никого. Но на подушке — там, где вы только что сидели — лежит клоунский колпак. Полосатый. С помпоном на конце. Помпон мокрый. И пахнет… пахнет вашим собственным потом.
Вы бежите в ванную. Захлопываете дверь. Включаете воду, чтобы заглушить мелодию. Но вода льётся не прозрачной — разноцветной. Красной, жёлтой, синей. Она окрашивает раковину, ваши руки, ваше отражение в зеркале. Отражение не повторяет ваши движения. Оно улыбается. Уголки его губ нарисованы чёрным маркером. Вашим маркером. Который лежал в ящике. Который вы не открывали три года.
Вы зажмуриваетесь. Считаете до десяти. Открываете. Зеркало чистое. Вода прозрачная. Никакого колпака. Никаких шаров. Вы смеётесь. Облегчённо. Почти истерично. Но смех застревает в горле, потому что в коридоре, за дверью ванной, кто-то тоже смеётся. Тот же смех. Ваш. Записанный на плёнку. А потом — шёпот. Шёпот вашим голосом, но с чужой интонацией:
— Не оглядывайся, когда улыбаешься. Иначе улыбка останется.
Вы отпираете дверь. Коридор пуст. Но на полу — мокрые следы. Маленькие. Детские. Они ведут не к выходу. Они ведут к вашей кровати. И на кровати, под одеялом, кто-то лежит. Маленький силуэт. Он дышит. Размеренно. Глубоко. Вы дёргаете одеяло.
Никого.
Под одеялом — только ваша любимая подушка. И на ней — отпечаток лица. Но не вашего. Клоунского. С улыбкой до ушей. И подушка влажная. И пахнет карамелью и формальдегидом.
Вы выбегаете на кухню. Хватаете нож. Не для защиты. Для того, чтобы убедиться, что вы — это вы. Приставляете лезвие к ладони. Режете. Больно. Кровь. Красная. Настоящая. Вы чувствуете облегчение. Но когда вы смотрите на порез, края раны не расходятся. Они складываются в улыбку. Маленькую, розовую, пульсирующую улыбку на вашей собственной ладони. И она шевелит уголками. И говорит:
— Привет. Я давно здесь. Просто ты не смотрел под кожу.
Вы роняете нож. Он падает на пол и втыкается в линолеум. Ручка поворачивается. И из лезвия, как из иглы, вытягивается нить. Красная. И начинает зашивать вам рот. Сама. Стежок за стежком. Вы не чувствуете боли. Только щекотку. И мокроту на губах. И когда последний стежок затягивается, вы слышите аплодисменты.
За окном. На пустыре. Где нет ни души.
Вы подходите к окну. Дёргаете штору. Там, в темноте, стоит одинокий полосатый шатёр. Неважно, что ваш дом — на девятом этаже. Неважно, что пустыря здесь никогда не было. Он стоит. И из его входа выходит фигура. Худая. Длинная. В цилиндре. Она машет вам рукой. Рука белая. Перчатка. И на лице — маска. Но это не маска. Вы знаете. Потому что ваше собственное лицо сейчас выглядит так же.
Вы пытаетесь закричать. Но рот зашит. Вы пытаетесь отвернуться. Но шея больше не слушается. Вы смотрите. Вы улыбаетесь. Вы чувствуете, как под кожей на скулах проступает краска. Белая. Красная. Синяя.
И мелодия затихает. Нет, не затихает. Она становится частью вас. Она течёт по венам вместо крови. Ваше сердце больше не стучит «тук-тук». Оно стучит «поп-гоуз-зе-визел».
Вы ложитесь в кровать. Закрываете глаза. И когда вы их открываете снова, вы не помните, как вас звали. Вы помните только своё новое имя. То, что написано на табличке, висящей у вас на груди. Вы не знаете, кто её повесил. Но вы читаете:
«Самый дорогой гость. Место в первом ряду. Навсегда».
Снаружи, в темноте, начинается парад. Вы слышите шаги. Тысячи шагов. Детских. Взрослых. Тех, кого уже нет. Тех, кто теперь всегда есть. Вы встаёте. Идёте к двери. Открываете. Коридор дома превратился в длинную галерею из кривых зеркал. В каждом — ваш силуэт. Но в каждом — разная улыбка. И все они смотрят на вас.
— Пора, — говорит тот, кто ждёт в конце коридора. Аугуст Мерроу снимает шляпу. — Представление никогда не заканчивается. Зритель умирает последним. Но ты не зритель, правда? Ты — часть шоу.
Вы киваете. И ваша челюсть клацает слишком громко. И когда вы делаете первый шаг, вы чувствуете, как пол под ногами становится мягким. Живым. Он дышит. Он смеётся. Он уже давно ждал вас.
Добро пожаловать в «Луна-Парк».
Выхода нет. Но вы и не ищете выход. Ведь вы так хотели узнать, что же ждёт читателя за последней страницей.
Теперь вы знаете.
Теперь вы — часть книги.
И она всегда открыта на той странице, где начинается ваш парад.
