В ту ночь, когда голос позвал меня издалека, я не ответила сразу.
Я стояла у окна в комнате, которую мне отвели в доме миссис Рид, и смотрела на неподвижные деревья. За ними чернело небо; ни звезды, ни луны не было видно. Но я слышала — не ушами, как слышат шаги или шелест ветра, а той частью души, что порой знает о случившемся прежде, чем разум успевает найти этому объяснение.
— Джейн! — позвал голос.
Я узнала его. Узнала бы среди тысячи других, среди грома, среди шепота мертвых. В этом голосе было отчаяние человека, который зовет не потому, что надеется на ответ, а потому, что не может не звать.
И все же я не двинулась с места.
Передо мной стоял стол, на котором лежало письмо Сент-Джона. Оно было раскрыто, и последние строки я уже знала наизусть:
«Господь избрал вас для великого труда. Не противьтесь Его воле. Не отнимайте у меня спутницу, в которой я нуждаюсь».
Нуждаюсь.
Он никогда не писал: люблю. Не потому, что не умел подобрать это слово, — он умел подбирать слова для любой мысли. Он не писал его, потому что не собирался подвергать себя унижению, которое, как ему казалось, заключалось в признании слабости. Сент-Джон нуждался во мне так, как путник нуждается в крепком посохе: не из нежности к дереву, а потому, что путь долог и ноги устают.
А в голосе, звавшем меня из темноты, слышалась другая нужда. Неразумная, почти детская. Та, от которой человек не становится сильнее. Та, которую он не мог бы скрыть, даже если бы захотел.
Я положила письмо на стол и прижала к нему ладонь.
— Что же ты хочешь от меня? — спросила я в темноту.
Ответа не было.
Только ветер ударил в стекла, словно с той стороны кто-то провел по ним рукой.
Я могла поехать к нему. Могла сесть в экипаж и вернуться в леса, где стоял дом, ставший для меня и убежищем, и несчастьем. Могла снова увидеть Эдварда Рочестера, хотя не знала, что от него осталось и что осталось от меня самой после нашей разлуки.
Но прежде, чем ехать к одному мужчине, я должна была ответить другому.
Утром Сент-Джон ждал меня у калитки. На нем был дорожный плащ; он собирался на несколько недель в соседние приходы и, возможно, хотел, чтобы я приняла его присутствие за случайное. Его лицо, как всегда, было бледно и сосредоточенно. Лишь глаза выдавали, что он не спал.
— Вы получили мое письмо, — сказал он.
— Да.
— И?
Я посмотрела на него. Он был красив той строгою красотой, которая не просит ни любви, ни одобрения. Ее достаточно было для цели, которую он себе поставил. Но сегодня мне впервые показалось, что эта суровость не столько защищает его от мира, сколько заключает его в тесную комнату, дверь которой он сам запер.
— Я не поеду с вами в Индию, Сент-Джон.
На мгновение его лицо стало неподвижнее обычного.
— Вы отказываетесь от призвания?
— Я отказываюсь быть вашей женой.
— Вы различаете эти понятия лишь потому, что желаете избежать решения.
— Нет. Я различаю их потому, что одно не следует из другого.
Он поджал губы.
— Вы могли бы совершать добро. Могли бы разделить со мной труд, опасность, одиночество. Не всякая привязанность начинается с пылкой любви. Уважение, дружба, преданность — разве этого недостаточно?
— Для вас, возможно, достаточно. Для меня — нет.
— Вы ставите свои чувства выше долга.
— Нет, — сказала я. — Я не хочу ставить свои чувства выше долга. Я лишь не желаю называть долгом то, что вы хотите получить от меня.
В его глазах мелькнуло нечто похожее на гнев, но почти сразу исчезло.
— Вы несправедливы ко мне.
— Возможно. Но я была бы несправедлива к себе, если бы сказала «да» из страха перед вашим разочарованием.
— Страх? — повторил он. — Вы боитесь труда?
— Я боюсь прожить жизнь, в которой мой голос будет звучать только тогда, когда вы сочтете его полезным.
Он отвел взгляд. За изгородью тянулся луг, мокрый после ночного дождя. На траве поблескивали капли.
— Вы говорите, как человек, которому еще не пришлось узнать цену одиночества, — произнес он наконец.
— Я знаю эту цену. Я заплатила за него раньше, чем умела считать деньги.
Сент-Джон сделал шаг ко мне.
— Тогда поедемте. Я не прошу от вас нежности. Я прошу помощи. На чужбине вы могли бы быть полезны тысячам душ, а здесь…
— А здесь я хочу жить свою жизнь.
— Какую?
Я не ответила сразу. Этот вопрос был труднее, чем ему казалось. Я не знала, какой будет моя жизнь. Не знала, куда она меня приведет и что оставит позади. Но впервые незнание не казалось мне пустотой, которую следует поскорее заполнить чужим решением.
— Свою, — повторила я. — Пусть даже я пока не знаю, какой она станет.
Он долго смотрел на меня, будто надеялся заметить на моем лице слабость, которую можно было бы назвать сомнением и обратить в согласие.
— Вы не любите меня, — сказал он наконец.
— Нет.
В этом слове не было жестокости. Я произнесла его тихо и просто; мне было больно не от того, что я причинила ему боль, а от того, что он, возможно, никогда не поймет: его нельзя было полюбить по приказу, как нельзя разжечь огонь одним намерением.
— А другого? — спросил он.
Я знала, о ком он говорит.
— Я не знаю, — ответила я. — Но если даже люблю его, это еще не означает, что должна принадлежать ему.
На этот раз Сент-Джон побледнел.
— Вы отказываетесь от обоих путей.
— Я отказываюсь от пути, который за меня выбрали.
Он отвернулся. И я увидела перед собой не проповедника, не будущего миссионера, не человека, чье имя должно было бы вызывать благоговение. Я увидела молодого мужчину, которому впервые сказали «нет» без попытки смягчить ответ. В нем была гордость, но была и боль. Мне захотелось коснуться его руки; однако я понимала, что утешение, которого он не просил, он мог бы принять за уступку.
— Я уезжаю через неделю, — сказал он. — В Индию.
— Я знаю.
— Если передумаете…
— Я не передумаю.
Он кивнул, словно услышал не отказ, а лишь подтверждение уже известного ему факта. Затем снял перчатку и протянул мне руку.
— Тогда прощайте, мисс Эйр.
Я пожала ее.
Его ладонь была холодна, а рукопожатие — крепко и кратко. Потом он ушел по дорожке, не обернувшись.
Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Лишь тогда поняла, что все это время задерживала дыхание.
Я вернулась в комнату и собрала дорожные вещи.
На этот раз я ехала не как беглянка. У меня были деньги, имя, право самой выбирать маршрут и место, куда я направляюсь. Этого было достаточно, чтобы дорога показалась иной. Англия проплывала за окном экипажа, но я не искала в каждом поле знак, не пыталась угадать будущее по очертаниям облаков. Я просто ехала.
К вечеру второго дня я увидела леса вокруг Ферндена. Деревья стояли темные и мокрые, ветви их склонялись к дороге. Дом показался мне не убежищем и не тюрьмой, а частью того края, где в прошлом мне было причинено и много боли, и много добра.
Я вышла из экипажа у ворот.
Слуга, открывший мне дверь, сперва не узнал меня. Потом лицо его изменилось.
— Мисс Эйр!
— Он дома?
— Мистер Рочестер в библиотеке.
Я сняла перчатки. Сердце билось так сильно, будто я снова была девушкой, которая однажды шла по коридору Торнфилда, не зная, что ждет ее впереди.
— Скажите ему, что пришла гостья.
— Но, мэм…
— Только скажите, что пришла гостья.
Я осталась в прихожей. Из глубины дома доносились приглушенные голоса. Где-то наверху хлопнула дверь. Слуга ушел и вскоре вернулся.
— Он просит вас войти.
Библиотека была небольшой, темной и теплой. Дождь стучал по стеклам. Эдвард сидел у окна, повернув голову к двери. Он был бледнее, чем прежде, и волосы его посеребрились у висков. Повязки на глазах не было, но взгляд оставался неподвижным, обращенным куда-то мимо меня. Его правая рука лежала на подлокотнике; левая, искалеченная, была скрыта под темной тканью.
Он не встал.
— Кто вы? — спросил он.
— Гостья.
— Это я слышал. Я спросил, кто вы.
Я сделала несколько шагов вперед. Доски тихо скрипнули под моими ногами.
— Джейн Эйр.
Он поднялся так резко, что кресло задело стену.
— Не смейте.
— Я не смею?
— Не говорите это имя, если вы не…
Он оборвал фразу. Его лицо отвернулось от меня, а рука крепче сжала подлокотник.
— Если я не что?
— Если вы не явились только затем, чтобы напомнить, что я не должен был вас отпускать.
— Я не для этого приехала.
— Тогда зачем?
Вот он был — вопрос, ради которого я проделала путь. Мне пришлось сделать еще шаг, чтобы он услышал мой голос ясно.
— Я услышала вас.
Он застыл.
— Вы слышали…
— Да.
— Когда?
— В ту ночь, когда вы позвали меня.
Его губы дрогнули.
— Я знал, — прошептал он. — Я знал, что вы где-то…
— Не продолжайте. Я не знаю, что произошло. Не могу доказать, что слышала именно вас, а не собственную память. Но я слышала.
Он протянул руку, словно хотел коснуться меня, и остановил ее на полпути.
— Подойдите.
Я подошла. Его пальцы нашли мою ладонь и сжали ее.
— Живая, — сказал он. — Вы живы.
— Да.
— Я думал, что потерял вас навсегда.
— Вы меня потеряли.
Его пальцы дрогнули.
— Я не хотел…
— Я знаю, чего вы не хотели, Эдвард. Но это не меняет того, что произошло.
Он медленно опустился в кресло. Я осталась стоять.
— Вы приехали, чтобы наказать меня?
— Нет.
— Чтобы простить?
— Я пока не решила.
— Тогда вы приехали зачем?
Я посмотрела на него. Он был так близко, что я могла коснуться его плеча. И все же расстояние между нами было больше, чем расстояние между двумя берегами. Когда-то я пересекла его, потому что верила: любовь сама по себе способна сделать нас равными. Теперь я знала, что любовь не всегда исправляет то, что человек отказывается увидеть.
— Я приехала, потому что захотела увидеть вас.
Он поднял голову.
— Только это?
— Разве этого мало?
— Для меня мало.
— Я не могу отвечать за то, что для вас достаточно.
Он убрал руку. Несколько мгновений в комнате не было слышно ничего, кроме дождя.
— Значит, вы не останетесь.
— Я не знаю.
— Вы не можете не знать.
— Могу. Я учусь этому.
Он тихо рассмеялся — не весело, но и не горько.
— Вы всегда умели превращать упрямство в добродетель.
— А вы всегда умели превращать желание в закон.
Он прижал пальцы к переносице.
— Это справедливо.
Такого ответа я не ожидала. Он произнес его без защиты, без остроты. И от этого мне стало больнее, чем от всякого гнева.
— Где вы жили? — спросил он.
— В доме моего дяди. Его дочери были добры ко мне.
— А теперь?
— Я вернусь туда.
— Вы приехали только на один день?
— Я еще не знаю.
— Всегда это «не знаю»! — воскликнул он. — Я не прошу вас обещать вечность. Но скажите мне, что вы чувствуете. Скажите, что я еще могу надеяться.
Я молчала.
— Джейн.
В его голосе было то, что однажды заставило бы меня забыть обо всем на свете. Теперь я слышала и другое: невидимую руку, протянутую ко мне не с просьбой, а с ожиданием, что я возьму на себя его одиночество и назову это любовью.
— Я люблю вас, — сказала я.
Он судорожно вдохнул.
— Тогда…
— Не перебивайте. Я люблю вас. Но я не приехала, чтобы стать вашим зрением, вашей рукой или доказательством, что вы были прощены.
— Я никогда не просил…
— Вы просите сейчас.
Он открыл рот, но ничего не сказал.
— Я не хочу стать для вас ответом на все, что вы утратили. Я не хочу, чтобы вы держались за меня потому, что рядом со мной темнота кажется менее страшной. И не хочу, чтобы меня полюбили за мою полезность.
— Вы думаете, я не любил вас прежде?
— Я думаю, что любили. И думаю, что тогда вы были готовы сделать меня своей тайной, своей отрадой, своей беглянкой от всего, что вас мучило. Вы хотели, чтобы я осталась — но не подумали, какую цену заплачу я. Я не хочу снова оказаться в положении, когда мне приходится спасать нас обоих.
Он опустил голову.
— Вы правы.
— Возможно.
— Нет, Джейн. Не смягчайте это. Вы правы.
Я присела на стул напротив него.
— Я не пришла требовать раскаяния.
— А я не знаю, что еще могу вам предложить.
— Ничего не предлагайте. Давайте просто поговорим.
Он повернул голову на звук моего голоса.
Мы говорили долго. Он рассказывал о пожаре не как о страшном чуде, а как о событии, которое разделило жизнь надвое. О боли, лечении, медлительном выздоровлении. О том, как трудно было снова научиться есть, одеваться, ходить по дому, полагаясь на чужую руку. Он говорил о слугах, о врачах, о годах, когда даже воспоминание о Торнфилде казалось ему наказанием.
Я рассказала о Марше и Диане, о своей семье, о наследстве, о поездке к дому миссис Рид. Не все. Не то, что принадлежало только мне. Он слушал внимательно, и ни разу не попросил меня сократить рассказ до того, что касалось его.
Когда стемнело, он спросил:
— Вы останетесь на ночь?
— Да.
— В этом доме?
— Если вы позволите.
— Я не позволю. Я буду просить.
— Тогда я останусь.
Мне отвели комнату на нижнем этаже. Я спала тревожно, но без дурных снов. Утром дождь прекратился. Я вышла в сад, где земля пахла мокрой листвой и дымом. Эдвард сидел на скамье у стены, накинув на плечи плащ.
— Вы уже встали, — сказал он.
— Я проснулась рано.
— Вы уйдете сегодня?
— Да.
Он кивнул.
— Я надеялся, что скажете: «Нет».
— Я знаю.
— Вы останетесь у семьи?
— Да. Я собираюсь открыть школу.
— Школу?
— В окрестностях дома моего дяди есть дети, которым некуда ходить. Я хочу учить их. Возможно, позже смогу устроить пансион.
— Вы нашли себе труд.
— Я нашла себе выбор.
Он повернулся лицом ко мне.
— И в вашем будущем для меня места нет?
— Я не сказала этого.
— Но и не сказали обратного.
— Я не хочу давать вам обещание, которого еще не могу исполнить.
— А если я попрошу вас остаться здесь? Не как… — Он запнулся. — Не как сиделку. Как хозяйку. Как жену.
— Я не соглашусь сейчас.
— А когда?
— Я не знаю.
Его лицо побледнело, хотя он и прежде был бледен.
— Вы оставляете меня в неопределенности.
— Да.
— А если я не вынесу ее?
— Тогда вам придется научиться выносить ее.
Он резко отвернулся.
— Вы жестоки.
— Возможно. Но я больше не хочу быть милосердной так, как была раньше: отдавая все, пока от меня самой ничего не остается.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Я думал, что если бы вы вернулись, то все стало бы прежним.
— Ничто не становится прежним.
— Я не прошу вас быть прежней.
— Вы только что просили меня стать вашей женой.
— Потому что люблю вас.
— Этого недостаточно.
Он поднял лицо, будто слова мои ударили его.
— Тогда чего же вы хотите?
— Чтобы вы не ждали от меня спасения. Чтобы я могла приезжать и уезжать, не опасаясь, что каждый мой уход станет для вас доказательством, будто я вас предала. Чтобы вы не принимали мою нежность за обещание. И чтобы я сама могла понять, чего хочу, не отвечая на ваш страх.
— А вы сможете любить меня, если не будете моей?
— Я не знаю.
— Вы жестокая женщина, Джейн.
— Возможно, — повторила я. — Но я честная.
На этот раз он не возразил.
Я вернулась к нему через неделю. Потом — через месяц. А затем стала приезжать время от времени, когда работа и обстоятельства позволяли. Иногда я оставалась на несколько дней. Иногда — на одну ночь. Временами он просил меня не уезжать; временами не просил вовсе. Я не знала, легче ли ему стало от моей свободы или труднее. Вероятно, и то и другое.
В первое лето я открыла школу в небольшом здании, где прежде хранили сельскохозяйственные припасы. Дети приходили ко мне в грязных ботинках, с опухшими от холода руками, с волосами, спутанными ветром. Они смотрели на меня настороженно, пока я не улыбалась. Потом привыкали.
Я учила их читать, писать и считать. Учила, что незнание не делает человека глупым, а бедность не делает его недостойным. Когда кто-нибудь из мальчиков, разозлившись, рвал тетрадь, я не называла его злым. Когда девочка молчала весь урок, я не заставляла ее отвечать. Я помнила, каково это — ждать, пока взрослый решит, что твой голос заслуживает внимания.
Диана помогала мне по вечерам. Мария присылала книги. Мой дядя, не выходивший из тени даже после смерти, оставил мне достаточно денег, чтобы школа не зависела от чьей-либо щедрости. Это обстоятельство казалось мне важным: добро, которое можно отнять, слишком часто превращается в услугу.
Из Ферндена Эдвард иногда присылал записки. Его почерк был неровным, но слова — отчетливыми.
«Сегодня нашел дорогу до сада без помощи слуги. Миссис Фэйрфакс говорит, что это пустяк. Я говорю, что пустяк — это шаг, который никто не замечает, пока не потеряет возможность сделать его сам».
Или:
«Ваш мальчик Томас выучил таблицу умножения быстрее, чем я когда-либо учился чему бы то ни было. Не говорите ему, что я завидую».
Я отвечала. Писала о детях, о первой весенней оттепели, о том, как одна ученица принесла мне куклу, сделанную из тряпки, и объявила, что теперь кукла будет сидеть в первом ряду. Я не писала о любви. Не потому, что ее не было, а потому, что не хотела заставлять ее служить залогом.
Сент-Джон уехал в Индию осенью. Перед отъездом он прислал мне короткую записку: «Я получил ваш отказ и не буду спорить с ним. Надеюсь, вы найдете труд, достойный ваших способностей».
Ни слова о прощении. Ни слова о сожалении. Но я прочла письмо дважды и убрала в ящик.
Спустя год пришло другое. Он писал о жаре, о незнакомом языке, о доме, где его приютили, о детях, которые собирались слушать его проповеди. Он не просил меня приехать. Не упоминал о браке. В последней строке было сказано: «Я понял, что спутник, которого нельзя принудить идти рядом, должен идти по собственной воле. Это трудное знание, но оно, вероятно, полезно».
Я не ответила сразу. Потом написала: «Мне хочется верить, что вы тоже найдете свободу не только в цели, но и в способе ее достигнуть».
Через несколько лет от него пришло последнее письмо. Писал он меньше и реже; в его строках появлялась усталость. Он не жаловался, не просил утешения. Лишь сообщал, что работа продолжается, и что однажды, возможно, вернется в Англию. В конце, почти как постскриптум, добавил: «Теперь я понимаю, что не хотел любви. Я хотел, чтобы кто-то засвидетельствовал правильность моего пути. Это не одно и то же».
Я не знала, что ответить. Поэтому не стала искать красивых слов. Я написала: «Понимать это — уже не мало».
Он не прислал ответа.
Тем временем я продолжала ездить к Эдварду. Иногда мы гуляли по краю леса. Я держала его под локоть, но не вела; он сам выбирал направление, полагаясь на трость и слух. Сначала он сердился, когда я отказывалась взять его за руку.
— Вы не обязаны доказывать, что я способен ходить один, — говорил он.
— Я ничего не доказываю.
— Тогда почему не поможете?
— Потому что вы не просили.
— Я должен просить о каждом пустяке?
— Нет. Но вы должны иметь право просить, а я — право отказаться.
Он морщился, но постепенно привык.
Однажды, когда мы остановились у ручья, он протянул руку и нащупал мое плечо.
— Вы стали тверже, — сказал он.
— Я и прежде была твердой.
— Нет. Прежде вы были сильной, потому что не имели выбора.
Я ничего не ответила.
— Теперь вы можете уйти, — продолжал он. — Поэтому, когда остаетесь, это что-то значит.
— А если однажды уйду?
— Тогда это тоже будет что-то значить.
— Вы сможете принять это?
— Не знаю.
Я улыбнулась.
— Вы тоже учитесь не знать.
Он коснулся моей щеки.
— Я учусь не требовать, чтобы ответ пришел раньше времени.
Его пальцы задержались у моего виска. Я накрыла их своей ладонью, но не поцеловала его.
В тот вечер он спросил меня, люблю ли я его все еще. Я сказала, что да.
Он не попросил меня остаться. Я не предложила ему надежды.
И это было ближе к доверию, чем все наши прежние клятвы.
Прошло еще два года. Школа выросла: в ней стало больше детей, и мы с Дианой наняли помощницу. У меня появились обязанности, которые не зависели ни от чьей прихоти. Я могла уехать на день и вернуться; могла провести неделю у Рочестера; могла остаться дома, если не желала дороги. Эдвард никогда не запрещал мне, но порой я замечала в его молчании страх. Тогда я не спешила утешать его. Я позволяла страху быть его собственным.
Однажды зимой я получила от него письмо. Оно было коротким.
«Джейн, если вы свободны, приезжайте. Я хочу поговорить с вами о будущем. Если не свободны — не меняйте своих планов».
Я перечитала его трижды. Не потому, что не понимала слов, а потому, что раньше не могла представить, что Эдвард Рочестер способен написать их именно так.
Я приехала на следующий день.
Он ждал меня в библиотеке. У камина горел огонь. На столе лежала книга, раскрытая на середине.
— Вы читали? — спросила я.
— Пытался. В основном слушал, как часы сердятся на меня.
— Часы сердятся на всех, кто не умеет ими пользоваться.
— Тогда мы с ними квиты.
Он усадил меня напротив. Я сняла перчатки.
— Вы хотите поговорить о будущем?
— Да.
— О нашем?
— О вашем. Если оно может стать нашим, я буду счастлив. Если нет, я все равно хочу знать, чего вы хотите.
Я посмотрела на него и увидела, как трудно ему дались эти слова. Не потому, что он сомневался в любви. Потому что впервые пытался не поставить любовь впереди моего выбора.
— Я не хочу бросать школу, — сказала я.
— Не бросайте.
— Я не хочу жить здесь постоянно.
— Не живите.
— Я не хочу быть вашим единственным источником тепла, смысла и надежды.
— Не будьте.
— И я не хочу, чтобы вы просили меня выйти за вас замуж лишь затем, чтобы удержать рядом.
— Я не прошу вас об этом.
— Тогда чего вы хотите?
Он долго молчал.
— Я хочу знать, могу ли я любить вас, не превращая это в требование. Хочу, чтобы вы приезжали, когда хотите, и уезжали, когда хотите. Хочу делиться с вами тем, что осталось у меня, а не притворяться, будто у меня ничего не осталось. И… — Он замолчал, будто слова вдруг стали слишком тяжелыми. — Я хочу, чтобы, когда вы держите меня за руку, это было потому, что вам приятно ее держать.
Я опустила взгляд на свои руки. На пальцах еще оставался мел — утром я писала на доске.
— А если я скажу, что могу дать вам это, но не обещаю большего?
— Тогда я буду благодарен за это.
— А если однажды мое чувство изменится?
— Тогда вы скажете мне правду.
— И вы меня отпустите?
Он помедлил.
— Я постараюсь.
— Это не ответ.
— Другого честного у меня нет.
Впервые за долгое время я рассмеялась. Не над ним, а вместе с ним — и, кажется, вместе с собой.
— Это уже ответ.
Он протянул руку. Я взяла ее. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, но не удерживали.
— Я люблю вас, Эдвард.
— Я знаю.
— Не потому, что мне вас жаль.
— Я знаю.
— Не потому, что вы нуждаетесь во мне.
— Я пытаюсь поверить, что знаю.
— И не потому, что в ту ночь услышала ваш голос.
Он наклонил голову.
— А почему же?
— Потому что даже теперь, когда я могу уйти, мне хочется вернуться.
Он притянул мою руку к губам и поцеловал пальцы. В этом жесте не было прежнего нетерпения. Только благодарность и нежность, которым не требовалось немедленного обещания.
— Тогда возвращайтесь, когда захотите, — сказал он.
— Я возвращаюсь.
— Сегодня?
— Сегодня останусь.
— А завтра?
— Завтра посмотрим.
— Вы меня разорите своей любовью, Джейн.
— Вряд ли. У меня есть наследство.
Он засмеялся.
Мы сидели у огня, пока за окнами сгущалась ночь. Он говорил о доме, о том, что собирается нанять управляющего, о ремонте восточного крыла. Я рассказывала о новой ученице, которая читала лучше всех мальчиков и не желала этого замечать. Мы спорили о книгах и помнили о том, что не обязаны спорить до победы.
Позднее я вышла в коридор. На стене висело старое зеркало. В тусклом стекле я увидела женщину, которую узнала не сразу: не девочку из Гейтсхеда, не гувернантку из Торнфилда, не бедную беглянку с пустыми руками. Женщину с собственным домом, собственным трудом, собственными деньгами и собственным правом сказать «нет».
Я подумала о Сент-Джоне, который шел по далекой земле к цели, некогда казавшейся мне единственно достойной. Подумала об Эдварде, сидевшем у камина, и о том, сколько ему еще предстояло научиться принимать от другого человека не как долг, а как дар.
А потом подумала о себе.
Я не выбрала Сент-Джона. Не потому, что его путь был плох, а потому, что он не был моим.
Я не выбрала Эдварда так, как выбирают пристань после бури, спасение после опасности или дом после долгого скитания. Я не отдала ему свою жизнь в обмен на любовь и не согласилась стать необходимой, чтобы меня не оставили.
Я выбрала дорогу, на которой могла встретить обоих — и все же принадлежать себе.
Наутро я уехала в школу. Эдвард проводил меня до двери. Он не просил остаться.
— Вы вернетесь? — спросил он.
— Да.
— Когда?
— Скоро.
— Хорошо.
Он поднял руку и осторожно коснулся моей щеки. Я поцеловала его в лоб.
У ворот экипаж уже ждал меня. Я обернулась. Эдвард стоял на крыльце, один, но не покинутый. Я помахала ему рукой. Он ответил тем же.
Потом дорога приняла меня.
Я ехала навстречу дню, не зная, что он принесет, — и впервые это незнание не было страхом. За моей спиной оставался человек, которого я любила. Впереди — дети, которым предстояло научиться читать, и работа, которую я выбрала сама.
Сент-Джон был прав в одном: жизнь без цели пуста.
Но цель не обязана быть жертвой. Любовь не обязана быть повиновением. А выбор между двумя мужчинами не всегда требует назвать одного из них своим спасителем.
Иногда ответ таков: я люблю вас обоих по-разному. Но жить буду своей жизнью.
И если кому-то суждено идти рядом со мной, он должен будет идти не впереди, указывая путь, и не позади, ожидая, что я обернусь, — а рядом.
Иначе я пойду одна.
