Призрак оперы в провинции: любовный роман нищего суфлёра Аркадия и богатой Виолетты в театре Леонары и Сергея. Читайте драму!
Это был театр, в котором время не просто остановилось — оно застряло, как старая пластинка, проигрывающая одну и ту же заезженную мелодию снова и снова. Здание, некогда гордое своим провинциальным величием, теперь стояло на центральной площади города, как обедневший аристократ, донашивающий фрак с чужого плеча. Лепнина, осыпавшаяся с фасада, обнажала уродливые шрамы кирпичной кладки, а пыльные окна, похожие на бельма, слепо взирали на мир, который давно перестал в них нуждаться.
Внутри пахло сыростью, старой бумагой и чем-то неуловимо сладковатым — запахом умирающего бархата, изъеденного молью. Этот театр был провинцией во всех смыслах: глухой, оторванной от столичной жизни, где каждый новый сезон становился лишь бледной тенью предыдущего, а репертуар утверждали с оглядкой на вкусы местного купечества, ставшего новыми «хозяевами жизни». Нищий в духовном отношении, но с претензией на богатую, светскую утонченность, он отчаянно имитировал столичный размах, раз за разом проваливаясь в бездну безвкусицы и провинциального трагикомизма.
Леонарда Сергеевна, главный режиссер и художественный руководитель, в очередной раз стояла на авансцене, всматриваясь в пустой зал, где стулья были обиты выцветшим плюшем. Ей было далеко за шестьдесят. Когда-то она подавала надежды, играла в столице, но судьба, как злая шутница, забросила ее в этот город, в этот театр, где она сначала стала примой, а потом, когда волосы тронуло сединой, а голос потерял былую звучность, — режиссером и, по совместительству, заложницей этого места.
— Аркадий! — ее голос, по-прежнему сильный, несмотря на возраст, эхом разнесся под сводами. — Аркадий, ты где?
Из глубины зала, из третьего ряда партера, ей ответил сухой кашель. Аркадий Львович, старый театральный осветитель, а по совместительству мастер на все руки, поднялся с кресла, где он, судя по всему, предавался недолгой послеобеденной дремоте. Он был сухопарым стариком с всклокоченными седыми волосами и вечно прищуренными близорукими глазами, за которые в театре его прозвали Кротом.
— Я здесь, Леонара Сергеевна, — отозвался он, протирая глаза. — Задремал малость. Свечи в софитах перегорели, вот и сижу, думаю, где бы их теперь достать. Все, как всегда.
— Не о свечах сейчас думай, — отрезала она, нервно поправляя на плечах небрежно наброшенную шерстяную шаль. — Виолетта приехала.
Аркадий Львович только хмыкнул. Весть о приезде столичной звезды для этого театра была сродни грому среди ясного неба. Впрочем, какое там ясное — небо над этим заведением было вечно затянуто серыми тучами финансовых проблем и творческих неудач. И вот теперь, словно насмешка, сюда, в эту глушь, должна была приехать сама Виолетта — та самая Виолетта, чьи фотографии украшали глянцевые журналы, а интервью крутили по музыкальным каналам. Молодая, своенравная, амбициозная, она прославилась ролями в скандальных антрепризах и экранизациях, где ее героини неизменно балансировали на грани истерики и изощренной сексуальности.
Зачем звезде такого калибра, привыкшей к столичным аншлагам и капризам богатых спонсоров, понадобилась эта нищая провинция, Аркадий Львович понять не мог. Но у него было одно объяснение, которое он держал при себе. Он знал: в этом городе, точнее, в этом театре, живет тайна, к которой, как мотылек на огонь, рано или поздно слетаются все.
Виолетта, появившись в театре на следующий день, произвела фурор. Она была красива той холодной, отточенной красотой, которая дается не природой, а трудом стилистов и пластических хирургов. Узкое лицо, высокие скулы, глаза, умеющие по заказу становиться то бездонными и манящими, то пустыми и колючими. Она вошла в полутемный вестибюль, оглядела обшарпанные стены и скривила носик, как кошка, ступившая в лужу.
— Мило, — произнесла она с такой интонацией, что всем стало ясно: «более убогого места она в жизни не видела». — Очень… аутентично.
Леонара Сергеевна, стоявшая в дверях кабинета, сдержанно улыбнулась. Она знала таких, как Виолетта. Эти амбициозные хищницы приезжали в провинцию с одной целью — поднять свой упавший рейтинг, сыграв «глубокую, трагическую роль» на фоне нищего антуража. Контраст, по их мнению, должен был выгодно оттенить их талант. Но для этого нужно было, чтобы талант был. А в случае с Виолеттой, как подозревала Леонарда Сергеевна, талант заменяла хорошая рекламная машина.
— Располагайтесь, — сухо произнесла режиссер. — Начнем завтра. Будем ставить «Анну Каренину». Роль Анны — ваша.
— Наконец-то! — Виолетта картинно закатила глаза. — Я всю жизнь мечтала сыграть эту женщину. Я ее чувствую. Вся эта мещанская пошлость, светское лицемерие… Я словно сама жила в том времени. Вронский — это кто? Надеюсь, у вас есть хоть один сносный артист, который не будет напоминать мешок с картошкой?
Леонара Сергеевна представила ей состав труппы. Сергей, тот самый Сергей, которому предстояло стать Вронским, был местным премьером. Высокий, с благородной сединой на висках и усталым взглядом человека, переигравшего всех романтических героев, он был красив той увядающей красотой, которая сквозит трагизмом. Виолетта оценила его, как оценивают дорогую, но бывшую в употреблении мебель. «Сгодится, — говорил ее взгляд. — Будет хорошим фоном для моего сияния».
Первая читка пьесы обернулась катастрофой. Виолетта не играла — она упражнялась в демонстрации собственной экзальтации. Ее Анна Каренина была истеричкой с манией величия, мечущейся по сцене и заламывающей руки с грацией продавщицы, защемившей палец дверью. Сергей мужественно пытался что-то изобразить, глядя на нее с недоумением. Остальные актеры не знали, куда деться от стыда.
— Стоп! — рявкнула Леонарда Сергеевна, не выдержав. — Виолетта, это не трагедия древнегреческого масштаба. Это драма души. Тише. Глубже. Внутренняя борьба!
— Ах, оставьте! — Виолетта взмахнула рукой, чуть не выбив лампу из гримерного зеркала. — Вы просто не понимаете. Я так вижу. Моя Анна — это страсть, безудержная, необузданная!
— Ваша Анна — это истерика в супермаркете, — раздался откуда-то из-под сцены негромкий, но удивительно ясный голос.
В репетиционном зале повисла ледяная тишина. Виолетта побледнела.
— Кто это сказал? — процедила она, оглядываясь.
Все молчали, делая вид, что заняты своими текстами. Только Сергей едва заметно усмехнулся в ус. Леонара Сергеевна потерла переносицу.
— Это суфлерская будка, — сказала она устало. — Наш давний сотрудник. Он вам не помешает, если вы будете знать роль.
— Я всегда знаю роль! — взвизгнула Виолетта. — Если этот… голос… еще раз посмеет вмешаться, я уеду!
Но угроза была пустой. Виолетта никуда не уехала. Ее любопытство оказалось сильнее уязвленного самолюбия. Загадочный голос, который она, недолго думая, окрестила «Голосом», стал для нее навязчивой идеей. Каждый раз, когда она начинала фальшивить, сбиваться на пафос, голос из будки, похожей на театральный склеп, мягко, но настойчиво поправлял ее.
— Не машите руками, Виолетта. Анна — не мельница, — говорил он во время сцены бала.
— Вы не в кабинете стоматолога, расслабьте лицо, — доносилось до нее в сцене объяснения с мужем.
— Страсть — это не только запрокинутая голова. Это напряжение каждого мускула.
И, что удивительно, это работало. Леонара Сергеевна уже не вмешивалась, она лишь наблюдала, как из хаоса, создаваемого Виолеттой, постепенно, с каждым замечанием невидимого суфлера, проступает контур настоящей Анны. Голос из будки стал сродни голосу совести для актрисы, направляя ее туда, куда она сама, ослепленная эго, идти не хотела.
Публика, которая сначала вяло реагировала на приезд столичной дивы, начала проявлять странный, нездоровый интерес. Сначала зал заполнился на треть, потом — на две трети. Но люди приходили не на Виолетту. Они приходили слушать Голос. В антрактах только и разговоров было, что о невидимом суфлере, чьи реплики, доносившиеся из-под сцены, придавали действию какую-то магическую глубину.
— Ты слышала, как он ей подсказал перед финальной сценой? — шептались в очереди в буфет. — «Умрите тихо, тишина страшнее крика». И она умерла тихо! Мороз по коже!
Виолетта, привыкшая купаться в лучах славы, впервые в жизни оказалась на вторых ролях — в собственной роли. Публика аплодировала ей, но взгляды зрителей искали темное жерло суфлерской будки, откуда исходил таинственный, завораживающий голос. Это был удар по ее самолюбию, но вместо обиды она почувствовала нечто совершенно новое. Восхищение. Благоговение. Любовь.
Она влюбилась в голос. Ей казалось, что этот человек, знающий о театре и о человеческой душе все, видит ее насквозь, знает все ее тайные страхи, все мечты, всю ту бездну неуверенности, которую она так старательно прикрывала маской высокомерной звезды. Этот голос был нежен, глубок и мудр. Каждая его интонация проникала ей под кожу, заставляя чувствовать и играть так, как она никогда не умела. Он был ее Пигмалионом, создающим из неотесанной глыбы ее эго совершенную статую Галатеи. Но, в отличие от мифа, он был невидим, неприступен, скрыт в своей тесной каморке под сценой, как призрак в подземелье.
— Призрак оперы, — шептала она себе под нос, подкрашивая губы в гримерке, где из зеркала на нее смотрело ее собственное, но чужое лицо. — Мой Призрак оперы.
Она пыталась расспрашивать о нем Сергея. Тот лишь пожимал плечами:
— Старый суфлер. Занимает эту должность лет пятьдесят, если не больше. До него был его отец, что ли… Не знаю, Виолетта. Он тут давно. Иногда кажется, что он — часть этого здания, как старый крюк от люстры.
— Я хочу его увидеть.
Сергей посмотрел на нее долгим, печальным взглядом:
— Зачем? — спросил он. — Ты играешь с ним превосходно. Он — твой лучший партнер. Стоит разрушить волшебство, и роль умрет. А может, и ты вместе с ней.
Но Виолетта была не из тех, кто слушает советы. Идея прочно засела в ее голове. Этот человек сделал ее великой. И она должна знать. Должна увидеть лицо, которое она целовала в своих фантазиях, представить которое пыталась каждую ночь, засыпая. Это стало ее навязчивой идеей, ее «идеей фикс». Она перестала обращать внимание на наряды, на восхищенные взгляды, на то, что город, воодушевленный успехом спектакля, снова начал считать свой театр точкой притяжения. Она жила только предвкушением встречи.
Однажды, после особенно удачного спектакля, когда зал взорвался овациями, Виолетта, не снимая костюма Анны — черного бархатного платья с кружевами, — проскользнула за кулисы и спустилась по узкой, скрипучей лестнице вниз, туда, где под сценой клубилась пыльная темнота. Пахло крысами и старым клеем. Она шла на тусклый свет, пробивавшийся из-под двери с облупившейся краской.
Сердце колотилось где-то в горле. Она чуть не упала, наступив подолом платья на какую-то груду досок. Вот она, дверь. За ней — он. Ее тайна. Ее гений.
Она постучала — ответа не было. Тогда она решительно потянула на себя ручку и вошла.
Внутри было неожиданно чисто, но так же обшарпано. Маленькая комнатка, она же рабочее место. Стопки измазанных карандашными пометками пьес, настольная лампа с зеленым абажуром, трельяж с пожелтевшими фотографиями и… человек. Он сидел в старом, продавленном кресле, глядя на небольшой монитор, транслирующий то, что происходило на сцене. Он не обернулся на звук шагов.
— Я ждал, что вы придете, Виолетта, — сказал он. Это был тот самый голос. Бархатный, низкий, обволакивающий.
Теперь, когда она видела его затылок, покрытый редкими седыми волосами, его плечи, согнутые годами, она почувствовала странную дрожь. Не страх. Предвкушение чего-то неизбежного.
— Я не могла больше ждать, — ее голос дрогнул. — Я должна была видеть вас. Чтобы отблагодарить. И чтобы понять…
Он медленно развернулся на стуле. И Виолетта застыла, как вкопанная. На нее смотрели светлые, слезящиеся от напряжения глаза, сидящие глубоко в темных провалах глазниц. Его лицо, изрезанное морщинами, было лицом старика. В нем не было ни следа былой привлекательности. Но было в этих чертах, в этом взгляде что-то, что пронзило ее, словно удар током. Чувство чудовищного, непостижимого узнавания.
— Вы… — прошептала она, не в силах отвести взгляд.
— Я, — просто ответил он.
Но это «я» не сказало ей ничего. Она требовала ответов. И он их дал.
— Двадцать пять лет назад, — начал он, и голос его теперь звучал по-другому, в нем появилась усталость человека, вечно таскающего за собой тяжкий крест, — я играл на этой сцене. Я был хорош, Виолетта. Очень хорош. Мне аплодировали, меня носили на руках. Я был примой, наравне с нею. — Он кивнул куда-то в сторону гримерных, наверх. — С Леонардой. Этот театр был для меня всем. А моя жена… — он запнулся, но продолжил, — моя жена ждала меня дома. Ждала каждый вечер. Она любила меня, а я любил только сцену. Ее свет, ее дурман, ее власть. Я думал, что рожден для величия, а она родилась рожать и стирать пеленки.
Виолетта слушала, чувствуя, как холод растекается по венам.
— Когда она забеременела, я… я боялся. Боялся, что пеленки задушат мой талант. Я жил в театре. Ночевал в гримерке. И однажды она пришла сюда с малышкой на руках. Девочке было около года. Она поставила люльку прямо на сцену и сказала: «Выбирай. Или сцена, или мы». Я выбрал сцену, Виолетта. Я выбрал сцену.
Он замолчал. Тишина стала осязаемой.
— Она уехала. В Москву. К подруге. Я не искал. Мне было легче. Я избавился от оков и с головой окунулся в творчество. Но, видишь ли, у сцены нет отца. Она сирота. И чем старше я становился, тем больше понимал, что остался ни с чем. Слава ушла. Голос пропал. Леонарда, с которой я тогда соперничал, тоже состарилась. Мы оба — призраки этого склепа. Но она хотя бы на виду, а я — здесь, в будке. Когда она предложила мне эту работу, я согласился не из нужды. Это была моя епитимья. Я знал о сцене все, а о жизни — ничего. Теперь я — голос, подсказывающий другим, как правильно играть жизнь. А ты…
Он поднял руку, тускло блеснуло кольцо на безымянном пальце — старое, серебряное.
— …ты — моя дочь.
Слово упало, как камень в колодец. И звука от него не было. Только тишина. Виолетта стояла, боясь дышать. В голове — вихрь. Не может быть! Этот старик в стоптанных тапках и застиранной кофте — ее отец? Тот самый папа, которого она выдумала себе в детстве, как выдумывают принцев? Тот, кто должен был быть богатым, успешным, красивым?
— Нет, — выдохнула она. — Это ложь. Моя мать… она говорила, что вы умерли.
— Для нее — да, умер. Как муж. Как отец. Для тебя меня не существовало. Но я вижу это в твоих глазах, Виолетта. У тебя мои глаза. И этот твой бешеный талант — он мой. Неотшлифованный, дикий, но мой. Ты — моя плоть и моя вина. Призрак, явившийся ко мне из небытия, чтобы напомнить, кто я есть на самом деле.
— Как вы могли? — голос ее сорвался на крик, на плач, на истерику, ту самую, от которой его голос лечил ее все эти недели. — Как вы могли бросить нас?! Я все детство мечтала… молилась, чтобы отец, которого я не знала, оказался большим артистом! А вы… вы оказались никем!
— Верно, — он не спорил. — Я — никто. Суфлер в нищем провинциальном театре. Я — тень, которую ты не захочешь назвать отцом. Но мой голос, Виолетта, мой голос сделал из тебя истинную Анну. Я научил тебя страдать, любить и умирать на сцене. А это, поверь, больше, чем просто богатство и слава.
Она не хотела слушать. Она выбежала из будки, гремя подолом, цепляясь за гнилые доски. Выбежала в ночь, под моросящий дождь, в этом черном бархатном платье, словно настоящий призрак. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он бросил их. Ненавидела за то, что заставил ее влюбиться в свой голос, чтобы потом уничтожить эту любовь страшной правдой. Влюбиться… Она, Виолетта, признанная красавица, объект вожделений самых богатых мужчин, влюбилась в голос своего отца! Это ли не изощренная месть судьбы?
Неделя спектаклей прошла как в тумане. Виолетта запиралась в гримерке, отказываясь от общения. Леонарда Сергеевна, знавшая, видимо, обо всем с самого начала, не вмешивалась. Сергей лишь сочувственно качал головой. Аркадий Львович, вечно чинивший реквизит, вдруг стал особенно тих и мрачен.
Но вечером, во время спектакля, происходило неизбежное. Она выходила на сцену, и из темноты суфлерской будки снова звучал этот голос. Теперь она знала его носителя. И каждая реплика этого голоса, каждое исправление, каждое «тише, глубже» отдавалось в ней невыносимой, кровосмесительной мукой. Она играла не просто Анну Каренину. Она играла собственную жизнь, где эти двое — она и он — были не любовниками, а отцом и дочерью, запертыми в порочный круг общей тайны.
