Последняя женщина которую любил Артур Морган

Последняя женщина которую любил Артур Морган

Письмо пришло в дождливый день, когда лагерь пах мокрой шерстью, дымом и тем, что Артур предпочитал не называть.

Датч ушёл куда-то с Микой, Хозия чинил у костра старый револьвер, а остальные делали вид, будто ничего не происходит. Лагерь умел так: затихнуть и ждать, когда кто-нибудь нарушит тишину. На коленях у Артура лежала книга, раскрытая на странице, которую он уже давно не читал. Он разглядывал буквы и думал, что, наверное, если долго смотреть на них, они однажды сами сложатся во что-нибудь полезное.

Письмо передал мальчишка из почтового отделения. Мальчишка не знал, кто такой Артур, и потому не испугался. Спросил, не тот ли он человек, которому полагается письмо, и протянул конверт.

Почерк Артур узнал раньше, чем прочёл имя.

Мэри.

Он долго держал конверт в руках. Дождь стучал по брезенту над головой, вода стекала с полей его шляпы на плечи. Наконец он вскрыл письмо.

Артур,

если ты ещё способен прочесть письмо, значит, ты всё ещё жив. Я не знаю, где ты и чего тебе стоит продолжать жить. Но мне нужно поговорить с тобой. Не о прошлом и не о том, кем мы могли бы стать. О настоящем.

Мой отец умер. Джейми уехал на север, и на этот раз я не могу ему помочь. Я собираюсь покинуть Шейди-Белль и отправиться к тётке в Чикаго. Но перед отъездом хочу увидеть тебя ещё раз.

Я буду ждать в Родсе у церкви, в субботу, после полудня. Если ты не придёшь, я пойму.

Мэри.

Артур прочёл письмо дважды. Потом сложил его по старым сгибам и сунул во внутренний карман куртки.

— Плохие новости? — спросил Хозия.

Артур поднял глаза. Старик уже убрал револьвер и смотрел на него без любопытства — только с тем вниманием, которое иногда бывало тяжелее любого вопроса.

— Старые новости, — ответил Артур.

— Они обычно хуже.

— Бывает.

Он не сказал, что собирается ехать. Не сказал и себе. Просто встал, проверил ремень, седло и патронташ, а потом подошёл к Бью и положил ладонь ей на шею.

В субботу был чистый, холодный день. Небо над Родсом казалось вымытым дождём до прозрачности. Артур приехал раньше, чем требовалось, и остался у коновязи, глядя на церковные двери. Несколько раз он подумывал уехать.

Он мог бы сказать, что дорога разбита. Или что у него другие дела. Или что письмо потерялось, а он случайно оказался здесь. За годы он научился придумывать оправдания быстрее, чем правду.

В половине третьего Мэри появилась на улице.

На ней было тёмное дорожное пальто, а волосы она убрала под шляпку. Она шла одна, с маленьким чемоданом в руке. На мгновение Артур увидел в ней девушку, которую знал много лет назад: ту, что смеялась над его неряшливым почерком и сердилась, если он исчезал без объяснений. Потом Мэри остановилась перед ним, и прошлое уступило место женщине, которой она стала.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Похоже на то.

— Я не была уверена.

— Я тоже.

Они не обнялись. Между ними стояло слишком много лет, а может, просто слишком много несказанного.

Мэри посмотрела на его лицо.

— Ты болен?

Артур хотел ответить привычно: «Да нет». Но слова не поднялись выше горла.

— Да.

— Серьёзно?

Он отвернулся к улице, где мальчик катил обруч мимо лавки.

— Достаточно.

Мэри закрыла глаза. Когда она снова посмотрела на него, в её взгляде было горе, но не удивление. Она знала Артура слишком хорошо, чтобы верить, будто беда всегда обходит его стороной.

— Ты собирался мне сказать?

— Не знал, что собираюсь.

— Понятно.

Он ожидал упрёков. Вместо этого она кивнула, будто услышала ответ на вопрос, который задавала себе много лет.

Они пошли к гостинице. Мэри взяла два билета на вечерний поезд — один до Сен-Дени, другой дальше, на север. Артур видел, что второй билет предназначен ей. Она не предложила ему ехать вместе. И правильно сделала.

В гостинице сняли стол у окна. За стеклом солнце медленно спускалось к крышам, и город был полон обычных звуков: колёс, голосов, хлопающих ставней. Мэри заказала кофе. Артур попросил воды.

— Джейми теперь лучше? — спросил он.

— Он всегда будет искать способ испортить себе жизнь. Но теперь, кажется, делает это дальше от меня.

— Это уже кое-что.

— Он работает у железнодорожной компании. Пишет редко, но, по крайней мере, письма приходят не из тюрьмы.

Артур усмехнулся.

— Значит, парень становится ответственным.

— Не уверена, что это именно так.

— И ты едешь к тётке?

— Она живёт в Чикаго. У неё большой дом, муж, двое детей и слишком много свободного времени для расспросов. Возможно, это будет ужасно. Но там я смогу начать заново.

— Хорошее место для этого.

— Ты сам когда-нибудь начинал заново?

Артур посмотрел на свои руки. На костяшках темнели старые шрамы, на пальцах въелась грязь, которую не брало мыло.

— Несколько раз.

— И как вышло?

— Я всё ещё здесь.

Мэри отвела взгляд.

Ему хотелось сказать ей, что он жалеет. Что когда-то любил её настолько, насколько вообще умел любить, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы стать другим человеком. Что он помнит её смех, письмо, которое она отправила ему много лет назад, и день, когда он не пришёл. Что он не переставал думать о ней, хотя иногда делал вид, будто забыл даже собственное имя.

Но слова, которые должны были что-то исправить, часто приходили слишком поздно. А те, что приходили вовремя, он умел испортить.

— Я хотела спросить про твою банду, — сказала Мэри. — Ты всё ещё с ними?

— Да.

— Почему?

Он посмотрел в окно. На площади мужчина пытался завести автомобиль, и машина отвечала ему густым кашлем.

— Долго отвечать.

— У нас есть время.

— У тебя есть поезд.

— До поезда — несколько часов.

Артур поднял чашку, но обнаружил, что воды в ней нет.

— Когда-то я думал, что Датч знает, куда ведёт нас. Он говорил, что мы не такие, как прочие. Что мы свободные люди, что мы держимся вместе и не гнём спину перед богатыми. Может, когда-то так и было. А может, я хотел в это верить.

— А теперь?

— Теперь он хочет, чтобы все продолжали верить.

— А ты?

— Я больше не знаю, во что верю.

Мэри смотрела на него, не отводя глаз.

— Ты всегда знал, что не хочешь такой жизни.

— Я хотел многого. Это не значит, что я знал, как получить хоть что-то.

Он сказал это без жалости к себе. По крайней мере, постарался. На самом деле жалость всё равно была рядом — как голодный пёс, которого можно отогнать, но не прогнать совсем.

— Ты мог бы уехать, — сказала Мэри. — Со мной. Не обязательно в Чикаго. Мы могли бы найти другое место.

Артур покачал головой.

— Не надо.

— Я не прошу тебя обещать, что всё будет хорошо.

— Тогда чего ты просишь?

— Чтобы ты перестал решать за меня, чего я хочу.

Он замолчал.

За окном хлопнула дверь лавки. Какой-то мальчишка крикнул, что его собака убежала. Из соседнего зала доносилась фортепианная музыка — неровная, настойчивая, словно пианист спорил с самим инструментом.

Артур отвёл глаза.

— Ты заслуживала лучшего.

— Я это слышала.

— И это правда.

— Возможно. Но это не ответ.

— Я не могу дать тебе того, что ты хочешь.

— Ты даже не спросил, чего я хочу.

Он невольно улыбнулся.

— Ты всегда была упрямая.

— А ты всегда думал, что упрямство — это когда с тобой не соглашаются.

Мэри тоже улыбнулась, но улыбка быстро погасла.

— Я не прошу тебя уехать со мной, Артур. Мне просто нужно знать, остался ли в тебе человек, которого я любила.

Он хотел сказать «нет». Это было бы безопаснее. Но Мэри заслуживала не безопасности, а правды.

— Остался, — сказал он. — Наверное, потому ты и пришла.

Она опустила руки на стол. На пальце у неё блеснуло тонкое обручальное кольцо — не новое, но отполированное до сияния.

Артур заметил его раньше, но не спросил. Теперь Мэри проследила за его взглядом.

— Я была замужем, — сказала она. — Недолго. Он умер от воспаления лёгких семь лет назад.

— Мне жаль.

— Он был хорошим человеком. Не идеальным, но добрым. Мне с ним было спокойно.

Артур кивнул. Он мог представить себе такого человека: того, кому Мэри не пришлось бы ждать у окна, кого не нужно было бы вытаскивать из беды. Человека, который приходил домой вовремя.

— Ты любила его? — спросил он.

— Да.

В этом простом слове не было ни вызова, ни попытки причинить боль. Артур почувствовал, как внутри него что-то сжалось, но боли почти не было. Только удивление: оказывается, сердце способно выдержать даже такую правду.

— Хорошо, — сказал он.

— А ты?

— Что я?

— Любил кого-нибудь после меня?

Он вспомнил женщин, чьи имена уходили вместе с пыльными дорогами. Тех, с кем он провёл ночь у костра, и тех, кого спасал лишь потому, что не мог пройти мимо. Бывали привязанность, влечение, одиночество, похоть, благодарность. Всё это он когда-нибудь называл любовью, если хотел не задавать себе лишних вопросов.

Но Мэри была не об этом.

— Нет, — ответил он. — Не так.

Она посмотрела на него с печальной мягкостью.

— Я тоже иногда думала о тебе.

— Не стоило.

— Я сама решу, что мне стоило делать.

— Да. Наверное.

Он не сказал, что каждый раз, когда представлял себе другую жизнь, она находилась где-то в ней. Не всегда рядом. Иногда просто по ту сторону города, в доме с занавесками на окнах. Но там она была жива, а он не слышал по ночам, как тяжело дышит.

Из гостиницы они вышли уже затемно. Мэри попросила проводить её до станции. Артур предложил нести чемодан. Она не спорила.

У платформы пахло углём, железом и мокрыми досками. Редкие пассажиры ждали поезд: семья с корзинами, старик в добротном пальто, двое солдат, которые говорили вполголоса. Артур остановился чуть в стороне от остальных. Ему было трудно стоять на ногах, но он не хотел показывать этого Мэри. Она всё равно заметила.

— Тебе нужно к врачу.

— Был у одного.

— И что он сказал?

— Много всего, но ничего хорошего.

Мэри поджала губы.

— Артур…

— Я не боюсь умереть, если ты об этом.

— Я не об этом.

— Тогда о чём?

— Ты всегда говоришь, что не боишься, когда на самом деле боишься причинить кому-то неудобство.

Он молчал.

Вдалеке показался огонёк локомотива. Вскоре сквозь темноту донёсся протяжный свисток.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказала Мэри. — Но и не хочу просить тебя остаться.

— Это разумно.

— Не надо превращать всё в шутку.

— Я не превращаю.

— Тогда скажи мне, чего ты хочешь.

Он почти ответил: «Тебя». Это было правдой и не было ею. Он хотел бы прожить с ней спокойную жизнь, если бы умел стать человеком, которому такая жизнь могла достаться. Но нельзя просить у другого человека мечту, которой ты сам не способен помочь сбыться.

— Я хочу, чтобы ты уехала, — сказал он. — И больше не ждала меня.

Мэри опустила голову.

— Ты не можешь знать, чего я буду ждать.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что я всю жизнь заставлял людей ждать.

— Тогда, может, хватит.

Поезд въехал на станцию, выпуская облако дыма. Служащий открыл дверь одного вагона и крикнул о посадке. Мэри протянула билет кондуктору, но не стала подниматься.

— Артур, — сказала она, — если бы ты мог вернуться назад… ты поступил бы иначе?

Он увидел в памяти себя молодого: голодного, злого, с револьвером за поясом и уверенностью, что мир ему должен. Увидел Мэри в дверях своего дома. Увидел, как уходит, не повернувшись. Потом — десятки дорог, сотни чужих лиц и собственные руки, которые никак не могли перестать совершать то, чего он не хотел.

— Я бы хотел, — сказал он.

— Но поступил бы?

Он долго не отвечал.

— Не знаю.

Мэри кивнула. Не потому, что была удовлетворена, а потому, что наконец услышала то, чего боялась услышать.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Ладонь была холодной. Артур замер, будто любое движение могло разрушить этот короткий миг.

— Я любила тебя, — сказала она.

— Знаю.

— Не надо. Просто выслушай.

— Хорошо.

— Я любила тебя, когда ты был добрым. И когда злился. И когда обещал вернуться, а потом не возвращался. Но я не могла всю жизнь любить одного лишь человека, которым ты мог бы стать.

— Не должна была.

— Нет. Не должна.

Она убрала руку. На мгновение Артуру показалось, что он должен сказать что-то ещё. Не обещание, не извинение. Что-нибудь такое, что останется с ней в пути, как маленький тёплый камень в кармане. Но все слова казались слишком малы.

— Ты был для меня настоящим, — сказал он наконец. — Даже когда всё остальное было ложью.

Мэри посмотрела на него, и на этот раз её улыбка не исчезла сразу.

— Ты тоже был настоящим для меня.

Она поднялась в вагон. Артур остался на платформе.

Мэри открыла окно и положила руку на раму.

— Береги себя, Артур.

— Постараюсь.

— Не обещай того, чего не умеешь.

— Тогда не обещаю.

Поезд тронулся. Мэри не махала рукой. Артур тоже. Они просто смотрели друг на друга, пока расстояние не стало слишком большим, а свет в окне — слишком маленьким.

Когда состав исчез за поворотом, он постоял ещё минуту. Потом медленно пошёл к Бью.

На обратном пути дождь снова начался. Он ехал по дороге, которую знал на ощупь, и думал о том, что иногда любовь не похожа на спасение. Иногда она похожа на поезд, который увозит любимого человека туда, где ты не сможешь его догнать.

В лагерь он вернулся перед рассветом.

Датч уже ждал его у костра.

— Долго гулял, Артур.

— Встретил старую знакомую.

— Ты не должен отвлекаться. У нас сейчас не лучшее время для личных дел.

— Похоже, для них вообще никогда не бывает лучшего времени.

Датч нахмурился. Мика сидел рядом, ухмыляясь в огонь.

— Что, решил бросить нас? — спросил он.

Артур посмотрел на него.

— Нет.

— Значит, просто проводил дамочку на поезд?

— Значит, я сделал то, что собирался.

— А что именно?

— Тебя это не касается.

Мика перестал улыбаться. Датч медленно поднялся.

— Не говори с ним так.

— А я и не говорил с тобой, — ответил Артур. — Я говорил с человеком, который не умеет заткнуться.

Хозия кашлянул, скрывая улыбку. Несколько секунд никто не двигался. Затем Датч повернулся к Мике и что-то сказал вполголоса. Разговор не продолжился, но Артур видел: что-то в лагере менялось. Не громко, не сразу. Как вода, которая подтачивает берег.

Позже, когда все разошлись, Артур забрался на холм над лагерем. Там было тихо. Он сел у дерева, достал из кармана карандаш и потрёпанный блокнот.

Давно он не рисовал. Рука двигалась неловко. Сначала он набросал железнодорожную платформу, потом окно вагона, потом женщину, у которой был прямой взгляд и чуть усталые глаза. Лицо получилось не таким, как он хотел, но в нём было достаточно Мэри, чтобы ему стало легче.

Внизу мерцали огни лагеря. На востоке занимался рассвет.

Артур записал под рисунком:

«Она уехала. Это хорошо. Когда любишь кого-то, иногда лучшее, что можешь для него сделать, — не идти следом».

Он перечитал строки и нахмурился. Слова показались ему слишком красивыми для правды. Но зачёркивать их он не стал.

В тот день Артур Морган понял, что любовь не всегда требует возвращения. Бывает, что она приходит к тебе только затем, чтобы ты наконец перестал удерживать её в прошлом.

Он никогда больше не увидел Мэри. Не узнал, добралась ли она до Чикаго, привыкла ли к дому тётки, нашла ли себе новую работу и научилась ли смеяться без оглядки. Иногда ему хотелось представить, что всё это случилось. Он позволял себе такую роскошь, пока не начинал верить ей слишком сильно.

Письмо он хранил во внутреннем кармане куртки. Оно пожелтело, сгибы истончились, чернила поблёкли. В последние месяцы, когда ему становилось особенно трудно дышать, Артур иногда доставал его и перечитывал первые строки.

Если ты ещё способен прочесть письмо, значит, ты всё ещё жив.

Он не знал, была ли это надежда или простая шутка судьбы. Но каждый раз, дочитывая до конца, он вспоминал не болезнь и не лагерь, не Датча и не бесконечные дороги. Он вспоминал платформу, холодную руку на своей щеке и свет в окне уходящего поезда.

И женщину, которая уехала, потому что он наконец не стал просить её остаться.

Комментарии: 0