В её вырезанных глазах застыл ужас тех, кто не дожил до рассвета. А может, и мой собственный.
Я не верил в мистику. Я был тем парнем, который смеялся над фильмами ужасов, объясняя, как работает грим и почему звук в кинотеатре громче, чем нужно. Но когда я вернулся в гараж с бинтом на пальце, тыква лежала на боку. Мякоть внутри неё была выскоблена идеально, до самой корки, но не мной. Я вырезал только верхушку. А внутри, на влажных стенках, кто-то нацарапал ножом слова. «Он голоден». Я живу один. Дверь в гараж была заперта изнутри.
Сосед, который знал
Я попытался убедить себя, что это чья-то шутка. Может, соседские подростки залезли через окно? Я проверил окна — всё заперто. Дом старый, но надёжный.
— Ты чего такой бледный? — спросил меня Гарри, сосед напротив, когда я вышел вынести мусор.
Он стоял у своего забора, лысый, с сигарой в зубах, которую он никогда не поджигал. Гарри переехал сюда тридцать лет назад и знал про этот район всё.
— Тыква, — сказал я. — Странная. Внутри… надписи.
Гарри перестал улыбаться. Он посмотрел на мой дом, потом на меня. В его глазах не было удивления.
— Ты её вырезал? — спросил он тихо, почти шёпотом.
— Ну да, для Хэллоуина.
— Выкинь, — сказал он. — Прямо сейчас. Отнеси в лес и закопай. И не зажигай свечу внутри. Слышишь? Никогда не зажигай свечу внутри этой тыквы.
— Гарри, ты чего?
Он схватил меня за руку. Его пальцы были холодными, как камни.
— В шестьдесят девятом году, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — тут жил старик. Он вырезал тыквы. Много тыкв. И знаешь, что случилось? Он вырезал одну, которая… которая помнила. Она не была пустой. Внутри неё было то, что он туда не клал. Ужас.
— Какой ужас?
— Чужой, — прошептал Гарри. — Тыква впитывает. Всё, что происходит рядом. А потом отдаёт. Если ты её разбудишь, она начнёт отдавать то, что впитала.
Я засмеялся. Нервно, но засмеялся.
— Гарри, ты старый, у тебя маразм.
— Я тебе говорю, — он отпустил мою руку. — Ты слышал, как они кричат? Ночью? Те, кто жил тут до нас? Я слышал. А тыква — она запоминает. И когда ты вырезаешь ей глаза, она смотрит на тебя и показывает то, что видела. Ужас тех, кто не дожил до рассвета.
Я вернулся домой и запер дверь на три замка. Тыква лежала на кухонном столе. Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.
— Это просто тыква, — сказал я вслух.
И в ту же секунду в гараже (снова!) загорелся свет. Я точно знал, что выключил его. Я пошёл туда.
Свеча для гостей
На полу гаража лежала книга. Старая, в кожаном переплёте, с застёжками из латуни. Я никогда её не видел. На обложке было вытиснено название, но буквы заплыли, как будто книгу долго держали в воде.
Я открыл её. Это был дневник. Страницы пожелтели, чернила выцвели, но почерк был чётким, аккуратным. На первой странице стояла дата: 31 октября 1969 года.
«Я вырезал её сегодня. Самую большую. Она была пустая, но я чувствовал, что она ждёт. Я положил внутрь свечу и зажёг. И тогда я услышал. Сначала это был шёпот. Потом крик. Женский. Я не знал эту женщину, но я знал, что она умерла в этом доме. В этом гараже. Её закопали под полом. Я слышал, как она царапает доски. Тыква показала мне её последние минуты. И теперь она хочет выйти».
Я захлопнул дневник. Под полом гаража? Я посмотрел на бетонную стяжку. Она была старой, но ровной. Никаких трещин. Я никогда не копал здесь. Но я вспомнил, что Гарри говорил что-то про старика, который «уехал» в шестидесятых. Уехал. Или его увезли?
Я вернулся на кухню. Тыква стояла на столе. Я не зажигал внутри свечу. Но когда я подошёл ближе, я увидел, что внутри её глазниц мерцает оранжевый свет. Слабо, будто кто-то зажёг спичку и сразу потушил.
— Кто ты? — спросил я.
Тыква не ответила. Но я вдруг отчётливо почувствовал запах. Раньше я думал, что это сырая земля. Теперь я понял. Это был запах горелой плоти.
Между сценами: Я не спал эту ночь. Я сидел в кресле, смотря на кухонный стол, где стояла тыква. И всю ночь я слышал, как в гараже что-то скребётся. Медленно. Ритмично. Будто кто-то пытался выбраться из-под бетона.
Те, кто не дожил до рассвета
Утром я пошёл к Гарри. Его дом был заперт, на звонок никто не ответил. Я заглянул в окно и увидел, что его гостиная была пуста. Только кресло, которое он всегда занимал, стояло посреди комнаты, а на нём лежала книга. Такая же, как в гараже. Я толкнул дверь — она была не заперта.
Внутри пахло так же, как от тыквы. Горелым.
На столе стояла тыква. Маленькая, аккуратно вырезанная. Я вырезал не её. Внутри, на стенке, было нацарапано: «Он теперь с ними».
Я выбежал на улицу. Мне нужно было уйти. Куда угодно. Я сел в машину и поехал в город. Я зашёл в кафе, заказал кофе. Я хотел забыть, стереть этот день.
— Вы видели, какой Хэллоуин будет? — спросила официантка. — Говорят, в районе на холме будет настоящий фестиваль.
— Я живу в том районе, — сказал я.
— А, у старого дома? — она улыбнулась. — Я слышала, там раньше жил маньяк. Говорят, он убил свою семью в подвале. А потом замуровал их.
Я поперхнулся кофе.
— Что вы сказали?
— Ну, легенда такая. Мальчик, который выжил, рассказывал, что его родители завели его в подвал и сказали: «Смотри, вот они». Там были тела. Но потом мальчик пропал. Полиция нашла только тыквы. Много тыкв. И в каждой было по свече.
Я расплатился и вышел. В машине я включил радио. Диктор читал новости:
«…в районе старого гаража на окраине города, где недавно проходили земляные работы, были обнаружены человеческие останки. Полиция предполагает, что захоронение относится к семидесятым годам…»
Я включил заднюю передачу. Мне нужно было домой. Я должен был выкопать эту тыкву и сжечь её.
Между сценами: Я вернулся домой и сразу пошёл в гараж. Я взял лопату и ударил по бетону. Один раз. Два. Плита треснула. Из-под неё пахнуло холодом. И в этом холоде был звук. Тихий, женский голос.
— Спасибо, что вырезал глаза. Теперь я вижу.
Эскалация
Я выронил лопату. Голос шёл из-под пола. Я слышал, как там кто-то двигается. Медленно. Будто тело, пролежавшее в земле пятьдесят лет, пыталось встать.
Я вернулся в дом. На кухне тыква стояла на столе. Но теперь она была не одна. Вокруг неё, выстроившись в круг, стояли маленькие тыквы. Я вырезал только одну. Остальные появились сами. На каждой было вырезано лицо. Разные лица. Мужчины. Женщины. Дети. И каждое лицо было искажено криком.
Я поднял одну. На ней было вырезано лицо Гарри. Внутри, на стенке, было написано: «Он знал, но молчал».
И тогда я услышал. Впервые за всё это время я услышал тот самый звук, о котором говорил Гарри. Крик. Он шёл из гаража. Он шёл из-под земли. Он шёл из каждой тыквы, стоящей на моём столе.
Я подошёл к тыкве, которую вырезал сам. Внутри её глазниц горел свет. Яркий, как настоящий огонь. И в этом свете я увидел их. Всех. Тех, кто жил в этом доме до меня. Тех, кто не дожил до рассвета. Они смотрели на меня из глазниц тыквы. Они кричали.
Я зажал уши. Но крик не прекратился. Он был у меня в голове.
И тогда тыква заговорила. Её рот — тот самый, который я вырезал — открылся. Раздался голос, не похожий ни на один человеческий. Это был голос самой тыквы.
— Ты дал мне глаза, — сказала она. — Теперь я дам тебе увидеть то, что вижу я. Посмотри в меня. Посмотри в мои глаза.
Я не мог сопротивляться. Я наклонился. Ближе. Ещё ближе.
В её вырезанных глазах застыл ужас тех, кто не дожил до рассвета. Я видел женщину, которую закопали здесь, в гараже. Я видел её мужа, который убил её и детей. Я видел их лица, искажённые предсмертной агонией. Я видел всех, кто умирал в этом доме.
И тогда я понял. Тыква не просто помнит. Она коллекционирует. И теперь она хочет мою коллекцию.
Сбор урожая
Я отшатнулся. Но было поздно. Тыква не двигалась. Она просто смотрела. Но в её взгляде было что-то, что заставило меня снова подойти. Я поднял нож. Я не хотел этого делать. Но моя рука сама потянулась к тыкве.
— Нет! — закричал я.
Я попытался отбросить нож, но пальцы не слушались. Они сжали рукоять. И я медленно, очень медленно, начал вырезать новый рот на тыкве. Глубже. Шире. Я вырезал новый глаз. Третий. Четвёртый. Пятый.
Тыква смеялась. Каждый раз, когда нож входил в мякоть, она смеялась. И в этом смехе я слышал голоса всех, кто был до меня. Они смеялись вместе с ней. Они были рады.
Я вырезал столько глаз, что тыква стала похожа на решето. И тогда я увидел. Внутри, за всеми этими глазами, было что-то ещё. Оно смотрело на меня. Оно было голодным.
— Ты не одна из них, — прошептал я. — Ты — то, что их убило.
Тыква замолчала.
— Да, — сказала она. — Я — голод. Я живу в тыквах. Я жду, когда кто-то вырежет мне глаза, чтобы я могла видеть. И когда я вижу, я начинаю есть.
Она посмотрела на меня. И я почувствовал, как из моей груди что-то тянет. Больно. Медленно. Я чувствовал, как из меня вытекает страх, ужас, боль. Всё то, что я когда-либо чувствовал. Тыква пила это.
Я упал на колени. Нож выпал из рук. Я смотрел на тыкву. Она стала больше. Намного больше. Она заполнила весь стол. Она занимала всю кухню.
И тогда я увидел в её глазах своё отражение. Моё лицо было искажено криком. Я кричал. Но не издавал ни звука. Я уже не мог.
Тыква заговорила снова. Но теперь её голос был моим собственным.
— Теперь ты будешь помнить, — сказала она. — Ты будешь помнить всех, кто был до тебя. И всех, кто будет после. Ты будешь смотреть их глазами и кричать их криком. Ты будешь моей новой свечой.
Свет в окне
Прошло три дня. Гарри вернулся домой. Он был бледный, но живой. Он пришёл ко мне. Дверь была открыта.
На столе стояла тыква. Огромная, с множеством глаз. Внутри горела свеча. Она горела ярко, ровно, и не собиралась гаснуть.
Гарри посмотрел на неё и перекрестился.
— Я знал, — сказал он. — Я знал, что ты не послушаешь.
Он взял лопату и пошёл в гараж. Он закопал тыкву в лесу, далеко от города. Он вернулся и запер дом. Он повесил на дверь табличку «Продаётся».
Но каждую ночь, когда он смотрит в окно своего дома, он видит, как в окне моего дома горит свет. Оранжевый, мерцающий свет. И если он прислушивается, он слышит крик. Не мой. Крик тех, кто не дожил до рассвета. И мой собственный. Смешанный воедино.
Он знает, что тыква не была закопана. Она просто ждёт следующего, кто вырежет ей глаза.
А в лесу, среди старых дубов, лежит книга. Дневник. Она ждёт того, кто её откроет. И когда это произойдёт, тыква снова откроет глаза.
