Песок Внешнего Мира был всюду. Он забивался под изогнутые пластины наручей, скрипел на зубах, смешиваясь с металлическим привкусом крови, и тяжелым грузом оседал в складках пурпурного плаща. Милина стояла на вершине бархана, обозревая горизонт, искаженный маревом раскаленного воздуха. Ее желтые, кошачьи глаза, унаследованные от создательницы, хищно щурились, выхватывая малейшие признаки движения среди бескрайнего моря охры и ржавчины. Она не была здесь чужой, но никогда не чувствовала себя дома. Внешний Мир был ее тюрьмой, полигоном, полем битвы, но не убежищем.
Позади нее, подобно послушной гончей, замерла Таня. Эденийка, предавшая свой народ и свой мир ради любви, которую никто, кроме самой Милины, не мог понять. Их связь была странной, лишенной той холодной иерархии, что царила при дворе Шао Кана или в лагерях Китаны. Милина не требовала от Тани раболепия, лишь абсолютную, фанатичную верность. И Таня давала ее, не задумываясь о цене.
— Она не придет, — голос Тани был низким, с легкой хрипотцой, но в нем слышалось не сомнение, а скорее попытка уберечь госпожу от очередного разочарования. — Слухи о союзе Китаны с земными воинами подтверждаются. Она слишком занята восстановлением Эдении, чтобы вспоминать о тебе.
Милина даже не обернулась. Ее губы, которые могли бы быть красивыми, если бы не скрывали под собой ряды заостренных, игольчатых зубов таркатана, искривились в усмешке. Воспоминания о Китане всегда причиняли боль. Боль, смешанную с яростью и неутолимой жаждой. Когда-то она была создана по ее образу и подобию. Идеальный клон, призванный заменить строптивую принцессу и стать послушным оружием в руках императора Шао Кана. Но колдовство Шан Цзуна смешалось с кровью свирепых мутантов, и из инкубатора Ямы Плоти вышло нечто иное. Не идеальная копия, а уродливое, несовершенное отражение, одержимое памятью и чувствами, которые ей не принадлежали. Она ненавидела Китану за ее совершенство, за любовь народа, за ту легкость, с которой той досталась корона. Но еще больше Милина ненавидела саму себя за постыдное, детское желание быть признанной этой женщиной. Не как враг, а как сестра. Это желание было слабостью, и Милина безжалостно выкорчевывала его из своей души каждый раз, когда оно прорастало.
— Китана глупа, — наконец произнесла Милина, ее голос звенел, как клинок, извлекаемый из ножен. — Она думает, что дипломатия и союзы с землянами спасут ее трон. Она не понимает, что единственная валюта, которая имеет значение в наших мирах, — это сила. Сегодня она в безопасности. Но я терпелива. Я могу ждать.
Милина помнила свое первое поражение. Тот унизительный момент, когда Китана, верхом на колеснице, во время турнира пронзила ее саями. Это было не просто физической болью. Это было разрушением иллюзии. Она думала, что, будучи созданной для битвы, она непобедима. Оказалось, что оригинал по-прежнему превосходит дефектную копию. С тех пор прошло много лет. Турнир Смертельной Битвы, вторжение Шао Кана на Землю, предательство, союзы, смерти и воскрешения. Лицо Милины больше не было лицом Китаны. Болезнь, проклятие таркатанской крови, изуродовала ее рот, превратив в жуткую пасть, неспособную улыбаться без того, чтобы не вселять ужас. Но именно это уродство стало ее истинным лицом. Оно освободило ее. Ей больше не нужно было притворяться дочерью, которой Шао Кан мог бы гордиться. Она стала самой собой — чудовищем, рожденным для насилия, но с умом и амбициями, превосходящими амбиции любого таркатана.
Их путь лежал через Равнины Костей, и сейчас, в этом безжизненном месте, у подножия бархана послышался шум. Группа всадников на приземистых, покрытых чешуей ящерах, пронеслась по долине, поднимая клубы пыли. Это были не кочевники и не разведчики. Их доспехи, хоть и потертые, носили следы имперской чеканки — остатки разбитых армий Шао Кана, превратившиеся в мародеров. Они заметили двух одиноких путников и, почуяв легкую добычу, резко изменили направление, окружая бархан.
Таня мгновенно приняла боевую стойку, ее руки засветились оранжевым пламенем. Но Милина остановила ее едва заметным движением пальца. Она сделала шаг вперед, навстречу всадникам. Их главарь, громила с лицом, исполосованным ритуальными шрамами, осадил своего ящера в нескольких метрах от нее. Его маленькие глазки жадно ощупали фигуру в пурпурном, задержавшись на дорогой стали сай, заткнутых за пояс.
— Смотрите-ка, парни, — прохрипел он, обнажая гнилые зубы в ухмылке. — Заблудшая эденийская шлюха. Или, может, одна из тех актрисулек из борделей Зауна? Снимай побрякушки, и, может, мы…
Он не договорил. Милина не дала ему шанса. Она прыгнула. Не так, как прыгают обычные люди или даже эденийцы. Ее тело взвилось в воздух с грацией падающей звезды, противоестественной и пугающей. В воздухе она развернулась, и ее нога, обутая в жесткий сапог, врезалась в челюсть главаря с силой таранного коралла. Хруст кости был громким, почти музыкальным. Не успел он вылететь из седла, как она уже выхватила один сай. Приземлившись на спину ящера, Милина точным, почти хирургическим движением пронзила горло ближайшего всадника слева. Кровь, горячая и темная, брызнула на песок.
Таня не осталась в стороне. Огненный шар сорвался с ее ладони и угодил прямо в грудь третьего налетчика, превратив его крик в булькающий хрип. Но Милина уже не видела этого. Она была в трансе битвы, в том единственном состоянии, где чувствовала себя по-настоящему живой. Четвертый мародер попытался атаковать ее сзади, занеся тяжелый тесак. Милина, не оборачиваясь, сделала «колесо» назад, пропуская лезвие в миллиметре от своей талии, и вонзила второй сай ему в бедро. Мужчина взвыл, падая на колено, и тогда Милина, повинуясь инстинкту, которому не могла и не хотела сопротивляться, наклонилась.
Ее челюсти разошлись под невозможным углом, обнажая частокол зубов таркатана. Одним стремительным движением она впилась в незащищенную шею врага, разрывая плоть и мышцы. Кровь хлынула ей в рот, соленая, с металлическим привкусом магии, которая когда-то была использована для создания этих мутантов. Это было отвратительно и прекрасно одновременно. Это было напоминанием о том, кто она есть.
Бой закончился так же быстро, как и начался. Четыре тела усеивали песок вокруг. Последний, пятый всадник, попытался сбежать, но метательный сай, брошенный рукой Тани, догнал его, пробив затылок. Милина выпрямилась, вытирая подбородок тыльной стороной перчатки. Техника «Небесный Клинок», синтез акробатики Китаны и дикой мощи Бараки. Это была техника, которую она разработала сама, методом бесчисленных тренировок и кровавых схваток. Она не была дарована ей ни создателями, ни наставниками. Она была ее собственным творением, доказательством того, что дефектный эксперимент способен превзойти и оригинал, и замысел создателей.
— Жалкие шакалы, — сплюнула Таня, подходя ближе. Ее взгляд, полный обожания и легкого беспокойства, скользнул по лицу Милины. — Ты не ранена?
— Их жалкие клинки не способны причинить мне вред, — ответила Милина, хотя легкая пульсирующая боль в ребрах говорила об обратном. Один из ударов тесаком все же достиг цели, но броня выдержала основной урон. Она не любила показывать слабость. Даже перед Таней.
Они продолжили путь. Вскоре показалась цель их путешествия — Руины Шао Кана. Некогда величественная цитадель, высеченная в теле давно потухшего вулкана, ныне представляла собой груду оплавленного камня и покореженного металла. После гибели императора в битве с земными защитниками, замок был разорен, а его сокровища разграблены. Но Милина искала не золото. В самых глубоких, забытых подземельях крепости, по слухам, сохранились лаборатории Шан Цзуна, заваленные обломками порталов и осколками магической материи. Именно там, в архивах колдуна, могло скрываться знание, способное помочь ей в ее главной цели — исцелении.
Болезнь таркатана. Проклятие, текшее в ее венах. Она дала ей силу, выносливость и звериную ярость. Но она же отнимала у нее человечность. Не физически — на свою внешность Милине было плевать. Она чувствовала, как тьма медленно пожирает ее разум, как инстинкты берут верх над расчетом. Она видела Бараку, некогда грозного вождя мутантов, превратившегося в одержимое голодом животное. Такая судьба была для Милины неприемлема. Она не хотела быть просто чудовищем. Она хотела править. А правитель должен обладать ясным умом, а не только острыми зубами.
Проход в подземелье был завален огромной базальтовой глыбой. Таня предложила использовать взрывные заклинания, но Милина отрицательно покачала головой. Малейшее сотрясение могло обрушить оставшиеся своды. Вместо этого она использовала свои сай, как рычаги, просунув их в узкую трещину. Мышцы на ее руках вздулись от напряжения. С утробным рычанием она налегла, и многотонная глыба, скрежеща, медленно, неохотно сдвинулась с места, открывая темный зев тоннеля.
Из глубины пахнуло сыростью, плесенью и чем-то еще. Химическим, резким запахом, свойственным алхимическим лабораториям. Внутри царила абсолютная тьма. Таня создала на ладони небольшой огненный шар, освещая путь. Стены тоннеля были покрыты трещинами, с потолка свисали корни каких-то пустынных растений. Идя по коридору, Милина провела пальцами по шершавому камню. Она помнила эти стены. Помнила холод Ямы Плоти, помнила равнодушные лица колдунов, склонившихся над ее изувеченным, только формирующимся телом. Это было место ее рождения, не во плоти, но в сознании. Место, которое она ненавидела всей душой.
Они вошли в просторный зал. Магические лампы давно погасли, но света от пламени Тани было достаточно, чтобы разглядеть масштаб запустения. Перевернутые столы, осколки алхимической посуды, груды пожелтевших пергаментов. Вдоль стен стояли пустые резервуары из мутного стекла, в которых когда-то плавали незавершенные творения Шан Цзуна. Сейчас в них было лишь черное, маслянистое нечто на дне. Таня опустилась на колени, поднимая с пола один из свитков, но он рассыпался в пыль от малейшего прикосновения.
— Бесполезно, — прошептала она, но Милина уже не слушала.
Ее внимание привлекла массивная каменная дверь в дальнем конце зала, покрытая сложной вязью защитных рун. Дверь в личный архив чародея. Китана и ее союзники, очевидно, не нашли этот тайник, удовлетворившись разграблением тронного зала и сокровищницы. Милина подошла ближе, разглядывая символы. Это была древняя магия, основанная на жертвоприношении. Кровь — универсальный ключ во всех мирах. Не раздумывая, она полоснула острием сай по своей ладони и прижала кровоточащую рану к центральной руне. Камень завибрировал, руны на мгновение вспыхнули алым, и дверь с глухим стоном ушла в стену.
Внутри оказалось небольшое, идеально сохранившееся помещение. Здесь не было пыли, не было следов запустения. Консервирующие чары Шан Цзуна все еще действовали. На стеллажах из черного дерева в строгом порядке лежали свитки, защищенные магическими футлярами. На каменном пьедестале посреди комнаты покоилась толстая книга в переплете из человеческой кожи. Дневник колдуна. Рядом с книгой стоял небольшой хрустальный флакон, внутри которого переливалась перламутровая жидкость. Милина приблизилась, чувствуя, как бешено колотится ее сердце. Это было невероятно. Надежда, столь редкая в ее жизни, внезапно обрела физическую форму.
Она осторожно взяла дневник. Страницы, исписанные витиеватым, убористым почерком колдуна, раскрывали детали бесчисленных экспериментов. Шан Цзун подробно описывал процесс создания клонов, смешивания душ, пересадки сущностей. Милина жадно вчитывалась в строки, ее глаза быстро бегали по тексту. Она искала нечто конкретное. И нашла. Глава, озаглавленная «Стабилизация химерической крови». Речь шла о ней. О первой, несовершенной попытке объединить эденийскую генетику с кровью таркатана. Шан Цзун писал о побочных эффектах, о прогрессирующей мутации, о нестабильности психики. Он считал это неудачей, досадной помехой. Но в конце главы была сноска, сделанная второпях, словно мысль пришла к нему внезапно: «Возможна регрессия при полном замещении плазмы. Однако донор должен обладать чистотой не менее девяноста девяти целых девяти десятых процента. Парадокс: для исцеления клона требуется кровь оригинала. Потенциально — смертельный исход для донора. Практическое применение нецелесообразно».
Милина перечитала последнюю фразу несколько раз. «Требуется кровь оригинала. Смертельный исход для донора». Парадокс, который колдун счел бессмысленным, для нее был откровением. Вот почему ее недуг прогрессировал. Вот почему все другие средства были бесполезны. Ей нужна была не просто магия, не просто зелье. Ей нужна была Китана. Живая или мертвая. Ее кровь была ключом к исцелению. Ироничный и жестокий поворот судьбы. Та, кого она ненавидела больше всего, была ее единственным спасением. Спасением, которое убьет саму Китану.
Она захлопнула книгу, и в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением пламени в руке Тани. Милина обернулась к своей спутнице. Ее уродливое лицо с пастью, полной зубов, было бесстрастно. Только глаза, эти желтые кошачьи глаза, горели дьявольским огнем. Таня поняла все без слов. Она видела путь, который только что проделала мысль ее госпожи.
— Значит, война? — спокойно спросила Таня, и в ее голосе не было ни тени сомнения. Для нее это был уже решенный вопрос.
— Больше, чем война, — голос Милины был тих, но в нем звенела сталь. — Конец. Китана думает, что худшее позади, что она может строить свой драгоценный мир на костях Империи. Она ошибается. Раньше у меня были причины сражаться с ней. Ненависть, зависть, амбиции. Теперь у меня есть цель. Я не позволю болезни превратить меня в зверя. Я буду контролировать свою судьбу, даже если для этого мне придется вырвать сердце моей «сестры».
Она взяла в руки хрустальный флакон. Это было не лекарство. Это был образец. Формула, которую Шан Цзун, вероятно, создал, но так и не применил. Изучив ее, Милина сможет подготовить ритуал. Ее путь лежал в Эдению. Но не с войском. Войско у нее было — остатки армий Шао Кана, кланы таркатанов, изгои и наемники. Но она не поведет их в лобовую атаку. Китана, наученная горьким опытом, будет ждать вторжения. Милина же нанесет удар иначе. Тонко, хитро. Она воспользуется секретами старого колдуна, чтобы проникнуть в самое сердце Эдении и нанести один-единственный, смертельный удар. Эта мысль принесла ей почти физическое удовлетворение.
Она спрятала флакон и дневник в поясную сумку. Затем направилась к выходу из архива. Ее шаги были легкими и уверенными. Бремя неопределенности, давившее на нее долгие месяцы, исчезло. У нее появился план. Жестокий, кровавый план, достойный истинной дочери Шао Кана, которой она так и не стала. Она была Милиной. Не просто клоном, не просто таркатаном. Она была хищником, который наконец-то нашел тропу к своей главной добыче.
Выйдя из руин, они снова оказались под палящим солнцем Внешнего Мира. Милина подняла взгляд к небу, где далеко-далеко, за гранью миров, сияла Эдения. Голубая жемчужина, мир вечной красоты, доставшийся Китане по праву рождения. Мир, который Милина однажды уже пыталась захватить и которым правила недолгое, пьянящее мгновение. Скоро она вернется. Но на этот раз ее целью будет не трон. Ее целью будет жизнь Китаны. Она представляла выражение ужаса и непонимания в глазах принцессы, когда та поймет, что эта битва не за корону. Это битва за выживание, в которой право на существование есть только у одной из них.
Слухи о поражении Милины, о ее изгнании, о ее превращении в монстра, распространившиеся после падения империи, теперь играли ей на руку. Враги недооценивали ее. Они считали ее сломленной, безумной, умирающей. Это было их фатальной ошибкой. В тишине своего убежища, в агонии и ненависти, Милина переродилась. Она приняла свою сущность полностью, без остатка. Она больше не стыдилась своей пасти, полной зубов, ибо теперь каждый, кто увидит ее, должен знать: этот оскал — последнее, что он увидит в своей жизни.
Таня, храня молчание, следовала за ней. В их отношениях не было места нежным словам или обещаниям. Была лишь абсолютная, безжалостная целеустремленность. В этом суровом мире, где предательство было нормой, их связь была единственной константой. И когда Милина отвоюет свое место под солнцем — не важно, в этом мире или в любом другом — Таня будет рядом с ней. Потому что Милина дала ей то, чего не мог дать никто другой: цель.
Их фигуры, две темные точки на фоне бескрайних песков, медленно исчезали за горизонтом. Ветер заметал следы их сапог, стирая последние доказательства их присутствия. Милина уходила в тень, чтобы подготовить свой последний, решающий бой. На ее поясе, в потайной сумке, лежала книга из человеческой кожи, которая сулила ей исцеление ценой убийства. Она, всегда бывшая жертвой чужих интриг, наконец стала архитектором своей судьбы. И архитектура эта была замешана на крови, предательстве и непреклонной воле. Воле, способной изменить судьбы миров.
