Конец пути
Тишина была обманчивой. В заброшенном ангаре где-то за чертой Нью-Йорка пахло ржавчиной и старым машинным маслом, а единственный источник света — тусклая лампа под потолком — отбрасывал длинные дрожащие тени на бетонный пол. Бутчер стоял, привалившись плечом к холодной металлической балке, и смотрел на него. Хоумлендер сидел на перевернутом ящике посреди этого запустения, и это было самое странное зрелище, которое Бутчер видел за последние годы.
Золотой мальчик Америки. Живой бог в красно-синем трико. Символ надежды для миллионов. Сейчас он выглядел как сломанная игрушка. Плащ, грязный и местами порванный, свисал с плеч, словно тряпка, которую забыли на чердаке. Волосы, обычно уложенные волосок к волоску, торчали в разные стороны слипшимися прядями. Но самое страшное было в глазах — та самая голубизна, которой восхищались на постерах, теперь напоминала выцветшую акварель на старой бумаге. Ни угрозы, ни безумия. Просто пустота.
Бутчер достал из кармана потрепанной кожаной куртки пачку сигарет, вытряхнул одну и закурил. Дым поплыл в холодном воздухе, смешиваясь с запахом металла. Он не предлагал Хоумлендеру закурить. Во-первых, сомневался, что это чудовище вообще знает, что такое никотин. Во-вторых, ему было плевать. Почти.
— Знаешь, — голос Бутчера прозвучал хрипло, эхом отразившись от гофрированных стен ангара, — я ведь представлял этот момент тысячи раз. Думал, что почувствую. Удовлетворение. Триумф. Может, даже радость, мать её.
Он глубоко затянулся, и кончик сигареты заалел в полумраке.
— А сейчас смотрю на тебя — и ничего. Пустота. Как в жестянке из-под пива, которую ветер по асфальту гоняет.
Хоумлендер медленно поднял голову. Это простое движение далось ему с видимым усилием, словно шея заржавела. Он посмотрел на Бутчера, но его взгляд был странно расфокусирован — будто он смотрел сквозь собеседника, в какую-то точку за его спиной, в прошлое, которое уже не изменить.
— Я любил её, — прошептал он.
Эти три слова повисли в воздухе, неожиданные и неуместные, как детский рисунок на стене морга. Бутчер закашлялся — то ли от дыма, то ли от абсурдности услышанного.
— Что ты сказал? — он оттолкнулся от балки и сделал шаг вперед. — Ты? Любил? Ты, блядь, вообще понимаешь значение этого слова?
Хоумлендер не дрогнул. Он продолжал смотреть в пустоту, и его губы едва шевелились, когда он заговорил снова:
— Безусловно любила. Когда я был в этом, — он провел ладонью по воздуху, словно обводя невидимый контур, — «заботливом учреждении». Доктора, иглы, холодные стены. Белые халаты, которые никогда не улыбались. Но она… Она была настоящей. Её тепло… Оно было другим. Не как лампы, под которыми меня держали для опытов. Настоящее тепло. Человеческое.
Бутчер замер. Сигарета догорала между пальцев, но он не замечал этого. Ребекка. Его Бекка. Он столько лет ненавидел Хоумлендера за то, что тот сделал с ней, убеждая себя в том, что это было насилие, акт доминирования, извращенная игра всемогущего существа. Но сейчас…
— Ты хочешь сказать, что она… — Бутчер запнулся, слова застряли в горле, острые, как осколки стекла. — Что она была с тобой добровольно?
Он задал этот вопрос и тут же пожалел. Потому что ответ мог разрушить последнюю опору, на которой держалась его война. Его священная месть. Вся его жизнь после исчезновения Бекки.
Хоумлендер наконец сфокусировал взгляд, и Бутчер увидел в его глазах нечто, чего никогда раньше не замечал. Не триумф и не насмешку, как можно было ожидать. А странную, почти человеческую тоску, смешанную с болью, которая была ему, кажется, внове.
— Она была единственным человеком в моей жизни, который не хотел от меня ничего, кроме меня самого. Ни суперсилы, ни славы, ни защиты. Просто меня. Джона.
— Джона, — эхом повторил Бутчер, и это имя резануло слух. Имя, данное ребенку в лаборатории, прежде чем он стал продуктом, а потом иконой. Он никогда не думал о Хоумлендере как о Джоне. Никогда не хотел думать. Чудовищу не нужно имя, чудовищу нужен кол в сердце. Но теперь этот Джон сидел перед ним, и Бутчер, к собственному ужасу, начал слушать.
— Она приходила ко мне по ночам, — продолжал Хоумлендер, и его голос становился ровнее, словно воспоминания придавали ему сил. — Когда они заканчивали свои тесты и оставляли меня в холодной комнате. Знаешь, что такое одиночество, Бутчер? Настоящее? Когда ты ребенок, вокруг люди, но никто не смотрит на тебя, как на человека. Ты — объект. Актив. Оружие. А она смотрела иначе.
Он замолчал, провел ладонью по лицу, и этот жест был настолько обыденным, человеческим, что у Бутчера свело челюсть. Он представил маленького мальчика с нечеловеческими способностями, запертого в стерильной клетке корпоративных интересов, и женщину, которая просто сидела с ним рядом.
— Она рассказывала мне сказки, — тихий смешок сорвался с губ Хоумлендера, больше похожий на всхлип. — Глупые, детские сказки про принцев и драконов. Я впервые услышал о мире, где добро побеждает зло, именно от неё. Не из учебных фильмов Vought. Не из протоколов. От неё.
Бутчер швырнул окурок на бетонный пол и раздавил его каблуком с такой яростью, будто это была голова его врага. Потому что он слушал — и что-то внутри него предательски откликалось. Он вспоминал Бекку, свою Бекку, её мягкий голос, то, как она читала сказки их нерожденному ребенку, положив ладонь на ещё плоский живот. Он думал, что знает всё о своей жене. Но выходило, что была целая глава её жизни, о которой он не имел ни малейшего понятия.
Когда именно она начала работать в Vought? Почему скрывала это? И что на самом деле произошло в те последние месяцы её исчезновения? Вопросы, которые он годами заталкивал поглубже, теперь всплывали на поверхность, словно утопленники.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — голос Бутчера прозвучал резче, чем он хотел бы. — Рассчитываешь на жалость? Думаешь, я прощу тебя за то, что ты с ней сделал?
Хоумлендер медленно встал. Его рост, подавляющий и пугающий, сейчас не ощущался угрозой. В тусклом свете он выглядел как сломленная статуя античного бога, забытая в руинах храма.
— Я не сделал ей ничего, — его голос сорвался на крик, такой неожиданный, что Бутчер инстинктивно отступил на шаг. — Ровно то же, что и ты, Бутчер. Я любил её. А она любила меня. Не такого, — он указал на себя, на костюм, на плащ, — а того, кем я был глубоко внутри. Того мальчика, которому никто никогда не спел колыбельную.
— Ты лжешь! — Бутчер рванулся вперед, схватил Хоумлендера за грудки — чисто рефлекторное движение, потому что прекрасно понимал, что не сможет причинить ему вреда. Но супергерой не оттолкнул его. Даже не попытался. Просто стоял и смотрел сверху вниз, и в его глазах читалось странное сочувствие, от которого Бутчеру хотелось выть.
— Я никогда не вру, — спокойно ответил Хоумлендер. — Зачем мне? У меня есть всё: сила, власть, мир у моих ног. Единственное, чего у меня нет — это её. И никогда больше не будет.
Он мягко, почти нежно отцепил пальцы Бутчера от своего костюма, и от этого спокойного жеста Бутчер почувствовал себя беспомощным щенком.
— Она пришла ко мне, — продолжил Хоумлендер, снова опускаясь на ящик, словно ноги отказывались его держать, — когда Vought решили, что я должен иметь потомство. «Продолжение линии», как они это называли. Идеальный образец. Они выбрали её. Но я не знал об этом тогда. Я просто знал, что она добра ко мне. Она рассказывала мне о звёздах, о море, о том, как пахнет свежескошенная трава. Я никогда не чувствовал этого запаха. Меня не выпускали наружу.
Бутчер слушал. Он сел прямо на холодный бетон, прислонившись спиной к всё той же металлической балке, и слушал. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Его собственный мир, выстроенный на ненависти и мести, начинал трещать по швам.
— Она говорила со мной, как с равным. Не боялась. Не просила автографов. Просто говорила. И однажды, когда очередной тест прошел особенно плохо, и я был зол на весь мир, она просто обняла меня. Никто никогда не обнимал меня до этого, Бутчер. Никто.
Он замолчал и закрыл глаза, и Бутчер, к собственному ужасу, понял, что верит ему. Потому что невозможно подделать эту дрожь в голосе. Эту боль в каждом слове. Даже такому актеру, как Хоумлендер. Даже продукту многолетней медиадрессуры. Эта боль была настоящей.
— А потом был ребенок, — Бутчер выдавил эти слова сквозь зубы. — Наш ребенок. Мой и Бекки.
Хоумлендер открыл глаза. В них стояли слезы. Самые настоящие, не театральные слезы, которые крупным планом пускают на пресс-конференциях. Просто соленая вода, текущая по щекам самого могущественного существа на планете.
— Я знаю, — прошептал он. — И я хотел быть частью этой семьи. Понимаешь? Я думал, что наконец-то у меня будет семья. Не как в рекламных роликах Vought. Настоящая. Где меня любят не за то, что я могу летать или стрелять лазерами. А за то, что я — это я. Но они забрали её. Они забрали их обоих.
— Vought, — это был не вопрос. Утверждение.
— Они сказали, что она умерла при родах. Что ребенок не выжил. Стандартный протокол по устранению эмоциональной привязанности. Они думали, так я стану сильнее, — он горько усмехнулся. — Они ошиблись. Я стал опаснее.
Бутчер поднялся с пола. Медленно, словно через силу. Подошел к Хоумлендеру и встал напротив. Два человека, потерявшие одну женщину. Два мира, разрушенных одной трагедией.
— Всё это время я думал, что ты насиловал и убил её, — его голос звучал глухо, будто издалека. — Я жил ради того, чтобы уничтожить тебя. Каждый день. Каждую минуту. Я предавал друзей, рисковал жизнью, жертвовал всем, что имел. Ради мести.
Хоумлендер смотрел на него снизу вверх.
— Месть — это то, чем я занимаюсь последние двадцать лет, Бутчер. Я уничтожал Vought по кусочку, методично, незаметно. Саботировал их проекты, сливал информацию их врагам, создавал кризисы, которые они не могли контролировать. Всё, что они строили, я разрушал. Медленно. Чтобы они чувствовали. Чтобы им было так же больно, как мне.
— Но ты был их лицом! Их главным активом!
— Я был их рабом! — взревел Хоумлендер, и эхо заметалось под сводами ангара. — Я был мальчиком в клетке, которому они сказали, что он — бог. И я поверил. А потом я понял, что даже бог может быть одинок. Даже бог может любить. И когда у бога отнимают любовь, он становится дьяволом.
Тишина. Только лампа под потолком едва слышно гудит, и ветер завывает снаружи.
— Ты знал? — спросил Бутчер после долгой паузы. — Что я жив. Что я ищу тебя.
— Конечно, знал. Я знаю всё, что происходит в моём мире. Каждую твою попытку. Каждый твой план. Я мог бы убить тебя в любой момент, Бутчер. Но я этого не делал. И знаешь почему?
Бутчер отрицательно покачал головой. Слова кончились. Он чувствовал себя выпотрошенным, пустым, словно из него вынули все внутренности и оставили одну оболочку.
— Потому что ты был единственным человеком на земле, который понимал мою боль. Ты ненавидел меня так же сильно, как я ненавидел тех, кто создал меня. Наша боль была общей. И я не мог отнять её у тебя. Потому что, отняв, я бы украл твою жизнь. А ты — единственный живой памятник Ребекке. Единственное напоминание о том, что она была.
Бутчер закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали картины: Бекка на пляже, ветер развевает её волосы. Бекка держит его за руку в больнице, когда ему накладывали швы после драки. Бекка улыбается, и её улыбка освещает всё вокруг. И маленький мальчик в лабораторном халате. Одинокий. Испуганный. Которого она просто обняла. Просто проявила человеческое тепло. И заплатила за это жизнью.
— Что теперь? — спросил Бутчер, открывая глаза.
Хоумлендер встал. Теперь он стоял в полный рост, но не было в его позе привычного превосходства. Скорее, усталость. Бесконечная, вселенская усталость.
— Теперь мы делаем то, что должны, — тихо произнес он. — Vought всё ещё существует. Они прячутся, перегруппировываются, ждут момента. Но у них больше нет главного актива. Я свободен. И я хочу, чтобы они ответили за всё. За Ребекку. За меня. За сотни других жизней, которые они сломали в своих лабораториях.
Бутчер усмехнулся — горько, криво, но практически искренне.
— Ты предлагаешь мне союз? После всего, что было?
— Я предлагаю тебе правду, — Хоумлендер впервые за весь разговор посмотрел Бутчеру прямо в глаза, и в этом взгляде было столько всего намешано, что разобрать по отдельности было невозможно. — И выбор. Ты можешь продолжать ненавидеть меня. У тебя есть на это полное право. Я не оправдываюсь и не прошу прощения. Я не умею. Меня не научили. Но я предлагаю тебе шанс закончить ту войну, которую мы оба ведем. Войну, в которой мы оба были пешками.
— Пешками? — Бутчер хрипло рассмеялся. — Я-то думал, ты у нас ферзь. Всемогущий супер, который может ставить условия богам и людям.
— Я — оружие, Бутчер, — ответил Хоумлендер спокойно. — Я самое совершенное оружие из когда-либо созданных. Но оружие не выбирает, куда стрелять. Оно выполняет приказы. Или ломается. Я сломался в тот день, когда мне сказали, что она умерла. И с тех пор сражаюсь сам. Но одному воевать тяжело. Даже богу.
Бутчер отошел на несколько шагов, потом резко развернулся. Его собственная жизнь пронеслась перед глазами: бессонные ночи, планирование мести, друзья, которых он подставил, жена, которую он потерял. Всё зря? Нет, не зря. Всё привело его сюда. К этому моменту. К этому выбору.
— Если я соглашусь, — медленно произнес он, взвешивая каждое слово, — это не значит, что я тебя простил.
— Я и не жду прощения, — эхом отозвался Хоумлендер. — Прощение — это то, что люди дают друг другу. А я… Я ещё не совсем человек, Бутчер. Я только учусь.
Что-то в этой фразе, в этой сломленной интонации, в этом искреннем признании собственной неполноценности, задело Бутчера глубже, чем все предыдущие слова. Потому что он сам, если честно, тоже разучился быть человеком за эти годы. Тоже превратился в оружие. В инструмент мести. В пустую оболочку, которая функционирует на ненависти.
— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, мы объединяемся. Что дальше?
Хоумлендер поднял руку. С кончиков его пальцев сорвались едва заметные лучи света — не лазеры, нет, скорее, мягкое свечение.
— У меня есть информация на каждого члена совета директоров. На каждую лабораторию, каждый скрытый объект. Я знаю, где они прячут свои секреты. Я знаю, как их уничтожить. Но мне нужны люди, Бутчер. Мне нужна команда. Твоя команда. Те, кто умеет работать в тени.
— Они тебя ненавидят, — усмехнулся Бутчер. — Особенно одна мелкая сучка со способностью взрывать головы. Она тебе башку оторвет при первой возможности.
— Пусть попробует, — уголки губ Хоумлендера дрогнули в слабом подобии улыбки. — Но перед этим пусть выслушает. Как ты меня сейчас выслушал. Может быть, не все захотят меня убить.
Бутчер снова достал сигареты. Закурил. Пальцы всё ещё дрожали, но уже меньше. В голове роились мысли: а что, если правда? Что, если все эти годы он воевал не с тем врагом? Или не только с тем? Vought — вот настоящее зло. Безликая корпорация, которая создает людей-оружие, ломает судьбы, убивает неугодных. Хоумлендер — продукт. Бракованный, опасный, но продукт. А продукты можно перепрограммировать. Или уничтожить. Или… использовать.
— Я поговорю с командой, — сказал Бутчер, выпуская дым. — Но ничего не обещаю. Если кто-то из них решит, что ты должен сдохнуть, я мешать не буду.
— Этого я и не прошу, — кивнул Хоумлендер. — Я прошу только шанса. Такого же шанса, какой когда-то дала мне Ребекка. Шанса быть не тем, кем меня сделали. А тем, кем я мог бы стать.
Он протянул руку. Обычный человеческий жест. Рукопожатие. Бутчер смотрел на эту руку — ту самую, которая могла пробить стальной лист, разорвать человека пополам, метать смертоносные лучи. И которая сейчас просто ждала ответного жеста.
Бутчер затянулся последний раз, отбросил сигарету и пожал протянутую ладонь. Рукопожатие вышло крепким, почти до хруста костей — но он выдержал, не отвел взгляда.
— Если ты меня обманешь, — прошептал он, глядя в голубые глаза, — я найду способ тебя убить. Даже если для этого мне придется продать душу.
— Я знаю, — ответил Хоумлендер, и его ладонь чуть дрогнула в рукопожатии. — Именно поэтому я тебя и не обману. Ты — мой предохранитель, Бутчер. Единственный человек, который не боится меня настолько, что готов рискнуть всем. Мне это нужно. Мне нужен кто-то, кто сможет меня остановить, если я снова потеряю себя.
Он отпустил руку и отступил на шаг. Его лицо на мгновение осветилось внутренним светом — не лазерами, нет, просто человеческим, почти детским выражением надежды, которое было совершенно чуждо его обычному образу.
— Спасибо, — сказал он. И это короткое слово прозвучало так, будто он произносил его впервые в жизни.
Бутчер ничего не ответил. Он повернулся и пошел к выходу из ангара, оставляя за спиной самого опасного человека на планете, который только что стал его неожиданным союзником. В проеме двери мелькнул серый свет пасмурного утра — они проговорили всю ночь, а казалось, прошла вечность.
Уже у самого выхода Бутчер остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Завтра. В полночь. Склад №7 в порту. Придешь один. Без плаща. Без костюма. Просто человек.
— Я постараюсь, — донеслось из темноты. — Хотя быть просто человеком — это самое сложное, чему мне приходится учиться.
Бутчер вышел наружу и глубоко вдохнул холодный воздух. Где-то там, за горизонтом, прятались башни Vought, напичканные секретами и охраной. А здесь, в заброшенном ангаре, остался тот, кого он считал своим главным врагом. И теперь весь мир перевернулся с ног на голову, потому что враг оказался такой же жертвой.
