Тридцать первого октября воздух над хутором Долгий Лог перестал двигаться еще в полдень.
Небо над раскисшими пашнями и черной полосой торфяника на востоке набрякло тяжелой, сизо-оловянной хмарью, какая бывает только перед самым ледоставом. Но снега не было. Вместо него над землей висела ледяная водяная пыль, пахнущая прелой кукурузной ботвой, ржавым железом, кислым силосом и старой болотной тиной.
Артем стоял у распахнутых ворот кирпичного амбара, вытирая промасленной ветошью руки, и смотрел, как старый батрак Макар лихорадочно привязывает бечевкой свой потертый брезентовый мешок к багажнику дорожного велосипеда. Руки у шестидесятилетнего старика ходили ходуном так, что узел никак не желал затягиваться.
— Да куда ты на ночь глядя по такой колее поедешь, дед Макар? — нахмурился Артем, кивая на раскисшую глиняную грунтовку, которая уходила через поле к лесу. До ближайшего жилого села, Сосновки, было двенадцать верст по сплошным колдобинам. — Сейчас четыре часа, через час совсем стемнеет, а у тебя задняя покрышка лысая и фонаря нет. Переночуешь в летней кухне, печку затопим, а завтра утром я тебя на пикапе до самого дома доброшу вместе с расчетом.
Макар даже головы не поднял. Он только сильнее дернул бечевку, оборвав свободный конец, и судорожно перекрестился мелким, торопливым крестом, косясь воспаленными глазами в сторону дальней межи, где за водоотводной канавой чернела неубранная полоса старого поля.
— Не проси, Артем Павлович, и золотом не заманивай, — глухо, сквозь редкие желтые зубы пробормотал старик. — Я твоему покойному дядьке Захару пятнадцать годов верой и правдой отслужил, скотину обихаживал, трактор латал, но уговор у нас с ним был железный: тридцать первого октября, как тени от силосной башни до колодца дотянутся, ноги моей на хуторе нет. И вам с женой молодой тут оставаться не след. Бросай ключи в бардачок да уезжайте в город, пока колея совсем не встала.
— Мы не можем уехать сегодня, — терпеливо вздохнул Артем, хотя внутри у него шевельнулось неприятное, липкое раздражение. — Завтра в девять утра из района приедет скотовозка забирать овец и кобылу, покупатель уже задаток внес. Если я сейчас брошу скотину одну на хуторе, кто ее утром грузить будет?
Макар наконец справился с узлом, схватился за стертые резиновые ручки руля и впервые посмотрел Артему прямо в лицо. Зрачки у старика были узкими, как у затравленного зайца.
— Коли остаетесь — дело ваше хозяйское, — сипло выдохнул он. — Только помни, что Захар в амбарной книге на последней странице накарябал. Он хоть и угрюмый был старик, и с нечистым, прости господи, за свой богатый урожай в голодный год рядился, да порядок блюл строго. Полосу за канавой ты сегодня косилкой не трогал?
— Не трогал, — ответил Артем. — Там солончак и грязь по колено, я туда комбайн даже загонять не стал.
— И слава те господи, что не стал! — горячо зашептал Макар, пятясь с велосипедом к воротам. — То не твоя кукуруза, то Полевая Доля. До заката полчаса осталось. Загони овец в каменный хлев, запри оба засова изнутри через крытый двор, а по всем порогам — и у хлева, и у сеней, и у крыльца — насыпь негашеной извести пополам с печной золой, в два пальца толщиной, чтобы без разрыва полоса легла. Ветряк старый у колодца видишь? Коли ночью услышишь, что колесо его крутится и железные лопасти скрипят, а ветра на дворе нет — туши в доме все огни до последней спички. И самое главное, Павлович: когда они с межи во двор придут соль да сало с чурбака брать — в окна поверх нижней занавески не гляди. А ежели нечаянно глянешь — не вздумай их пересчитывать. Ни вслух, ни про себя в уме не считай! Сосчитаешь — в ихний ряд последним встанешь!
Не дожидаясь ответа, Макар с неожиданным для своих лет проворством вытолкнул велосипед за калитку, вскочил в седло и, виляя по скользкой жиже, яростно закрутил педалями вниз по склону, быстро растворяясь в густой сизой мгле.
Артем постоял минуту у открытых ворот, слушая, как шуршит в траве остывающий ветер, а затем перевел взгляд туда, куда так боялся смотреть старый работник.
Ферма дяди Захара стояла в низине, окруженная с трех сторон стогектарным полем, а с четвертой — черным, бездонным торфяным болотом, заросшим кривой карликовой березой и багульником. Почвы в здешнем районе были бедными, суглинистыми: у всех соседних фермеров кукуруза и подсолнечник вырастали чахлыми, по пояс человеку, и засыхали на корню еще в августе. И только у нелюдимого Захара Круглова каждый год, в любую засуху и в любые дожди, стебли стояли трехметровой стеной, початки наливались тяжелым янтарным зерном в два кулака, а овцы давали такой густой, жирный приплод, что районные зоотехники только руками разводили.
Дядя Захар умер в конце сентября — внезапно, прямо в кабине своего старого трактора, остановившегося у края осушительной канавы. Детей у него не было, и хутор со всей техникой и скотом отошел единственному племяннику.
Артем с женой Алиной приехали сюда три дня назад, чтобы распродать хозяйство, вывезти ценный инструмент и заколотить усадьбу до весны. За эти три дня они убрали с помощью наемной бригады почти все поле, кроме одной странной, узкой полосы вдоль самой границы с торфяником.
Там, за глубокой канавой, полной черной ржавой воды, нетронутой стеной стояли двенадцать рядов перезрелой, высохшей до костяного звона кукурузы и гигантских черных подсолнухов, чьи тяжелые, величиной с медный таз шляпки низко склонились к земле, словно головы повешенных.
И прямо вдоль этой мертвой растительной стены, на расстоянии пятидесяти шагов друг от друга, в гнилую торфяную землю были вкопаны семь высоких крестовин из почерневшей осины, на которых висели пугала.
Артем еще в первый день хотел подъехать на пикапе и выдернуть эти уродливые сооружения тросом, настолько жуткое, отталкивающее впечатление они производили, но тогда Макар буквально лег грудью перед капотом машины, умоляя не трогать «межевых дедов».
Это не были обычные огородные чучела в соломенных шляпах. Каждое из семи пугал было одето в длинный, до самой земли, пропитанный черным дегтем и бараньим салом тулуп или брезентовый плащ, перетянутый по поясу ржавой колючей проволокой. Из рукавов торчали пучки сухого чернобыльника и свиных костей, а вместо голов на осиновые колья были насажены сплетенные из ивовых прутьев и обтянутые промасленной мешковиной шары, туго набитые конским волосом и кукурузными рыльцами. На месте лиц кто-то выжег каленым железом кривые вертикальные щели ртов и пустые круглые дыры глазниц, смотревших строго в сторону жилого дома.
— Артем? — раздался за спиной тихий, встревоженный голос.
На крыльце большого бревенчатого дома, кутаясь в дутую куртку поверх теплого свитера, стояла Алина. В одной руке она держала кружку с остывшим чаем, а другой придерживала за толстый кожаный ошейник Бурана — огромного, семидесятикилограммового пегого алабая с рваным ухом, который достался им в наследство вместе с домом.
Пес, который обычно не боялся ни волков, ни чужих людей и грозно бросался на любую тень за забором, сейчас вел себя крайне странно: он низко приседал на задние лапы, поджав хвост под самое брюхо, мелко, противно дрожал всем своим могучим телом и не сводил расширенных, полных животной тоски глаз с дальнего края поля, издавая из глубины груди тонкий, скулящий свист.
— Почему Макар уехал? — спросила Алина, подходя ближе, а пес тут же рванулся назад, пытаясь затащить ее обратно в сени. — И что происходит с Бураном? Я пыталась вывести его во двор погулять, а он упирается всеми четырьмя лапами в порог, скулит и лезет под лавку в коридоре, как слепой щенок!
Артем посмотрел на низкое свинцовое небо, которое за последние десять минут потемнело еще сильнее, на неподвижные железные лопасти старого водяного ветряка над колодцем и вдруг почувствовал, как по его собственной спине под фланелевой рубашкой пробежал неприятный холодок.
— Пойдем в амбар, Алин, — негромко сказал он, беря со верстака тяжелый молоток и связку ключей. — Поможешь мне загнать овец во внутренний двор и насыпать известь. Кажется, сегодня ночью у нас тут будет очень плохая погода.
Старая усадьба дяди Захара была построена по старинному северному образцу — «кошелем», когда жилой пятистенок, широкие сени, дровяник, мастерская и огромный двухъярусный каменный скотный двор с сеновалом наверху соединялись под одной общей крышей длинным крытым переходом. Зимой хозяин мог неделями не выходить на улицу, управляясь со скотиной и припасами внутри единого деревянно-каменного лабиринта.
Но когда Артем и Алина загнали сбившихся в плотную, испуганно блеющую кучу овец и старую гнедую кобылу Зорьку в кирпичный хлев и задвинули тяжелые дубовые засовы, они впервые обратили внимание на то, на что при дневном свете смотрели сквозь пальцы.
Все засовы, кованые крючья и железные полосы на дверях и ставнях в этом доме были устроены с избыточной, почти крепостной прочностью. Внутри каждого дверного косяка, прямо в пазах дерева, куда входил железный брус засова, были вбиты старые медные пятаки и засунуты пучки сухой чертополоховой колючки. А на внутренней стороне тяжелой двери кормового чулана, прямо напротив входа в жилые сени, висела на гвозде та самая амбарная книга в черном дерматиновом переплете, о которой говорил Макар.
Артем снял книгу с гвоздя и раскрыл на последней странице, исписанной крупным, угловатым почерком дяди Захара при помощи толстого синего химического карандаша.
«Памятка на 31 октября (Канун Зазимья), — гласила запись. — Чтить без рассуждений, коли жить охота. Земля здешняя взята у Хозяина Лога в долг в тысяча девятьсот сорок седьмом году. Пока двенадцать рядов у канавы стоят нежатыми, а семь сторожей на крестах стерегут межу — падежа не будет и колос даст сам-десять. Но в последнюю ночь октября сторожа сходят с кольев, чтобы обойти двор и проверить счет.
До пяти вечера:
1. На колодезный сруб положить три пустых новых мешка из-под зерна, горсть крупной соли и миску топленого нутряного сала — теплого, чтобы пар шел.
2. Все пороги, окна с улицы и люк в подпол обсыпать негашеной известью с печной золой без единого разрыва.
3. Скотину запереть в каменном хлеву. Ежели ночью в хлеву поднимется рев и стук копыт — дверь из сеней не отпирать и с фонарем туда не ходить: то не волки, то сторожа подать со скота меряют. Кто войдет — того вместо овцы взвесят.
4. Зеркала в горнице закрыть деревянными задвижками. В окна после первого скрипа ветряка не глядеть.
5. Коли станут стучать в ставни или звать со двора человечьим голосом — молчать. И Боже упаси считать их по головам или по шагам. Их должно быть семь. Ежели насчитаешь восемь — восьмым к утру на осиновый кол в болото сам пойдешь».
Алина дочитала страницу через плечо мужа, и ее пальцы вцепились в его рукав.
— Артем… Ты положил мешки и сало на колодец? — шепотом спросила она.
Артем нахмурился, вспоминая сегодняшний день:
— Там утром на колодезном срубе действительно лежали три каких-то старых мешка, которые Макар вчера из чулана вынес, и глиняная плошка стояла. Но я подумал, что это мусор, когда мы крышку колодца чистили, и… я сбросил эти мешки в кузов пикапа, под брезент, а плошку выкинул в бурьян за баней!
Лицо Алины мгновенно побелело:
— Сходи вытащи их обратно! Прямо сейчас, пока еще совсем не стемнело! На плите в кастрюле остался бульон и бараний жир после обеда, я сейчас разогрею и вынесу!
Артем хотел было усмехнуться и сказать, что всё это — старческий бред суеверного деда и деревенские страшилки, но тут снизу, от входной двери сеней, снова раздался глухой, захлебывающийся вой Бурана. Огромный пес забился под широкую дубовую лавку в прихожей так глубоко, что ободрал себе спину о гвозди, и закрыл морду обеими передними лапами.
А снаружи, со стороны погрузившегося в синие сумерки двора, в абсолютной, мертвой, безветренной тишине вдруг раздался протяжный, ржавый, леденящий душу звук:
Скри-и-ип… лязг.
Скри-и-ип… лязг.
Артем шагнул к маленькому смотровому окошку в сенях, где он только что закончил сыпать белую полосу едкой извести по подоконнику, и осторожно выглянул наружу.
На улице не шевелилась ни одна травинка. Сухие листья на старой березе у ворот висели мертвыми жестяными тряпочками, а дым из трубы летней кухни, которую утром топил Макар, опускался к земле вертикальным серым столбом. Ветра не было вовсе.
Но высоко над колодцем, на фоне быстро чернеющего октябрьского неба, тяжелое железное колесо старого водокачного ветряка со сломанным хвостом медленно, с натужным скрежетом несмазанной оси вращалось само по себе — против часовой стрелки.
И при каждом обороте колеса из железной трубы водокачки в деревянное корыто с глухим бульканьем выплескивалась не прозрачная колодезная вода, а густая, черная, дымящаяся на холоде болотная жижа, пахнущая гнилым торфом и падалью.
Артем схватил с полки старый полевой бинокль дяди Захара и перевел взгляд дальше — через убранное черное поле к водоотводной канаве и полосе высокой сухой кукурузы.
Линзы приблизили ряд черных подсолнухов в восьмикратном увеличении.
Вдоль канавы из сизого вечернего тумана торчали осиновые крестовины. На первой висел знакомый черный балахон с ивовой головой. На второй — тоже. На третьей — покачивался пучок свиных костей.
А четвертая и пятая крестовины были совершенно пусты.
Ржавая колючая проволока, которой еще три часа назад были намертво прикручены к дереву дегтярные тулупы пугал, валялась внизу в траве, словно ее перекусили изнутри, а от подножия пустых столбов через пересохшую канаву прямо в сторону усадьбы тянулись две глубокие, черные, вдавленные в мерзлую глину борозды — будто кто-то не шел ногами, а тяжело прыгал на одной деревянной пяте, волоча за собой мешок с мокрой землей.
— Выключай свет на кухне, Алина! — глухо скомандовал Артем, опуская бинокль и чувствуя, как волосы на его затылке встают дыбом. — Закрывай ставни изнутри на все крюки и не подходи к окнам! На улицу мы больше не выйдем!
В шесть часов вечера тьма над хутором Долгий Лог сомкнулась окончательно — густая, черная, непроглядная, как на дне заколоченного погреба.
Они сидели в центральной горнице у растопленной печи, задвинув деревянные щиты на обоих трюмо и плотно закрыв внутренние дубовые ставни на кованые полосы. Единственная слабая лампочка под потолком питалась от бензинового генератора, который тарахтел в дальнем конце крытого хозяйственного двора, за дровяником. Вдоль всех порогов, под окнами и вокруг квадратной крышки подпола посреди кухни белели толстые, непрерывные валики негашеной извести, перемешанной с серой печной золой.
На коленях у Артема лежала тяжелая двустволка двенадцатого калибра «ИЖ-54», которую он достал из дядиного железного ящика, и коробка патронов. Половина латунных гильз в коробке была залита сверху не обычным парафином, а черным церковным воском с вдавленными крестиками — дядя Захар явно снаряжал их сам чем-то особенным.
В половине седьмого генератор в сарае вдруг захлебнулся.
Его ровный, успокаивающий рокот — та-та-та-та — внезапно перешел в натужный, визгливый вой, словно в воздухозаборник или в маховик затянуло пук проволоки; лампочка под потолком вспыхнула ослепительно-белым накалом, мигнула три раза и погасла с тихим звоном перегоревшей вольфрамовой нити.
В доме воцарилась кромешная тьма, подсвеченная лишь узкими багровыми щелями в чугунной дверце печного поддувала.
И в ту же секунду со стороны каменного хлева, отделенного от жилой части дома тридцатью метрами крытого перехода, донесся такой дикий, нечеловеческий рев скотины, что Алина вскрикнула, прижимаясь к плечу Артема.
Овцы в хлеву не просто блеяли — они бились телами о каменные стены с глухим, отчаянным стуком, а старая кобыла Зорька визжала на одной высокой, захлебывающейся ноте и молотила коваными копытами по дубовым перегородкам стойла так, что дрожала главная потолочная балка-матица над их головами.
А перекрывая этот животный ужас, наверху, прямо по шиферной крыше скотного двора и сеновала, кто-то пошел.
Это не были шаги человека или зверя.
Шмяк… скрип-хрусть… шмяк… скрип-хрусть.
Звук был таким тяжелым, влажным и неравномерным, словно по обрешетке крыши переваливался с боку на бок трехсотфунтовый мешок, набитый сырой мороженой глиной, гнилой соломой и сухими палками. С каждым его шагом старые стропила на чердаке протяжно стонали, с потолка сквозь щели в досках на пол кухни посыпалась сухая кукурузная шелуха и мелкие черные семечки подсолнуха, а в печной трубе что-то глухо зашуршало, перекрывая тягу, отчего в горницу пахнуло едким дымом и тошнотворным, сладковатым смрадом стоячей болотной воды и прогорклого бараньего сала.
— Оно на сеновале… — одними губами прошептала Алина, глядя вверх на темный потолок, по которому, медленно приближаясь от хлева к жилой части дома, двигалась тяжелая поступь. — Артем, ты закрыл верхний люк с сеновала в крытый двор, когда мы убирали лестницу?
У Артема внутри все оборвалось.
Днем, когда они с Макаром сбрасывали вниз тюки сена для овец, откидной деревянный люк в потолке крытого перехода, соединявшего дом с амбаром, остался откинутым на петлях! Если то, что сейчас ползло по крыше, заберется через слуховое окно на сеновал, оно беспрепятственно спустится во внутренний коридор дома — прямо по эту сторону внешних засовов! И тогда между тварью и их комнатой останется только одна тонкая филенчатая дверь сеней.
— Сиди здесь за линией извести и не сходи с места, что бы ты ни услышала! — скомандовал Артем, переламывая стволы ружья и загоняя в патронники две тяжелые латунные гильзы, залитые черным воском. — У меня в сенях у двери стоит ведро с известковым раствором и багор. Я только подниму багром крышку верхнего люка в переходе и закину ее на железный крюк, это двадцать секунд!
— Не уходи, Артем, умоляю тебя! В книге же написано — не выходить в хлев ночью!
— Я не пойду в хлев, я не переступлю порог скотного двора, люк прямо над дровяником в трех шагах от сеней! — Он высвободил руку из ее ледяных пальцев, взял в левую руку маленький карманный фонарик с узким лучом, перешагнул через белую полосу извести у кухонной двери (стараясь не смазать линию подошвой) и выскользнул в темные, ледяные сени.
Под лавкой в темноте глухо заворчал и заскулил Буран, прижимаясь мокрым носом к сапогу хозяина, но выйти из своего укрытия пес не решился.
Артем осторожно приоткрыл дверь, ведущую из сеней в крытый хозяйственный переход.
Здесь царил ледяной, пробирающий до костей погребной холод. Пахло колотыми березовыми дровами, прелым сеном, конским потом и тем самым ужасным, удушливым запахом старого дегтя и мокрой мертвой земли, который шел со стороны поля. За толстой кирпичной стеной хлева в конце прохода все еще глухо хрипели и бились овцы, но их голоса становились все тише, словно кто-то невидимый в темноте накрывал им морды мокрой рогожей.
Артем поднял луч фонарика вверх, к потолку над поленницей дров.
Квадратный проем люка на сеновал чернел прямо над его головой в трех метрах от пола. Тяжелая деревянная крышка на железных петлях висела вертикально вниз, а с краев проема в луч света медленно свисали длинные, спутанные пряди черного конского волоса и сухие кукурузные листья, с которых на поленницу капала густая черная болотная вода.
Артем подхватил стоявший у стены длинный пожарный багор, поддел железным крюком край откинутой крышки люка и уже начал поднимать ее вверх, чтобы захлопнуть проем, как вдруг сверху, из черной квадратной дыры сеновала, прямо вдоль древка багра свесилась вниз рука.
У нее не было человеческих пальцев. Из длинного, заскорузлого, пропитанного черным дегтем рукава старого овчинного тулупа торчали три сухие, скрученные сыромятной кожей свиные берцовые кости и пучок острой ржавой проволоки, которые с невероятной, немыслимой для сухого дерева силой мертвой хваткой вцепились в железное острие багра!
А следом из темноты проема вниз, прямо в лицо Артему, высунулась круглая, сплетенная из ивовых прутьев и обтянутая грязной мешковиной голова без глаз и носа.
Выжженная каленым железом черная щель рта на мешковине с сухим треском расползлась в стороны, обнажая набитое внутрь головы воронье гнездо из гнилой соломы, черных подсолнечных семечек и шевелящихся белых личинок, и из этой соломенной глотки прямо в уши Артему ударил громкий, идеально чистый, до боли знакомый голос покойного дяди Захара:
— Артемка, племяш, отпусти багор-то, дай старику слезть, ноги совсем с поля затекли!
Багор в руках Артема рвануло вверх с такой чудовищной силой, что его самого едва не оторвало от земляного пола перехода. От неожиданности и парализующего ужаса перед этой говорящей мешковиной он разжал левую руку, выронив фонарик в солому, но правая рука чисто инстинктивно вскинула приклад двустволки к бедру и нажала на оба спусковых крючка сразу, стреляя в упор, прямо в набитую соломой голову над проемом!
БА-БАХ!
Дуплет двенадцатого калибра в тесном деревянном переходе грохнул, как взрыв снаряда. Дядя Захар снаряжал свои заветные патроны не свинцовой дробью — из стволов с ревом и снопом багрового пламени вылетел двойной заряд крупной каменной соли, рубленых серебряных монет и прокаленных в кузнице железных опилок!
Ивовую голову чучела разорвало пополам. Во все стороны полетели горящие клочья промасленной рогожи, черный конский волос и вонючая торфяная жижа. Существо на сеновале издало звук, от которого у Артема едва не лопнули барабанные перепонки, — пронзительный, сухой визг тысячи ломающихся сухих стеблей и скрежет ржавого железа по стеклу, — и с тяжелым грохотом отлетело назад, в глубь чердака.
Не теряя ни доли секунды, Артем в темноте подхватил упавший багор, одним отчаянным толчком захлопнул тяжелую дубовую крышку люка, набросил на пробой массивную железную скобу и для верности заклинил ее поперек черенком багра, а снизу щедро, прямо из ведра, плеснул на потолочный шов густым раствором гашеной извести с золой!
Вверху, над захлопнутой крышкой, тут же раздался бешеный, яростный удар деревянных культей по дубовым плахам, но стоило просочившемуся в щели известковому раствору коснуться дегтярного рукава твари, как сверху раздалось шипение раскаленного сала на сковороде, и тяжелое тело с воем откатилось к слуховому окну.
Артем задом ввалился обратно в сени, захлопнул внутреннюю дверь на оба засова, восстановил из кулька белую полосу сухой извести на пороге и, задыхаясь, прислонился спиной к косяку.
Но передышки не последовало.
Потому что именно в этот миг двор вокруг дома ожил со всех четырех сторон одновременно.
Они сошли с поля все.
Вокруг бревенчатых стен дома, прямо под закрытыми ставнями горницы, кухни и спальни, по мерзлой глине двора зашуршали десятки сухих кукурузных листьев и застучали тяжелые осиновые пяты: тук-шорх, тук-шорх, тук-шорх.
Твари обходили дом по кругу, как слепые часовые вокруг острога. Сквозь толстые сосновые бревна сруба было отчетливо слышно, как их костяные и проволочные культи с сухим скрежетом чертят по наружной обшивке, нащупывая щели в ставнях, как они останавливаются у крыльца, шумно, со свистом втягивая пустыми глазницами воздух, и как шипит под их подошвами рассыпанная Артемом снаружи у завалинки известь, не пуская их вплотную к фундаменту.
В доме горела только одна восковая свеча на кухонном столе, перед которой на табурете, прижимая к груди кочергу и мешочек с каменной солью, сидела смертельно бледная Алина. Артем перезарядил ружье двумя новыми патронами с черным воском и встал в центре комнаты, держа на прицеле сразу и дверь в сени, и печную трубу.
— Почему они не уходят?! — плача шепотом, спросила Алина, когда прямо за ставней кухонного окна, в двадцати сантиметрах от ее головы, что-то тяжело привалилось к дереву, оставляя на внешней стороне стекла жирный маслянистый след, и принялось мерно, монотонно стучать сухим лбом в железный болт ставни: тук… тук… тук…
— Они пришли за тем, что лежало на колодце! — лихорадочно соображая, прошептал в ответ Артем. Его взгляд упал на раскрытую амбарную книгу на столе: «На колодезный сруб положить три пустых новых мешка, горсть соли и миску теплого сала… Они сходят с кольев, чтобы проверить счет». — Я выбросил их откуп днем, Алина! Колодец пустой, и теперь они ищут свою долю внутри дома!
Внезапно стук в ставни прекратился.
Во дворе воцарилась мертвая, звенящая тишина. И в этой тишине прямо с крыльца, из-за обитой войлоком входной двери сеней, раздался жалобный, дрожащий старческий голос батрака Макара:
— Артем Павлович! Алина! Откройте ради Христа, я в овраге у мостика колесо пробил, в потемках назад вернулся! Они за мной по пятам от самой канавы шли, у меня руки от мороза не гнутся, отоприте засов скорей, они сейчас с угла зайдут!
И кто-то снаружи принялся отчаянно, по-человечески дергать железную скобу входной двери и царапаться ногтями в обледенелую доску.
Алина инстинктивно дернулась со стула к дверям:
— Артем, это Макар! Он не доехал до деревни, он там на крыльце!
— Стой на месте! — Артем перехватил ее поперек талии, прижимая к себе и не давая сделать ни шага к порогу. — Послушай на собаку!
Под лавкой в сенях старый алабай Буран, который знал Макара с щенячьих лет и всегда радостно вилял хвостом при звуке его шагов, сейчас не лаял и не рвался к двери — пес с утробным, захлебывающимся ужасом пятился задом в самую кухню, скребя когтями по полу, а шерсть на его холке стояла вертикально!
За дверью стоял не человек.
Поняв, что засов не открывают, голос Макара за дверью вдруг оборвался на полуслове, без всякого перехода сменившись сухим шелестом пересыпаемого зерна, а затем от другого окна — из спальни — раздался второй голос.
Тоненький, детский, плачущий голосок, удивительно похожий на голос младшей сестры Алины, которая жила за тысячу километров отсюда:
— Алина, ну посмотри на меня в окошко, тут внизу задвижка совсем не закрыта, мне так страшно в темноте…
А с третьей стороны дома, у глухой стены за печкой, заговорил третий голос — басовитый, гулкий, точь-в-точь голос самого Артема:
— Алина, выходи в сени, я люк закрыл, подержи мне свечку!
Голоса зазвучали со всех сторон одновременно, перебивая друг друга, сливаясь в чудовищный, сводящий с ума хоровод вокруг маленького деревянного дома. Твари навалились на ставни всем весом; кованые крючья в оконных рамах затрещали, выходя из сухого дерева на полпальца, а из-под порога входной двери, прямо сквозь тонкую щель над линией извести, в сени под напором невидимого сквозняка начали со свистом вползать черные, сухие плети кукурузных рылец и сыпаться горстями пустые, сгнившие семечки подсолнуха!
В верхней части кухонного окна, под самым потолком, где внутренний деревянный ставень не доходил до верха рамы на ширину ладони, оставляя узкую полоску голого замерзшего стекла для дневного света, вдруг мелькнули в лунном свете черные, угловатые силуэты в остроконечных балахонах.
Они выстроились вдоль палисадника у самого окна, высоко подняв свои плетеные головы на осиновых шеях, и принялись мерно раскачиваться из стороны в сторону в такт стуку ветряка: влево-вправо, влево-вправо.
Алина в ужасе подняла взгляд на эту узкую полоску стекла под потолком. Ее губы беззвучно зашевелились в гипнотическом оцепенении:
— Господи, сколько же их там стоит у забора… Один, два, три, четыре, пять…
— НЕ СЧИТАЙ! — заорал Артем не своим голосом и, бросив ружье на стол, обеими ладонями наотмашь закрыл глаза и рот жены, разворачивая ее лицом к своей груди. — Замолчи! Не смей считать их, Алина! Сбей счет в голове, слышишь меня?! Думай о чем угодно, повторяй таблицу умножения, стихи, только не называй цифру после пяти!
На улице за окном в ту же секунду раздался такой торжествующий, пронзительный вой и грохот железа, словно твари почувствовали, что человек внутри дома почти переступил запретную черту. Верхнее стекло фрамуги с тонким звоном треснуло от ледяного напора, и сквозь щель в кухню потянулись длинные, сухие серые стебли полыни, пахнущие могильным холодом.
Известь на порогах начинала темнеть и гаснуть от сырости, сочившейся из всех щелей. Еще полчаса такой осады — и кованые крючья ставней просто вырвет с мясом из старых бревен. Им нужен был их откуп. Прямо сейчас, не выходя за порог дома.
Взгляд Артема метнулся по кухне.
«Три пустых мешка, горсть соли и миска теплого топленого сала…»
Но как выбросить их во двор к колодцу, если открыть дверь или окно означает впустить стоящих вплотную к стенам чучел внутрь прежде, чем рука успеет разжаться?!
И тут Артем посмотрел на старую русскую печь с широким прямым дымоходом и на чугунную вьюшку прочистного канала внизу у основания трубы, через которую весной выгребали сажу и через которую широкая каменная труба выходила прямо на конек крыши — ровно со стороны колодца! А в углу у дровяного ящика лежали три чистых холщовых мешка из-под муки, которые Алина вытряхнула вчера!
— Сало! — крикнул Артем, хватая с плиты железный ковшик, в котором застыл белый пласт вытопленного днем бараньего и свиного жира. — Кидай в печь бересту, Алина, растопи жир, чтобы закипел! Быстро!
Пока Алина дрожащими руками совала в жаркие угли топки ковшик с жиром, который тут же зашипел и пошел густым, чадным белым паром, Артем схватил три холщовых мешка, высыпал внутрь каждого по большой пригоршне крупной каменной соли из солонки и туго связал их узлом.
Снаружи в ставню спальни ударили чем-то тяжелым, как бревно, — одна железная петля с визгом лопнула, и деревянный щит прогнулся внутрь комнаты, осыпая на пол сухую штукатурку.
— Готово! Кипит! — крикнула Алина, выхватывая тряпкой из огня шкворчащий, брызгающий раскаленным жиром ковшик.
Артем откинул чугунную дверцу широкого дымоходного колодца сбоку печи, откуда сверху тянуло ледяным уличным воздухом и слышалось шуршание соломы на крыше. Он сунул внутрь канала пропитанные солью холщовые мешки, вылил прямо поверх них кипящее, парящее сало из ковшика, а снизу подбросил охапку сухой лучины и плеснул в поддувало полкружки керосина из лампы!
Пламя в печи взревело, как в кузнечном горне. Мощнейший поток раскаленного воздуха и огня с гулом паровозной трубы подхватил легкие холщовые мешки, пропитанные кипящим салом и солью, и со свистом выплюнул их сквозь широкую кирпичную трубу прямо наружу — на покатую крышу и вниз, на булыжную площадку у колодезного сруба, обдав сидевших на коньке тварей снопом соленых огненных искр!
На крыше и во дворе мгновенно поднялся неописуемый переполох.
Стук в ставни и человеческие голоса у дверей оборвались в одну секунду. С крыши на землю с тяжелым глухим шлепаньем посыпались грузные тела, и во дворе, прямо у колодца, куда упали дымящиеся, пахнущие горячим нутряным жиром и солью мешки, началась глухая, яростная возня, чавканье, треск раздираемой мешковины и сухой стук деревянных кольев друг о друга.
Твари делили свою законную Полевую Долю.
Артем и Алина сидели на полу у горячей печи, прижавшись друг к другу, держа перед собой взведенное ружье, а у их ног, положив тяжелую голову на колени Артема, лежал притихший Буран. Никто из них не проронил ни слова и не сомкнул глаз до самого рассвета.
Лишь в шестом часу утра, когда за черным лесом, в далекой деревне Сосновке, едва слышно пропел первый петух, ржавый скрежет железного ветряка во дворе вдруг резко прекратился. Тяжелые, шаркающие шаги — тук-шорх, тук-шорх — медленно потянулись от колодца прочь со двора, вниз по склону, через убранное поле обратно к осушительной канаве.
И вокруг хутора снова воцарилась звонкая, морозная предрассветная тишина.
Они решились открыть ставни и отодвинуть засовы только в девять утра первого ноября, когда над скованной первым крепким морозцем землей поднялось яркое, холодное зимнее солнце, а у ворот настойчиво и бодро засигналил приехавший из района грузовик-скотовозка.
Двор перед домом был сплошь покрыт белым пушистым инеем.
Вся трава у колодца была вытоптана и вдавлена в мерзлую глину глубокими круглыми ямками, словно здесь всю ночь танцевали на деревянных сваях. От трех выброшенных через трубу мешков и пролитого сала на камнях не осталось ни единой ниточки, ни единой жирной капли — булыжники у сруба были вылизаны до сухого зеркального блеска, а черная болотная жижа в корыте замерзла гладким черным стеклом. На внешней стороне дубовых ставней и входной двери на высоте человеческого лица виднелись глубокие борозды, оставленные ржавой проволокой и свиными костями.
Овцы и старая кобыла в каменном хлеву оказались живы, хотя были покрыты холодным мылом и так дрожали при виде солнечного света, что грузчикам пришлось выводить их по трапу в кузов грузовика силой.
Пока ничего не подозревающий покупатель пересчитывал овец и подписывал на капоте накладные, Артем не выдержал: он достал из салона пикапа полевой бинокль, поднялся на верхнюю ступеньку крыльца и навел резкость на дальний край поля, у черного торфяника, где стояла неубранная полоса кукурузы и подсолнухов.
Все семь осиновых крестовин вдоль канавы снова были заняты.
Семь неподвижных фигур в длинных черных дегтярных плащах с круглыми плетеными головами мирно висели на своих кольях, слегка покачивая рукавами из сухого чернобыльника под утренним ветерком.
Артем уже хотел с облегчением опустить бинокль, как вдруг его взгляд зацепился за правый край ряда, там, где грунтовая дорога на Сосновку ныряла в сырой ольшаник у мостика.
Он подкрутил колесико фокусировки, и дыхание замерло у него в горле.
В десяти шагах правее седьмого столба, прямо у обочины раскисшей и замерзшей за ночь дороги, из земли торчала восьмая, свежевкопанная осиновая крестовина, которой вчера днем там не было.
На этой восьмой крестовине висело новое пугало. Поверх пучков болотной осоки и кукурузной ботвы на него был надет знакомый потертый брезентовый плащ и старая овчинная безрукавка батрака Макара, перетянутая поперек груди обрывком бечевки. Вместо головы на кол была насажена круглая плетеная корзина, обтянутая мешковиной, а на правом деревянном плече чучела, поблескивая на солнце выбитыми спицами, висело погнутое восьмеркой заднее колесо от старого дорожного велосипеда.
Бедный старик Макар вчера в сумерках, уезжая по полевой дороге вдоль канавы, все-таки не удержался, оглянулся через плечо и пересчитал их глазами.
Артем медленно, стараясь даже в мыслях не произносить никаких цифр, опустил бинокль в футляр.
Через десять минут они с Алиной и запрыгнувшим в кузов Бураном уже сидели в кабине своего пикапа, выезжая со двора хутора Долгий Лог следом за тяжелой скотовозкой. Они не взяли из дома ни мебели, ни дядиных инструментов, ни запасов зерна — только документы и одну сумку с вещами. На перекрестке у выезда на асфальтовое шоссе Артем остановил машину, размахнулся и со всей силы зашвырнул тяжелую связку ключей от амбаров и дома далеко в черную, затянутую молодым льдом трясину торфяника.
Они больше никогда не возвращались в те края, а весной через районного нотариуса подписали отказ от земельного пая в пользу сельского совета. Но еще долгие годы, каждый раз, когда наступал конец октября и по ночам начинал стучать в городские стекла холодный осенний дождь, Артем вставал с постели, проверял, плотно ли задернуты шторы во всех комнатах, и никогда — даже случайно на улице — не позволял себе считать стоящие вдоль дороги деревья или фонарные столбы.
