Он вошел в мою комнату, как ночная гроза врывается в распахнутое окно — без стука, без предупреждения, лишь с громом тяжелых шагов и запахом озона и виски. Рочестер стоял в дверном проеме, и пламя свечи плясало в его глазах, превращая карие радужки в расплавленное золото. Я поднялась со стула, чувствуя, как каждый нерв моего тела натягивается, точно струна фортепиано под рукой безумного музыканта.
— Мистер Рочестер, — выдохнула я, и мой голос прозвучал тише шепота моли в церковных стенах.
— Джейн, — его голос был хриплым, точно битое стекло, перекатывающееся по бархату. Он сделал шаг вперед, и комната вдруг стала тесной, как исповедальня. — Ты думаешь, я не знаю, что творится в твоей голове? Что ты смотришь на меня, как на запертую клетку, и мечтаешь найти ключ?
Я сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони — единственное, что удерживало меня от того, чтобы броситься к нему. Жар, исходящий от его тела, был осязаем, словно он нес в себе печь, в которой переплавлялись души.
— Я в вашем доме только гувернантка, — ответила я, но в горле застрял ком, горячий и колючий, как непроглоченное признание.
Он расхохотался — горько, с надрывом, как смеется человек, который слишком долго носил маску.
— Гувернантка? Ты — моя совесть, моя лихорадка, моя погибель. Когда ты рядом, я чувствую каждую кость в своем теле, каждый шрам на своей душе. Ты думаешь, я не вижу, как ты дрожишь, когда мы случайно соприкасаемся в коридорах? Как твои губы краснеют, когда ты произносишь мое имя?
Он подошел ближе — так близко, что я слышала биение его сердца, тяжелое и неровное, точно кузнечный молот, бьющий по наковальне судьбы.
— Вы пьяны, сэр, — прошептала я, отступая на шаг, но моя спина уже уперлась в книжный шкаф. Корешки книг впивались в лопатки, как напоминание о моем долге, о моем месте.
— Пьян? — его рука легла на стену рядом с моим ухом, пальцы дрожали. — Я трезвее, чем когда-либо. Ты пахнешь дождем и вереском, Джейн. Ты пахнешь домом, которого у меня никогда не было.
Он медленно наклонился, и я увидела, как в его зрачках разгорается пламя, темное и ненасытное, готовое пожрать любую добродетель. Его дыхание коснулось моей шеи горячей волной, и я почувствовала, как между ног разливается влажный жар, предательский и сладкий, как запретный плод, который я мечтала вкусить с той самой первой встречи на дороге в Хей.
— Скажи, что ты чувствуешь, — его голос упал до интимного шепота, почти молитвы. — Скажи правду, Джейн, и пусть ад поглотит нас обоих.
Его пальцы скользнули по моей скуле, грубые, как наждак по шелку, и я вздрогнула так, словно он прикоснулся не к коже, а к самой плоти моего позвоночника. Каждая клетка моего тела ожила, запела, точно скрипка, смычком по струнам которой провел сам дьявол.
— Я чувствую, — выдохнула я, и в этом выдохе было больше признания, чем в любой молитве, — что вы горите, мистер Рочестер. Что ваше пламя лижет мою кожу через три комнаты. Что когда вы смотрите на меня, я чувствую себя Евой, тянущейся к яблоку, зная, что за этим последует изгнание из рая.
Он замер. Его рука остановилась на моей шее, там, где пульс бился пойманной птицей о ребра клетки.
— Рай? — его смех был стеклянным, ломким. — Джейн, рай — это иллюзия для тех, кто боится ада. А я предлагаю тебе ад. Горячий, темный, где мы будем гореть вместе, пока не превратимся в пепел на одном ложе.
Я почувствовала, как его бедро прижимается к моему, твердое, настойчивое, и внизу живота разлилось что-то густое, как патока, как расплавленный янтарь. Мои пальцы сами собой вцепились в его жилет, сминая дорогую ткань, потому что если не вцепиться, я упаду — растворюсь в этом жаре, как воск в огне.
— Тогда горим, — прошептала я, поднимая лицо, раскрывая губы, как рану. — Но знайте: если я сгорю, я заберу и вашу душу как плату.
Его рот нашел мой — грубо, жадно, без нежности. Вкус виски и чего-то горького, как полынь, как раскаяние, которое мы оба еще не заслужили. Его язык скользнул внутрь, и я застонала, заглушая этот звук укусом его нижней губы — соленой, горячей, живой.
— Боже, Джейн, — выдохнул он в мой рот, и его руки уже срывали застежки с моего платья, так же, как ветер срывает листья с деревьев перед бурей. — Ты не представляешь, как долго я хотел сорвать с тебя эту броню добродетели. Как хотел услышать, как ты кричишь мое имя в темноте.
Я откинула голову, и книжный шкаф впился в позвоночник, но боль была сладкой, как причастие.
— Не кричать буду, — прошептала я, глядя в его глаза, где горело безумие. — А читать тебя, как молитвенник грешника. Главу за главой. Пока не выучу наизусть каждую твою трещину.
Его пальцы скользнули под корсет, и я выгнулась дугой, чувствуя, как реальность плавится, как свечной воск по краям подсвечника. За окном громыхнула гроза, и в свете молнии его лицо показалось мне лицом архангела, падшего, но все еще прекрасного.
— Тогда читай, — он прижался лбом к моему лбу, наше дыхание смешалось, горячее и влажное, как пар над кипящей кровью. — Но знай: эта книга кончается только пеплом.
Где-то в коридоре скрипнула половица, и мы замерли, два зверя в норе, готовые рвать и быть разорванными. Его рука все еще была внутри моего корсета, грудь тяжело вздымалась под его пальцами, и я чувствовала его желание — твердое, как камень, упирающееся в мое бедро через ткань его брюк.
— Пусть скрипят, — одними губами сказала я. — Пусть весь мир знает. Я больше не хочу прятаться в тени твоего пламени. Я хочу гореть.
