Пролог
Зимняя ночь в Тульской губернии опускается стремительно, словно чёрный полог, который кто-то невидимый и торопливый роняет с небесной выси. В шесть часов вечера уже такая темень, что хоть глаз выколи, только снег и светится — да и то недолго, пока луна не спрячется за тяжёлые тучи, которые волокутся с востока, из-за Оки, медленно и угрожающе, будто стадо сытых, ленивых зверей.
Деревня Заречье стояла на семи холмах, и старожилы говорили, что место это проклятое, потому как под каждым холмом — древнее кладбище, ещё языческое, с жертвенными камнями и костями, которые земля не принимает. И правда: после каждого сильного дождя на огородах находили черепа — плоские, с низкими лбами, не похожие на человеческие. Или похожие, но слишком древние, чтобы принадлежать кому-то из крещёных.
Но люди жили. Кто-то по привычке, кто-то от безысходности, а кто-то — потому что некуда было идти. Магазин, школа, заброшенный клуб, три улицы и два пруда, летом зацветающие зелёной ряской, похожей на гной. Дома — бревенчатые, покосившиеся, с наличниками, которые кто-то вырезал ещё при царе, а теперь они скалились выщербленными глазницами-окнами на всякого, кто осмеливался пройти мимо после заката.
Глава первая. Прогноз
Лев Семёнович Белов проснулся от того, что кто-то скрёбся в стену.
Звук был тоскливый, размеренный — будто костяшки пальцев, обтянутых пергаментной кожей, медленно проводили по дереву. Скрр. Скррр. Скрррр.
Он открыл глаза. В комнате стоял полумрак — раннее утро только начинало пропитывать синевой замёрзшие окна. На тумбочке дышал хрипло будильник — старый «Слава», который отмерял время с такой неохотой, словно и ему было жаль каждого прожитого мгновения.
Лев сел на кровати. Ему было тридцать шесть, но выглядел он на все пятьдесят — осунувшееся лицо с мешками под глазами, редкая бородка клинышком, жидкие волосы, которые он ещё не начал брить, но уже пора было начинать. Жил один в двухкомнатной квартире в пятиэтажке на окраине Тулы, а в Заречье приезжал только на выходные, присматривать за домом матери, которая год назад уехала к сестре в Краснодар, сказав: «Не могу больше, Лёва, тут воздух смердит».
И воздух действительно смердел. Не всегда, а по ночам — особенно. Тяжёлый, сырой запах, как от старого погреба, где гниёт картошка и плесень разрастается по стенам жирными серыми пятнами. Лев привык. Как привык и к скрежету — до недавнего времени он думал, что это крысы. Но крысы так не скребут. Крысы суетливы, их шорох похож на перебирание чёток, быстрое и дробное. А это было медленное, вдумчивое, как письмо под диктовку.
— Хватит, — сказал он вслух.
Скрёб прекратился.
Лев потянулся к телефону — старому кнопочному «Нокиа», потому что смартфон не ловил сеть в Заречье, только на холме у магазина, да и то если повезёт. Экран засветился бледно-зелёным: семь утра, суббота, температура за бортом минус восемнадцать.
И сообщение. От неизвестного номера.
Он открыл. Текст был короткий: «Сегодня Львам не следует выходить из дома после заката. Остерегайтесь тени от берёзы».
Лев усмехнулся. Гороскопы. Он на них не подписывался, но операторы иногда рассылали такую ерунду — видимо, для прикола или для накрутки платных услуг. Он уже нажал было «удалить», но палец замер.
Сообщение пришло в три семнадцать ночи. Именно в это время он проснулся в первый раз — от того, что скрёб сменился чем-то другим. Кажется, кто-то дышал за стеной. Тяжело, с присвистом.
Лев стряхнул наваждение. Встал, натянул тёплые штаны, толстовку, сунул ноги в валенки — купленные ещё при маме, в них было хорошо топиться печкой. Вышел на кухню, где на плите стоял закопчённый чайник. Зажёг газ — конфорка чихнула синим огнём. Пока вода грелась, подошёл к окну.
Двор тонул в снегу. Напротив — дом Денисовых, чёрный, давно не крашенный, с покосившимся крыльцом. В окнах ни света. И правильно — Денисовы уехали ещё в октябре, сказали, в город, насовсем. Но дым из трубы шёл. Лев заметил это не сразу — тоненькая серая струйка тянулась в бледное небо, клубилась, будто кто-то внутри топил печь.
В чужом доме.
Лев прищурился. Может, вернулись? Или сосед заглянул — затопить, чтобы трубу не разорвало морозом. Такое бывает. Но соседями в Заречье были уже только он, да баба Галя с другого конца, да ещё какой-то мужик, который жил в бывшей конторе совхоза и ни с кем не общался.
Чайник засвистел. Лев отвлёкся, заварил «Прилу» — чёрный, дёшевый, горький — отхлебнул, обжёг нёбо. Вкуса не почувствовал.
Он решил, что сегодня же сходит в магазин, купит хлеба, тушёнки и, может быть, выпьет. Водки или портвейна — что найдётся. Потому что в Заречье делать больше нечего.
Глава вторая. Встреча у магазина
Магазин «Продукты» работал с девяти до двух, и то если продавщица Валентина не уйдёт раньше — она часто уходила, потому что всё равно никто не приходил. Но в этот раз повезло: когда Лев, протирая замёрзшие ресницы, переступил порог, Валентина сидела на табурете и читала старый глянцевый журнал, принесённый непонятно откуда.
— Здорово, Лёв, — сказала она, не поднимая головы. — Чего надо?
— Здравствуйте, Валентин Ивановна. Тушёнку, хлеб, три пачки сигарет — «Прима», и литр водки.
Валентина отложила журнал. Лицо у неё было круглое, мятое, с родимым пятном на щеке, похожим на карту какого-то далёкого острова. Глаза — водянисто-голубые, всегда чуть прищуренные, будто она постоянно вглядывалась во что-то невидимое.
— А водку зачем? С утра-то.
— Праздник.
— Какой?
Лев пожал плечами. Валентина не стала допытываться — полезла под прилавок, вытащила затёртую «Столичную» в пыльной бутылке.
— Вчерась, — сказала она вдруг, — ко мне мужик приходил. Странный. Спрашивал про тебя.
Лев замер.
— Какой мужик?
— А чёрт его знает. Ростом высокий, в чёрном пальто, до пят. Шапка такая старинная, с наушниками, как у летчиков. Лица не разглядела — шарфом замотан. Голос глухой, будто из колодца. Спрашивал, где дом Беловых. Я сказала, на Крайней, три. Он повернулся и ушёл. А снег вокруг него таял.
— Таял? На морозе?
Валентина перекрестилась мелко, часто, будто муха крыльями замахала.
— Таял, Лёв. Я сама видела. Следы оставались — а в них вода. И не замёрзла.
Лев хотел сказать, что это бред, старушечьи страшилки, но язык не повернулся. Он вспомнил дым из трубы дома Денисовых. Вспомнил скрёб. Вспомнил сообщение.
— А во сколько это было?
— Часов в шесть вечера. Уже темнело.
— Он в сторону Крайней пошёл?
— В ту сторону. Больше туда и идти-то некуда — потом лес да болото.
Лев расплатился молча. Валентина завернула покупки в газету — старую «Тульскую правду» с заголовком «Урожай картофеля радует аграриев». Подавая сдачу, случайно коснулась его пальцев. Её рука была ледяной. Не просто холодной — мёртвой, как у утопленницы.
— У вас руки мёрзнут, Валентин Ивановна. Отопление включите.
— Нету отопления, Лёв. Печка треснула ещё осенью. Я дровами из сарая топлю — чемоданными. Только они сырые, дымят. А руки — это, наверное, сердце. Давление низкое.
Но Лев заметил, что на журнале, который она читала, не было ни одного отпечатка пальцев. Ни грязных, ни чистых. Будто она держала его в перчатках. Но перчаток на ней не было.
Он вышел на улицу. Мороз щипнул лицо, и это было почти приятно — живое, настоящее. Он постоял минуту, глядя на пустую улицу, на заснеженные крыши, на ленивые вороны, сидящие на проводах. И вдруг понял, что ни одной собачьей цепочки на снегу. Ни следов птицы. Ничего. Только его собственные шаги уходят от крыльца магазина.
И ещё — другие. Кто-то прошёл здесь до него. Следы были большие, глубокие, и в каждом — тёмная, не замёрзшая вода, которая блестела на морозе, как масляное пятно на асфальте летом.
Следы вели к его дому.
Глава третья. Берёза
Лев не пошёл домой сразу. Сделал круг — обогнул магазин, вышел к пруду. Пруд был затянут льдом, чёрным и мутным, из-под которого не видно дна. Посередине торчала берёза — старая, кривая, с обломанной верхушкой. Она росла прямо из воды, и все в деревне знали, что это не дерево, а что-то другое — её посадили здесь ещё в тридцатых, а прижилась она только через три года, когда под ней нашли труп цыганки. Или не цыганки. Валентина говорила — ведьма. Денисов говорил — беглянка из лагеря. Дед Льва говорил — проклятие.
Лев подошёл ближе. Снег здесь был рыхлым, нога проваливалась по щиколотку. Он смотрел на берёзу, и ему казалось, что кора на ней шевелится — не от ветра, а сама по себе, как кожа, в которой копошатся личинки.
— Красивое дерево, — сказал кто-то сзади.
Лев обернулся.
Мужик стоял в трёх метрах. Высокий — выше Льва на голову. Пальто чёрное, длинное, довоенного покроя. Шапка-ушанка, но не советская, а какая-то другая — с длинными завязками, свисающими почти до пояса. Лицо скрывал толстый шерстяной шарф, из-под которого виднелись только глаза — жёлтые, как у таксы, и такие же влажные, преданные и пустые одновременно.
— Вы ко мне вчера приходили, — сказал Лев. Это был не вопрос.
Мужик кивнул.
— Я не представился. Меня зовут Модест Григорьевич. Я… гороскопами занимаюсь.
— Астролог, что ли?
— Не совсем. Я их составляю. Не прогнозирую, а именно составляю — из того, что есть. Из воздуха, из земли, из костей. А вы — Лев. По рождению, по гороскопу, по судьбе. Потому я и пришёл.
Лев сжал пакет с бутылкой.
— Слушайте, Модест Григорьевич, я не знаю, кто вы и откуда. Но мне не нравится, что вы за мной ходите и про меня спрашиваете. Убирайтесь.
— Я не хожу, — спокойно ответил тот. — Я вас жду. И пришёл не к вам, а к дереву. Я всегда прихожу к дереву.
Он сделал шаг к берёзе. Под его ботинком — старомодные, с галошами — вода выступила из снега и потекла тонкими струйками вниз, к пруду.
— Это дерево помнит всё, — продолжал Модест Григорьевич. — Оно помнит, как здесь вешали колдунов. Как топили младенцев. Как сжигали книги, которые и книгами-то не были — так, дневники, записки, письма. А самое главное — оно помнит тени. Вы знаете, что у каждого дерева есть тень, даже когда нет солнца? Тень от берёзы самая опасная. Под ней нельзя спать, нельзя есть, нельзя любить. Потому что в этой тени живут те, кто не смог умереть до конца.
— Вы больной, — сказал Лев, пятясь.
— Я предсказатель. Сегодня вечером — не выходите из дома. И закройте все щели. Особенно ту, что в прихожей, у порога. Я знаю, она у вас есть — щель, в которую дует. Заткните её тряпкой. И не смотрите в окно после одиннадцати.
— Вы из психушки сбежали?
Модест Григорьевич засмеялся — звук был похож на скрежет ржавых петель. Потом стянул шарф.
Лица под ним не было.
Точнее, лицо было — но не человеческое. Кожа серая, натянутая на череп так туго, что просвечивались впадины и бугры. Губы отсутствовали — зубы обнажены, мелкие, острые, как у щуки. Глаза — жёлтые, без белков, без зрачков — смотрели сквозь Льва, в то место, где у человека душа.
— Не выходите, — повторило существо голосом, который шёл не изо рта, а откуда-то из груди, низкий, гулкий, как колокол под водой. — Иначе вы станете частью гороскопа. А гороскопы не терпят живых.
Глава четвёртая. Баба Галя
Лев бежал. Не помня себя, не разбирая дороги, проваливаясь в сугробы и выдирая ноги, облепленные мокрым снегом. В ушах стучала кровь, в горле стоял ледяной ком. Он не верил в чертей, не верил в бесов, не верил ни во что, кроме водки, сигарет и того, что в понедельник надо быть на работе — раскладывать запчасти на складе автобазы. Но то, что он только что видел, не вписывалось ни в какую реальность.
Он выскочил к дому бабы Гали — крайней избёнке на отшибе, почти у самого леса. Забор покосился, калитка висела на одной петле. На крыше — два металлических петуха, давно проржавевших, с дырами вместо глаз. Дым из трубы шёл густой, чёрный, с искрами — будто топили сырыми шинами.
Лев влетел во двор, поскользнулся, упал в снег, поднялся. Стукнул в дверь. Ещё раз. Стукнул в третий раз, уже кулаком.
— Галя! Баба Галя! Откройте!
Дверь отворилась сама — не сразу, а после долгой паузы, как будто кто-то на той стороне раздумывал, впускать или нет.
Баба Галя стояла в проёме — маленькая, сгорбленная, в чёрном платке, повязанном на манер монашеского. Лицо её было изрезано морщинами так глубоко, что в них можно было спрятать пальцы. Она держала в руке лучину — тонкую щепку, которая горела ровным, не мигающим пламенем, хотя на улице был ветер.
— Заходи, Лёва, — сказала она голосом, похожим на шелест осенних листьев. — Заходи скорее. Он уже близко.
Лев переступил порог. Внутри было темно — единственным источником света служила лучина и ещё несколько таких же, воткнутых в чугунок с песком на столе. Пахло сушёными травами, старым воском и чем-то сладковато-тошнотворным — тем же запахом, что по ночам пробивался в его комнату.
— Кто он? — спросил Лев, когда дверь за ним захлопнулась сама.
Баба Галя прошла к столу, села на лавку, жестом пригласила его сесть напротив.
— Гость, — ответила она. — Он каждые тридцать лет приходит. В год Льва по восточному календарю — тридцать лет назад тоже был год Льва. И тридцать до того. И тридцать до того. Он приходит в Заречье, ищет тех, кто родился под знаком Льва, и забирает. Забирает в гороскоп.
— В какой гороскоп?
Баба Галя подняла на него глаза. Они были белыми — без радужки, без зрачка, молочно-белыми, как два варёных яйца.
— А ты не знаешь, Лёва, почему твоя мать уехала? Не от воздуха. Она от него бежала. Отец твой — тоже Лев был, по гороскопу. Тридцать лет назад он ушёл в лес и не вернулся. Она до последнего думала, что он ушёл к другой. А он ушёл к нему. Стал частью. Знаком, буквой, цифрой — чем-то в гороскопе, который этот гад составляет для своих хозяев.
— Для кого?
— А кто гороскопы читает? Люди. Люди, которые хотят знать будущее. Которые платят деньги, чтобы им сказали, когда жениться, когда разводиться, когда деньги вкладывать. Они не знают, из чего эти гороскопы сделаны. Из плоти. Из душ. Из криков, которые никто не слышит.
Лев хотел выпить. Он вытащил из пакета бутылку, открутил пробку, сделал большой глоток. Водка обожгла горло, и это было хорошо — настоящее, живое тепло разлилось по груди.
— Я не верю, — сказал он.
— А зачем пришёл тогда?
Лев не ответил.
— Он тебе сказал не выходить после заката? — спросила баба Галя.
— Да. И про щель сказал.
— Заткни щель. Обязательно. И окна не открывай, даже если услышишь, что кто-то зовёт. Даже если мать позовёт. Даже если я. Особенно если я. Потому что я уже не я, Лёва. Я тут тридцать лет живу с тех пор, как мужа забрали. И он во мне — не весь, а часть. Глаза мои он взял. А остальное пока моё. Но вечером, когда сядет солнце — я уйду. И приду опять. И буду к тебе стучаться.
— Тогда зачем вы мне это говорите? Зачем предупреждаете?
Баба Галя улыбнулась. Улыбка была страшной — не из-за белых глаз, а потому что была настоящей, человеческой, тёплой.
— Потому что я ещё помню, что такое жалеть. Последнее, что у меня осталось — память о том, как жалеть. Завтра, Лёва, я уже ничего не буду помнить. А сегодня — могу. Иди. Затыкай щели. И не смотри на берёзу. Если увидишь её тень на снегу — беги в дом, не оглядывайся. Тень догонит.
Глава пятая. Щель
Он вернулся домой за час до заката.
Солнце садилось за лесом багрово-чёрным шаром, и тени от деревьев вытягивались длинными пальцами, тянулись к дому, скребли по стенам, хотя ветра не было. Лев зашёл в прихожую, скинул валенки, повесил куртку на гвоздь — и замер.
Щель у порога была.
Он знал о ней давно — старая дверь, перекошенная рама, снизу щель в палец толщиной, и зимой оттуда дуло так, что ноги коченели. Но сейчас из щели не дуло. Наоборот, оттуда шёл тёплый, влажный воздух — и запах. Тот самый. Сладковато-тошнотворный, как от давно разложившегося мяса, присыпанного цветами.
Лев опустился на корточки. Заглянул в щель.
Там, в темноте, кто-то смотрел на него. Один глаз — жёлтый, без зрачка, с красными прожилками — моргнул.
Лев отшатнулся, ударился спиной о стену. Закричал — коротко, по-звериному. Потом схватил с вешалки старый шарф, скомкал и затолкал в щель. Затолкал глубоко, до упора, пока кончики шарфа не скрылись в темноте. И в тот же миг из щели донёсся звук — довольный, сытый, похожий на мурлыканье огромного кота, только в десять раз ниже.
— Не выходи, — шепнул Лев сам себе. — Не выходи. Не выходи.
Он прошёл в комнату, зажёг керосиновую лампу — электричество в Заречье вырубали часто, а сегодня почему-то с самого утра не включили. Сел на тахту, обхватив колени руками. Водка стояла на столе. Он потянулся к ней, но рука задрожала так сильно, что он пролил мимо рта, и жгучая жидкость потекла по подбородку на свитер.
За окном смеркалось быстро. Лев покосился на занавески — старые, выцветшие, с рисунком из незабудок. Сквозь них уже не было видно улицы, только смутные тени, которые двигались. Медленно. Бесшумно. Одна прошла слева направо. Вторая — справа налево. Третья остановилась прямо у окна.
И осталась стоять.
Лев знал, что не должен смотреть. Что нельзя подходить к окну после одиннадцати. Но на его часах было только девять. Или десять? Он посмотрел на циферблат — стрелки застыли. Будильник тоже остановился. Телефон погас, хотя ещё утром было полных три батареи.
Он остался один во времени и в пространстве, которое больше не принадлежало ему.
— Лёва, — раздалось снаружи.
Голос матери.
— Лёвушка, открой. Холодно же. Я из Краснодара приехала, гостинцев привезла. Открой, сынок.
Лев вцепился руками в тахту. Её не могло быть здесь. Она уехала. Она в тёплом Краснодаре, у тёти Нины, в панельной хрущёвке с центральным отоплением и газовой колонкой. Она не могла приехать. Не могла.
— Лёва, я знаю, ты слышишь. Голос у меня осип, с дороги. Пожалей мать. Открой.
Это была её интонация. Её паузы. Её манера растягивать гласные, как будто она поёт, а не говорит. Лев знал этот голос тридцать шесть лет. Он не мог ошибиться.
Но он помнил, что сказала баба Галя.
— Отойди от окна, — ответил он хрипло. — Ты не мать.
Тишина.
Потом — смех. Но не материнский. Низкий, горловой, с присвистом — тот самый смех, который он слышал у берёзы.
— А ты умный, — сказал голос, который теперь стал чужим. — Умный Лев. В гороскопе такие высоко ценятся. Знак интеллекта. Ты пойдёшь в раздел «Карьера» или в «Здоровье». Ещё не решил. Посмотрим, как проявишь себя до полуночи.
— Пошёл вон.
— Невежливо. Я гость. Я пришёл к тебе по приглашению.
— Я тебя не звал.
— Звал. Каждый раз, когда смотрел на берёзу. Каждый раз, когда думал о том, что отец не вернулся. Каждый раз, когда читал гороскоп в газете на остановке. Звал, звал, звал. Ты просто не знал, что это приглашение. Но я услышал. Мы всегда слышим.
Лев зажмурился. И тогда мир вокруг него взорвался звуками — скрежет со всех сторон, с пола, с потолка, из-за стен, из-под кровати, из печной заслонки. Тысячи когтей скребли по дереву, и это было похоже на симфонию безумия, которую дирижировал кто-то огромный и очень старый.
Он открыл глаза.
Комната наполнилась тенями.
Они были повсюду — на стенах, на потолке, на полу. Они не принадлежали предметам. Они двигались сами по себе, перетекали одна в другую, складывались в силуэты — людей, зверей, чего-то между. В углу, где стояло трюмо, тень приняла форму женщины с распущенными волосами. На кухне — мужика с топором. У входной двери — ребёнка, который тихо плакал, но беззвучно, потому что у теней нет голосов.
А потом Лев увидел её — тень от берёзы.
Она не была похожа на дерево. Это была тень длинной, костлявой руки с растопыренными пальцами, которые заканчивались не ногтями, а корнями — тонкими, извивающимися, как черви. Рука тянулась к нему через всю комнату, медленно, неотвратимо, и там, где её пальцы касались пола, доски начинали гнить на глазах — чернеть, размягчаться, покрываться плесенью.
Лев вскочил. Схватил бутылку — почти полную — и запустил в тень. Бутылка пролетела сквозь неё, ударилась о стену и разбилась вдребезги. Водка растеклась по обоям, и там, куда она попала, тени на миг отступили — но только на миг, потому что водка была мёртвой, жидкой, а они были древнее любой жидкости.
— Забавно, — сказал голос снаружи. — Но бесполезно. Знаешь, Лев, чем отличается живой человек от мёртвого? Живой борется. Мёртвый — принимает. Ты пока живой. Это хорошо. Мне нравится, когда есть сопротивление. Как с отцом твоим. Он тоже боролся. Четыре часа. Потом устал. Потом сам вышел. И сел под берёзу. И заснул. И не проснулся.
— Где он? — закричал Лев. — Что вы с ним сделали?
— Он в гороскопе. Раздел «Семья». Предсказание для Львов: «Во второй половине жизни вас ждёт встреча с прошлым, которая изменит всё». Это он. Встреча с прошлым. Каждый, кто читает этот гороскоп, чувствует его — лёгкое прикосновение к затылку, холодок по спине. Это ваш отец, Лев Семёнович. Он работает на меня. И будет работать вечно.
Тени сомкнулись вокруг Льва. Они не касались его — пока. Они просто стояли кольцом, близко, так, что он чувствовал исходящий от них холод — не зимний, а другой, который проникает не сквозь кожу, а сквозь память, сквозь сны, сквозь самое важное, что есть в человеке.
Лев посмотрел на своё отражение в тёмном стекле трюмо. Отражение смотрело на него, но не повторяло движений. Оно улыбалось. У него были жёлтые глаза.
— Ещё час, — сказал голос. — Я даю тебе час. Решай: либо ты выходишь сам, мирно, и занимаешь своё место в гороскопе — раздел на выбор, даже почётный, например «Любовный прогноз» или «Финансовый успех». Либо я забираю тебя силой. Тогда ты пойдёшь в «Предупреждения». В мелкий шрифт внизу страницы, который никто не читает. Там темно. Там тесно. Там тебя никто никогда не увидит.
Лев посмотрел на часы. Стрелки сдвинулись — показывали четверть двенадцатого. Будильник затикал. Телефон засветился. Одно сообщение. От неизвестного номера.
Он открыл. Там было два слова:
«Не сдавайся».
И больше ничего.
Лев не знал, кто это написал. Может быть, баба Галя, пока ещё была собой. Может быть, мать, которая каким-то чудом услышала. Может быть, он сам — из будущего, из той секунды, когда всё уже случилось.
Но этого было достаточно.
Он встал. Подошёл к окну. Раздвинул занавески.
За стеклом, на фоне чёрного неба и такой же чёрной берёзы, стоял Модест Григорьевич — настоящий, не тень, не голос, а плоть и кровь, если то, что у него было, можно было назвать кровью. Он снял шапку. Потом шарф. Улыбнулся обнажёнными зубами.
Лев не отвёл взгляда. Он смотрел в жёлтые глаза и думал о том, что, наверное, его отец смотрел точно так же. И бабушка, и прадед, и все Львы в этом роду, которые жили в Заречье на проклятых семи холмах.
— Я не выйду, — сказал Лев.
— Выйдешь, — ответил Модест Григорьевич. — Все выходят. Всегда. Потому что в конце концов человеку становится некуда бежать. И не от кого.
— Есть от кого.
Лев повернулся и пошёл на кухню. Открыл ящик с ножами. Взял самый большой — тот, которым мать резала свиней, когда держала хозяйство. Вернулся к окну.
Существо снаружи засмеялось.
— Ножом? Против меня? Милый Лев, ты забыл, что я уже мёртвый. Меня нельзя убить. Меня можно только накормить.
— Я не тебя, — сказал Лев и полоснул ножом по своей ладони.
Кровь хлынула — горячая, алая, живая. Он поднял руку и провёл окровавленной ладонью по стеклу, рисуя круг. Круг с точкой посередине. Знак солнца. Знак Льва.
Тени в комнате завыли. Они заметались, стали рваться к дверям, к окнам, но не могли пересечь черту, которую Лев только что провёл — тонкую, размазанную, но нерушимую.
Существо за окном перестало смеяться.
— Это ничего не изменит, — сказало оно, и в голосе впервые послышалась неуверенность. — Кровь высохнет. Утро наступит. Я приду снова.
— Приходи, — сказал Лев. — А я буду резать снова. И снова. И снова. У меня много крови. Мы живые, мы умеем её тратить.
Существо сделало шаг назад. Ещё один. Его тень отделилась от него, заметалась по снегу, пытаясь вернуться, но он шагнул в сторону, и тень осталась на месте — чёрное пятно, похожее на пролитое масло.
— Ты пожалеешь, — сказал Модест Григорьевич. — Кровь кончится. А я вечен.
— Вечен, а боишься, — ответил Лев.
И тогда существо растворилось — не ушло, не исчезло, а именно растворилось в воздухе, как дым, как туман над болотом, как сон, который забываешь через секунду после пробуждения.
Тени в комнате тоже ушли. Но не все. Одна осталась — в углу у печки. Она была похожа на человека — высокого, широкоплечего, в рабочей телогрейке. Она стояла молча и смотрела на Льва.
— Папа? — спросил Лев.
Тень не ответила. Но он знал. Он просто знал — это был он. Тот самый, из раздела «Семья», из мелкого шрифта предсказаний, из забытых гороскопов, которые печатают в конце газеты, чтобы заполнить место.
— Я тебя вытащу, — сказал Лев. — Слышишь? Вытащу.
Тень кивнула — один раз, медленно — и тоже исчезла.
Эпилог
Утром Лев сидел на крыльце и курил «Приму». Солнце поднималось из-за леса розовое, нежное, обманчиво-спокойное. Снег искрился. На берёзе, что росла посреди пруда, сидела ворона и чистила перья.
Рука была перевязана — Лев оторвал полосу от простыни, наложил туго. Боль утихла, осталось только глухое, ровное биение — пульс, напоминающий, что он ещё жив.
Калитка скрипнула. Вошла баба Галя — в том же платке, сгорбленная, но глаза у неё были снова голубыми, человеческими.
— Живой? — спросила она.
— Живой.
— Молодец. Я в тебя верила.
Она села рядом на заснеженное крыльцо, тяжело дыша.
— Гость-то ушёл?
— Ушёл. Сказал, вернётся.
— Вернётся. Через тридцать лет. А может, и раньше. Ты кровью себя не калечь больше — он прав, кровь кончается. Есть другой способ.
— Какой?
Баба Галя посмотрела на берёзу. Ворона на ней каркнула, перелетела на крышу.
— Не смотреть на тень. Вообще. Никогда. Если увидишь — перекрестись и плюнь через левое плечо. И никогда не читай гороскопы. Ни в газетах, ни в интернете, ни на магнитиках. Потому что каждый гороскоп — это чья-то душа, которую тот гад выменял у смерти. И когда ты его читаешь — ты её тревожишь. А потревоженные души мстят.
Лев затянулся, выпустил дым в морозный воздух.
— А вы? — спросил он. — Вы как? Глаза вернулись.
Баба Галя улыбнулась. В улыбке её была грусть — глубокая, как колодец, в котором никто не живёт.
— Вернулись. Но он за это взял другое. Что-то, что я ещё не заметила. Может, память. Может, голос. Может, способность плакать. Увидим. Жить будем — увидим.
Они сидели молча, глядя на деревню, которая просыпалась в розовом утреннем свете. Снег блестел. Вороны каркали. Где-то далеко, за лесом, проехала машина — единственный звук, напоминающий о том, что есть большой мир, где не верят в теней, в гороскопы, в существ, которые приходят каждые тридцать лет.
Но Лев теперь знал. И этого знания нельзя было забыть, как нельзя забыть запах собственной крови на утреннем морозе.
— Баба Галя, — сказал он. — А что в том гороскопе было написано? Который для Львов на сегодня?
Баба Галя помолчала. Потом ответила:
— «Сегодня Львам не следует выходить из дома после заката. Остерегайтесь тени от берёзы». И ещё одно — мелким шрифтом, в самом низу.
— Какое?
— «Если вы это читаете — значит, вы уже не один».
Лев посмотрел на свою тень, которая лежала на снегу длинная и чёрная. Она не шевелилась. Не дышала. Но ему показалось, или в ней действительно было что-то ещё — какое-то едва заметное движение, какая-то фигура внутри, которая стояла с ним рядом и смотрела в ту же сторону.
Он перекрестился, плюнул через левое плечо — и пошёл в дом заваривать чай.
Через тридцать лет он, может быть, снова встретится с Модестом Григорьевичем. А может, и раньше. Но сегодня — сегодня он был жив, и солнце светило, и ворона на крыше чистила перья, и снег скрипел под ногами, как и положено снегу в русской деревне, где на семи холмах, под семью древними кладбищами, спят те, кто когда-то тоже не верил в гороскопы.
А зря.
