Окна небольшой закусочной в пригороде Нью-Йорка дрожали от порывов ветра. Низкое осеннее небо, затянутое серыми тучами, давило на город, заставляя редких прохожих кутаться в воротники и ускорять шаг. Внутри, под жужжание старого кондиционера и тихое радио, играющее кантри, сидел всего один посетитель. Он занял угловой столик, откуда просматривался весь зал и входная дверь, спиной к стене с облупившейся краской. Перед ним остывала кружка черного кофе. Это был Билли Бутчер. Его массивная фигура в неизменной черной кожаной куртке, казалось, впитала в себя всю усталость мира. Глубокие морщины у глаз, трехдневная щетина и тяжелый, неподвижный взгляд выдавали человека, чья жизнь превратилась в бесконечную, изматывающую охоту.
Он уже двадцать минут гипнотизировал взглядом лежащий на столе одноразовый телефон, когда дверь закусочной мелодично звякнула, впуская внутрь порцию холодного воздуха и человека, ради которого Билли здесь оказался. Фигура в идеально сидящем темно-синем пальто, с аккуратно уложенными светлыми волосами и ослепительной, отрепетированной улыбкой на лице, казалась инородным телом в этом убогом месте. Хоумлендер. Символ Америки, защитник угнетенных, живой бог. Он не шел, а плыл, источая ауру превосходства, которая заполнила собой все пространство, делая воздух тяжелым и спертым. Его голубые глаза, которые миллионы людей считали добрыми, сейчас, в тусклом свете забегаловки, отливали холодной ртутью. Он остановился напротив столика, и его улыбка стала шире, обнажая безупречный ряд зубов.
— Уильям, — произнес он, и голос его, лишенный обычного публичного пафоса, прозвучал почти интимно. В этом «Уильям» было куда больше угрозы, чем в самом грязном ругательстве. — Какая неожиданная и, признаться, не слишком приятная встреча. Ты выбрал удивительно мерзкое место.
Бутчер не встал. Он медленно поднял голову, и в его темных глазах, которые, как говорила Бекка, когда-то умели смеяться, сейчас была лишь выжженная земля.
— Зато без твоих камер и поклонников, — ответил он, голос низкий, с хрипотцой. — Присаживайся, приятель. Поговорим.
Хоумлендер не шевельнулся. Он стоял, нависая над столом, и его тень, казалось, полностью поглотила Бутчера. Внутри у него все кипело от ярости. Сама наглость этого ничтожного человека, его спокойствие перед лицом бога, раздражали сильнее, чем толпа протестующих. Прошло шесть месяцев с тех пор, как все рухнуло. Шесть месяцев с тех пор, как финальная битва против него и его создателей, корпорации Vought, закончилась пирровой победой для обеих сторон. Башня Vought была разорена, большая часть данных слита в сеть. Компромат на Хоумлендера, его настоящая сущность, его чудовищные поступки, стали достоянием общественности.
Мир, который он так тщательно строил, рассыпался в одночасье. Он больше не был героем. Он стал изгоем, чудовищем, за которым охотились остатки правительственных агентств, в то время как его сила, его абсолютная, неоспоримая сила, оставалась единственным, что у него было. А Бутчер… Бутчер потерял всё, что у него оставалось. Он был так же сломлен, как и сам Хоумлендер, но с одним фундаментальным отличием: ему больше нечего было терять.
— Говорить? — Хоумлендер наконец опустился на пластиковый стул, который жалобно скрипнул под его весом. Его идеально выбритую челюсть пересек легкий тик. — Ты жалкий таракан, Бутчер. Ты разрушил мою репутацию, ты уничтожил мою компанию, ты лишил меня… обожания. И ты хочешь просто «поговорить»? Твоя смерть будет долгой и мучительной. Настолько долгой, насколько я смогу растянуть этот восхитительный процесс.
— Да, ты уже много раз это обещал. Но мы всё еще здесь, — спокойно парировал Билли, делая глоток холодного кофе. — Ты загнан в угол. Твоя сила при тебе, но мир стал для тебя слишком маленьким. Ты не можешь появляться на публике без того, чтобы не началась паника и не подтянулись военные. Ты можешь убить сотню, тысячу — у тебя не кончатся патроны. Но рано или поздно они найдут способ. Или устанешь. Ты уже устал, я вижу.
Блеф — это искусство, которым Бутчер овладел в совершенстве. Он понятия не имел, устал ли монстр, сидящий напротив. Но укол был точным. Хоумлендер дернул головой, словно отгоняя назойливую муху. В его глазах на мгновение промелькнула растерянность ребенка, у которого отобрали любимую игрушку. Одиночество было его личным адом, наказанием, которое он носил внутри своей непробиваемой супергеройской оболочки.
— Это временные трудности, — отчеканил он фразу, которая, вероятно, была придумана для него в пиар-отделе Vought много лет назад. — Человечество нуждается в боге. Им просто нужно напомнить об этом. Парочка хорошо спланированных катастроф, и они снова приползут ко мне на коленях, умоляя о защите.
— Может быть, — согласился Бутчер. — Но пока этого не случилось, ты прячешься по норам, как крыса. Как я. И поверь, такой жизни я тебе желаю.
Лучи осеннего солнца, пробившиеся сквозь тучи, упали на стол, осветив пылинки, вьющиеся в воздухе. На несколько секунд повисла тишина, наполненная лишь звуком радио и далеким шумом машин. Бутчер полез во внутренний карман куртки. Хоумлендер мгновенно напрягся, его зрачки сузились, мышцы на шее закаменели, готовые в любой момент бросить тело в атаку. Он мог бы прожечь грудную клетку Бутчера лазером быстрее, чем тот моргнет. Но он не шевелился. Любопытство, смешанное с презрительным интересом, остановило его. Бутчер вытащил не ствол, а сложенный вчетверо листок бумаги с логотипом какого-то дешевого мотеля. Он швырнул его через стол.
— Что это? — Хоумлендер не прикоснулся к листку, глядя на него с брезгливостью аристократа, которому подбросили дохлую крысу.
— Адрес. Маленький городок в Монтане. Там живет мальчик. Ему двенадцать. Имя — Дэниел. — Голос Бутчера звучал ровно, как показания свидетеля в суде. — Мать умерла при родах. Жил с бабушкой, та умерла полгода назад. Сейчас он в приемной семье. Не слишком счастлив там, судя по отчетам социальных служб.
Глаза Хоумлендера, которые не выражали ни удивления, ни недоверия, медленно залила краснота. Радужки нагрелись, воздух вокруг него начал дрожать.
— Ты смеешь мне угрожать каким-то ублюдком? — прошипел он, но в голосе, помимо привычной угрозы, послышалось что-то еще. Неуверенность. Смятение.
— Это твой сын, — произнес Бутчер, и слова эти упали в тишину закусочной, как камни в глубокую воду. — Не Райан. Другой. Мы их искали, всех, кого ты осчастливил за последние лет пятнадцать, пока Vought заметала следы.
В закусочной материализовалась молчаливая официантка с кофейником. Она открыла было рот, чтобы предложить долить кофе «звезде Америки», которую она, казалось, не узнала в мужчине без плаща, но наткнулась на взгляд Бутчера — взгляд, обещавший мгновенные, пусть и не лазерные, но весьма болезненные неприятности. Она испарилась быстрее, чем появилась.
Огонь в глазах Хоумлендера погас, оставив после себя холодную, пронзительную голубизну. Он медленно, словно бумага могла взорваться, взял листок. Пробежал глазами по коряво написанным строчкам. В помещении повисла напряженная тишина, которую нарушал лишь стрекот старой кассы и радио, играющее кантри. Бред о божественном происхождении, который он сам повторял и в который почти поверил, на миг столкнулся с прозаичной, грубой реальностью — адресом очередного брошенного ребенка.
— Зачем? — наконец выдавил из себя Хоумлендер. Вопрос, казалось, относился не к Бутчеру, а к самой Вселенной, но Билли ответил.
— Затем, что мы с тобой связаны. Не нашей ненавистью, хотя и ею тоже. А этим. Наследием. Твоими ошибками. Ты создал меня, когда отнял Бекку. Она была моей жизнью, а ты просто… взял и поиграл. И оставил после себя Райана. А теперь ты видишь, что таких «Райанов» по стране разбросано, как мусора. Ты даже не помнишь их матерей.
Бутчер подался вперед, и в его голосе, наконец, прорезалась та самая ярость, которая и была его истинным топливом. Но это была не истерика. Это была концентрированная злоба, холодная, как жидкий азот.
— Я мог бы найти этого мальчишку и убить. Медленно. Снимая на камеру. Чтобы ты увидел, как умирает часть тебя. Я думал об этом. Каждую гребаную ночь я мечтал разослать тебе видео с каждым из твоих отпрысков. Это была бы достойная месть. Око за око.
Хоумлендер слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижно, как маска. Каждое слово Бутчера било в ту самую пустоту внутри него, которую он заполнял аплодисментами, страхом и самоубеждением. Угроза убить его ребенка была бы встречена взрывом чистейшей ярости еще пять минут назад. Но сейчас, услышав «я мог бы», он понял, что за этим последует какое-то чудовищное «но». И оно его пугало больше.
— Но я не стану, — произнес Бутчер, откидываясь назад. Тени под его глазами стали, казалось, еще глубже. — Потому что я посмотрел в его личное дело. Психологи пишут, что у пацана проблемы с контролем гнева, хотя никаких способностей у него пока не проявилось. Он уже сломал челюсть однокласснику, который дразнил его из-за старой одежды. И знаешь, что я увидел? Я увидел не тебя. Я увидел себя. Маленького, злого, никому не нужного ублюдка из Лондона, у которого отец был конченой мразью. И я понял, что если я убью этого пацана, я стану не лучше тебя. Я стану тобой. А это единственное, чего я не могу допустить.
В его словах была такая вывернутая наизнанку, патологическая честность, что это обезоружило Хоумлендера. Он ожидал плана, динамита, яда в крови, чего угодно из арсенала Бутчера. Но не философии. Он машинально смял листок с адресом в кулаке, но это движение не было угрожающим. Скорее, защитным.
— Ты пришел сюда, рискуя своей никчемной жизнью, чтобы рассказать мне о моральном выборе, который ты сделал в пользу моего бастарда? — В голосе Хоумлендера впервые прозвучала не насмешка и не угроза, а ледяное, искреннее непонимание поступка, лишенного очевидной выгоды. — Ты больной человек, Бутчер.
— А ты одинокий ублюдок, который никогда никого по-настоящему не любил, — парировал тот. — И это твое главное проклятие. Похлеще, чем Compound V в твоих венах. Ты привязан к своему имиджу, к своему эго. Ты цеплялся за Райана, потому что он был частью тебя, твоим продолжением. Но ты не знаешь, что с ним делать. И с этим пацаном из Монтаны ты тоже не будешь знать. Но я даю тебе шанс попробовать.
— Шанс? Ты смеешь давать мне шанс?! — Хоумлендер резко встал, и старый пластиковый стол жалобно заскрипел, приподнявшись над полом. Вокруг его фигуры снова начало дрожать марево. Официантка за стойкой в ужасе уронила чашку.
— Это не тебе шанс, — Бутчер тоже встал, медленно, поправляя воротник куртки. Он был на голову ниже Хоумлендера, но в эту минуту он излучал абсолютную, непоколебимую убежденность. — Это шанс для мальчика. Не дай ему вырасти таким же чудовищем, как ты. Или таким же чокнутым мстителем, как я. Стань для него кем-то, кого у тебя не было. Настоящим, мать твою, отцом. Если у тебя вообще есть на это яйца. Спрячь плащ, купи дом в этой глухомани, ходи на родительские собрания. Попробуй прожить жизнь простого человека, которого никогда не любили по-настоящему. Это будет самым страшным твоим наказанием. Страшнее всего, что я мог бы придумать.
Бутчер бросил на стол пару смятых купюр, покрывающих его кофе с щедрыми чаевыми за разбитую чашку, которую он мельком заметил. Он обогнул стол и направился к выходу, ступая тяжело, но уверенно. Он проходил в каком-то метре от плеча Хоумлендера, не удостоив его даже взглядом. Это был самый опасный момент. Сейчас одно импульсивное решение, одна вспышка лазера, и все кончится.
— Бутчер! — окликнул его Хоумлендер. Голос прозвучал неожиданно резко, но без привычного металла.
Билли остановился, но не обернулся. Его рука лежала на холодной дверной ручке.
— А если я просто убью тебя сейчас, а затем навещу этого твоего Дэниела, просто чтобы доказать, что ты ошибался? — спросил Хоумлендер, и это был действительно вопрос, а не угроза. В нем сквозила растерянность шахматиста, которому поставили неожиданный шах.
— Тогда ты докажешь только одно, — не поворачивая головы, ответил Бутчер. — Что ты навсегда останешься просто испорченным продуктом лабораторных экспериментов из пробирки. И твое главное наследие — это не американская мечта, а гора трупов и сломанных судеб. Выбор за тобой. Но я бы на твоем месте поехал в Монтану. Нью-Йорк тебя больше не любит, приятель. И никогда не любил.
Дверь открылась, впуская в закусочную порыв ледяного ветра, который взметнул салфетки со стоек. Звякнул колокольчик. Бутчер вышел, не оглядываясь, и шагнул в серый, промозглый день. Хоумлендер остался стоять посреди пустой закусочной, сжимая в кулаке скомканный клочок бумаги, на котором был адрес в Монтане. Он слышал, как за стеной затарахтел и удалился старый пикап Бутчера. Его обостренный слух мог бы легко отследить эту машину на сотни миль, настигнуть ее через пару минут. Но он не двигался.
Он медленно разжал кулак и посмотрел на помятый листок. Слова Бутчера эхом отдавались в его голове, и, что самое ужасное, он не мог найти в них изъяна. Вся его жизнь была выстроена на жажде признания. Он хотел, чтобы его боялись и боготворили, потому что эти чувства были единственными, которые он понимал. Любовь была для него абстракцией, сложным уравнением, которое он не мог решить.
Он пытался выстроить ее с Штормфронт, но та была лишь отражением его же безумия, его же расовых фантазий. Он пытался найти ее в сыне от Бекки, но видел в нем лишь инструмент, продолжение себя, а не живого человека. Теперь, когда шум толпы стих, осталась только звенящая пустота. И в этой пустоте прозвучало предложение, абсурдное в своей простоте: стать не богом, не чудовищем, а просто отцом для никому не нужного мальчишки.
В окне закусочной появилось отражение его собственного лица. Идеальные черты исказила гримаса глубокого, незнакомого ему раньше страха. Это был не страх поражения или боли. Это был страх перед ответственностью, перед необходимостью чувствовать и давать, а не только брать. Бутчер, его самый ненавистный враг, подарил ему это чувство. Он не стал добивать его. Он дал ему зеркало, в котором отражалась вся его никчемная, фальшивая жизнь.
Хоумлендер простоял так, возможно, целую вечность. Наконец он аккуратно, почти нежно, расправил листок бумаги на столе. Провел пальцами по сгибам, как по карте, ведущей к сокровищу. Затем он подошел к стойке, за которой, вжавшись в угол и дрожа, сидела официантка. Он не знал ее имени и не хотел знать. Посмотрел на осколки разбитой чашки на полу.
— Прошу прощения за беспорядок, — произнес он, и голос его звучал на удивление тихо, без привычного театрального эха. Он положил на стойку стодолларовую купюру. — Этого достаточно?
Женщина молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее трясло от присутствия этого человека, чья истинная сущность теперь была известна каждому.
Он вышел на улицу. Ветер трепал его дорогое пальто, бросал в лицо колючие капли начинающегося дождя. Он поднял голову к небу, прикрыв глаза. Этот жест обычно предшествовал стремительному взлету, разрыву звукового барьера и триумфальному возвращению на привычную высоту. Но сейчас он не взлетел. Он просто стоял, подставляя лицо непогоде, как обычный человек. В кармане его пальто лежал смятый лист с адресом. Адрес Дэниела. Мальчика, который сломал челюсть обидчику. Мальчика, в котором Бутчер увидел себя. Мальчика, который, сам того не зная, ждал своего отца.
Билли Бутчер гнал свой старый пикап на север, подальше от города. Мелодия из радио, заунывная и простая, заполняла кабину. Он не знал, какое решение примет Хоумлендер. Вероятнее всего, его план провалится, и чудовище никогда не сможет стать человеком. Но странное, давно забытое чувство покоя разливалось в груди Билли. Он сделал то, что не мог предсказать ни один аналитик, то, чего не смогли добиться ни правительство, ни Vought. Он победил Хоумлендера не бомбой и не кулаками. Он победил его, подарив ему самую страшную и самую ценную вещь в мире — шанс начать всё сначала. И в этой победе, лишенной яркого триумфа, было гораздо больше силы, чем во всех взорванных зданиях Vought. Потому что, в конце концов, самое страшное наказание для того, кто хотел быть богом, — это необходимость стать просто человеком.
