Молоко матери
Ночь в башне Vought International всегда была временем искусственной тишины. Огни Нью-Йорка за стеклом мерцали, как аварийные маячки чужой цивилизации, а в коридорах пахло дезинфекцией и дорогим парфюмом, которым сотрудники поливали себя, чтобы заглушить усталость. Хоумлендер не спал. Он вообще почти не спал — зачем великому герою, богу среди людей, тратить часы на бесполезное воспроизведение нейронных связей, когда можно смотреть, слушать, контролировать?
Но в этот час, когда даже уборщики заканчивали смену, у него был ритуал.
Он вошёл в свою личную гостиную — комнату, которую никто никогда не видел, потому что она не числилась ни в одном плане этажа. Сюда не допускали ни Эшли, ни даже Мейв. Стеклянные стены, через которые он мог видеть город, но никто не мог видеть его. Белая кожаная мебель, стерильная, как операционная. И маленький, нелепый в этом контексте, холодильник в углу.
Хоумлендер открыл дверцу. Зелёная лампочка мягко осветила его лицо, и на секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнуло что-то, похожее на нежность. Он достал стеклянную бутылку. Не пластик. Никогда пластик. Молоко должно было чувствовать холод стекла, когда он прижимался к нему губами.
Три процента жирности, органическое, с фермы в Вермонте, где коров гладили по спинам и называли по именам. Стоер когда-то пошутил, что у Хоумлендера самый дорогой в мире каприз. Хоумлендер тогда улыбнулся — той улыбкой, от которой у Билли свело желваки — и ответил: «У богов нет капризов, Билли. У богов есть только вкусы».
Он налил молоко в высокий стакан из хрусталя, который держал вместе с парой бокалов для шампанского в специальном шкафчике. Белая жидкость потекла медленно, густо, оставляя на стенках жирные разводы. Хоумлендер смотрел на неё, как смотрят на пламя костра или на закат — с гипнотическим спокойствием.
Первый глоток. Холодное, чуть сладковатое, с привкусом луга и травы, которой никогда не существовало, потому что молоко пастеризовали, гомогенизировали и разливали в бутылки на заводе. Но ему нравилось воображать. Он закрыл глаза, и — совсем как в детстве, когда д-р Вогельбаум подавала ему питательную смесь через соску-дозатор в стерильной капсуле — на языке вспыхнуло ощущение безопасности.
Молоко было единственным, что не обманывало.
2.
Впервые он понял, что это не просто еда, а нечто большее, когда ему было семь. Конечно, не настоящих семь — его возраст исчислялся в лабораторных журналах как «Образец-417: срок культивации 84 месяца». Он сидел в комнате для наблюдения, и стены из пуленепробиваемого стекла отражали его собственное лицо. Ему дали стакан молока — обычное, из магазина, которое покупали для технического персонала. Он отпил. И заплакал.
Учёные за пультом удивлённо переглянулись. Хоумлендер никогда не плакал. Он ломал металл голыми руками, выдерживал температуру в тысячу градусов и смотрел на лазерные лучи, как на дождь за окном. Но молоко… молоко пахло так, как, должно быть, пахнет мать. Он не знал, как пахнет мать. Он никогда не видел матери. Только белые халаты, маски, красные лампочки камер и голос Вогельбаум: «Пей, Джон. Это полезно для костной ткани».
Он выпил всё до капли. И с тех пор этот ритуал стал его тайной молитвой.
Когда он вырос, уничтожил лабораторию (не всю, только ту, где его мучили электрошоком), стал лицом Vought и кумиром Америки, он мог позволить себе любую еду. Фуа-гра, чёрную икру, трюфели, которые пахнут землёй и деньгами. Но по ночам, в тишине, он открывал холодильник и наливал себе стакан молока.
Иногда — редко, очень редко — он добавлял туда ложку мёда. Мёд был слишком сладким, слишком приторным, слишком… человеческим. Но иногда, когда мир особенно бесил, когда папарацци лезли под руку, а рейтинги падали, а Стоер очередной раз называл его «высокомерным куском генно-модифицированного мяса» — в такие ночи мёд был необходим. Чтобы заглушить вкус крови. Не чужой. Своей.
У него никогда не было пуповины, но он чувствовал, как где-то в животе, там, где у нормальных людей находится душа, пульсирует сухой узел. И только молоко могло его размягчить.
3.
Мейв узнала случайно.
Она пришла к нему в три утра после тяжёлой миссии — разбитое лицо, сломанный палец (уже сросшийся, но ноющий), желание напиться и забыть, как они с Квин Мейв вытаскивали детей из рухнувшего моста. Дверь в его апартаменты была открыта. Она и не заметила, как вошла — Хоумлендер обычно не закрывался, потому что знал: никто не сунется. Но Мейв сунулась.
Он сидел в кресле перед панорамным окном, и на стеклянном столике рядом стоял стакан с недопитым молоком. Белое на белом. Его пальцы — идеальные, сильные, никогда не знавшие мозолей — держали стакан с такой осторожностью, с какой держат младенца.
— Ты… пьёшь молоко? — спросила она.
Голос прозвучал глупо даже для неё самой. Хоумлендер медленно повернул голову. На долю секунды его лицо потеряло всё выражение — ту бездонную пустоту, которую Мейв научилась бояться больше, чем крик или лазерный взгляд. А потом он улыбнулся. Та улыбка, от которой у неё внутри всё переворачивалось.
— А ты думала, я пью кровь невинных? — спросил он ласково. — Садись, Мейв. Не стой как изваяние.
Она села на край белого дивана, так далеко, как могла. Хоумлендер допил молоко, и она заметила, как его адамово яблоко двигается плавно, размеренно. Он поставил стакан на столик и облизнул губы. Белые усы на секунду сделали его смешным — почти человечным.
— Знаешь, почему я люблю молоко? — спросил он, не глядя на неё.
— Потому что ты псих? — вырвалось у Мейв. Она тут же пожалела.
Но Хоумлендер расхохотался — громко, неестественно, как смеются актёры в дешёвых фильмах.
— Возможно. Но дело не в этом. Молоко — это единственная еда в мире, которая создана специально для детёныша. Коровы делают молоко для телят. Люди — для младенцев. А я… — он провёл пальцем по краю стакана, и стекло тонко зазвенело, — я никогда не был младенцем, Мейв. Я был проектом. Образцом. Экспериментальной единицей. Меня кормили через трубку, пока я не научился разжимать челюсти. А когда научился — они дали мне эту белую жижу и сказали: «Пей. Это сделает тебя сильным».
Он замолчал. Мейв молчала тоже. За окном взлетел вертолёт с логотипом Vought, и его тень скользнула по их лицам.
— Так что теперь я пью молоко, потому что могу. Потому что никто не скажет мне «хватит». Потому что это моё. — Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни безумия, ни угрозы. Только усталость. Тысячелетняя усталость существа, которое никогда не было ребёнком. — И если ты кому-нибудь расскажешь, я заставлю тебя выпить целую ферму. В прямом смысле. Я привезу корову в твою квартиру и буду смотреть, как ты пытаешься её доить.
Мейв кивнула. Она знала, что он не шутит. Но кое-что она поняла в ту ночь: за маской бога прячется не монстр. Прячется голодный мальчик, который ищет грудь в каждой белой бутылке.
4.
Эшли узнала по-другому.
Она вошла в его гримёрку после пресс-конференции, где Хоумлендер только что разорвал манекен с лицом Стоера на глазах у пяти миллионов зрителей. Всё прошло идеально — рейтинги взлетели, твиттер кипел, мемы с кровью и флагами заполонили новостные ленты. Эшли несла ему комплименты и новый контракт на рекламу «Америкэн Брэв», когда увидела.
На столике стоял пустой детский поильник с крышечкой-соской. Забавный, синий, с наклейкой в виде улыбающейся коровы.
— Мистер Хоумлендер? — пискнула Эшли.
Он медленно повернулся к ней. На его губах белела капелька. Эшли захотелось провалиться сквозь землю, сквозь все сорок этажей башни, сквозь мантию и ядро планеты — в ад, где хотя бы было не так страшно.
— Это… это не то, что вы думаете, — начала она.
— А что я думаю, Эшли? — спросил он тем же нежным тоном, каким обычно говорил перед тем, как кого-нибудь убить. — Что я большой мальчик, который пьёт из детской бутылочки? Что мой психоаналитик (о, да, у меня есть психоаналитик, его прописал мне Vought) назначил мне регрессивную терапию? Что молоко — единственное, что удерживает меня от того, чтобы сжечь этот город дотла?
Эшли замерла.
— Что ж, — продолжил он, вставая и подходя к ней вплотную. Его дыхание пахло молоком и мёдом. — Ты угадала. По всем пунктам.
Он взял поильник со столика, неторливо открутил крышку и сделал глоток прямо из отверстия. Глаза его были закрыты, ресницы длинные, светлые — какие бывают у альбиносов. В этом жесте было что-то чудовищно интимное, непозволительное для публичного человека. Эшли поняла, что видит то, чего не должны видеть живые. Она стала мёртвой с этой секунды.
— Я люблю молоко, — сказал Хоумлендер, открывая глаза. — Не потому, что оно полезное. Не потому, что оно делает кости крепкими, а мышцы упругими. Всё это — ложь, Эшли. Молоко для человека — миф. Взрослым оно не нужно. — Он усмехнулся. — Но мне нужно. Потому что когда я его пью… я чувствую, что меня кто-то любил. Даже если ни одна живая душа меня не любила. Даже если моя «мать» — это инкубатор и капельница. Молоко врёт мне. И я благодарен ему за эту ложь.
Он отвернулся и вышел из гримёрки, оставив Эшли стоять с открытым ртом. Поильник остался на столике. Эшли не дышала три минуты. Потом налила себе виски из мини-бара и выпила залпом. Она не уволилась на следующий день только потому, что Хоумлендер прислал ей корзину с сырами и запиской: «Лучшее молоко — то, которое уже стало чем-то большим. Не забывай об этом, Эшли».
Она никогда больше не смотрела на него без содрогания.
5.
Стоер узнал последним. И случайно, как и всё плохое в его жизни.
Он взломал серверы Vought в поисках компромата на Хоумлендера — оружие, тайные счета, видео с убийствами. Вместо этого он наткнулся на старый файл с грифом «Психологическая адаптация Образца-417, период 1-5 лет». Там были десятки страниц наблюдений: как маленький Джон реагирует на стимулы, как ломает игрушки, как учится улыбаться перед камерой. И одна строчка, выделенная красным:
«Субъект демонстрирует оральную фиксацию на молочных продуктах. При отказе от подачи жидкости возникает агрессия уровня 8 по шкале Vought. Рекомендовано: ежедневное пероральное введение 500 мл адаптированной смеси, имитирующей состав грудного молока приматов (человека)».
Билли выключил монитор и долго сидел в темноте. Потом закурил, хотя бросил три года назад. Потом позвонил команде.
— Я знаю, как его прикончить, — сказал он хрипло. — Надо отнять у него бутылочку.
Но даже Стоер, ненавидевший Хоумлендера всей своей израненной душой, не был до конца уверен, что это — не самый жестокий способ казни. Отнять молоко у того, кто никогда не знал материнского тепла — это всё равно что вырвать сердце у человека, который и так верит, что сердца у него нет.
Хоумлендер стоял у окна в ту ночь, когда Билли узнал его тайну. Он не знал, что кто-то читает его досье. Он просто смотрел на луну, такую белую, такую круглую — похожую на соску великана, и пил молоко из высокого стакана. По стеклу стекала капля, и он поймал её языком, как кот.
— Спасибо, — прошептал он в пустоту. Он не знал, кому благодарен. Той ли учёной в белом халате, которая настояла на том, чтобы его кормили смесью, а не внутривенными растворами? Той ли мифической матери, которая отказалась от него ещё до того, как он стал «Жемчужиной Vought»?
Молоко было тёплым. Он нагрел его лазерным взглядом, едва-едва, чтобы оно пахло живым. Закрыл глаза. И на секунду, всего на одну секунду, он почти поверил, что спит на чьих-то коленях, а мягкая рука гладит его по волосам и напевает колыбельную.
Потом он открыл глаза. Колыбельная стихла. Руки не было.
Хоумлендер поставил стакан на столик, вытер губы и пошёл на утреннюю пресс-конференцию — улыбаться, спасать мир, давать автографы и врать восьми миллиардам человек.
Но в холодильнике, за дверцей из нержавеющей стали, его уже ждала новая бутылка. Холодная, стерильная, единственная правда, которую он мог выпить до дна.
Конец.
