Ветер с вересковых пустошей, казалось, навсегда пропитал страницы моей жизни. Он был в моем детстве, суровом и лишенном ласки, в моей юности, проведенной в строгих стенах Ловудской школы, и в моей душе, когда я, отчаявшись и обессилев, бежала прочь от Торнфилда, от его хозяина и от единственной любви, которая грозила меня уничтожить. Те минуты на продуваемой всеми ветрами дороге, когда я упала на колени, потеряв последние силы, казались мне тогда окончательным падением, финалом короткой и трагической истории Джейн Эйр. Но Провидение, как часто бывает, распорядилось иначе, послав мне Диану, Мэри и Сент-Джона Риверсов.
В их доме я обрела не только приют и телесное выздоровление. Я обрела семью, о существовании которой и не подозревала, и, что казалось почти немыслимым, — наследство, даровавшее мне ту самую независимость, о которой я грезила всю жизнь. Двадцать тысяч фунтов. Целое состояние. Я, сирота, гувернантка, чье имущество умещалось в один потрепанный чемодан, стала женщиной со средствами. Я немедленно разделила эту сумму поровну между нами четверыми, ибо радость даровать моим новообретенным кузенам покой и достаток была неизмеримо выше радости обладания всей суммой. Мой разум, привыкший к порядку и деятельности, нашел успокоение в этом расчетливом и справедливом поступке. Сент-Джон был доволен мной, он видел во мне практический ум, который так ценил. Но его удовлетворение касалось лишь внешней стороны дела. Глубинная моя сущность, та, что была соткана из чувств и страстей, томилась и чахла под его холодным, аскетичным взглядом.
Он был красив, мой кузен. Классическая, словно высеченная из мрамора красота, профиль цезаря, голубые глаза, способные загораться миссионерским огнем. Он предложил мне не просто брак. Он предложил мне миссию. Стать его женой, его помощницей, его инструментом в деле спасения заблудших душ где-нибудь на пыльных просторах Индии. Он не любил меня. Он уважал во мне выносливость, силу духа и готовность к самопожертвованию, полагая, что я создана для тяжелой работы. Моя душа, однако, кричала. Я была готова ехать с ним как сестра, как помощник, но стать его женой… Это означало предать саму суть любви. Я, знавшая испепеляющий огонь страсти, не могла довольствоваться ледяной, рассудочной сделкой. Я, Джейн, навсегда запомнившая горький урок, преподанный мне мистером Рочестером, не могла обречь себя на союз, лишенный равенства и сердечного тепла.
И вновь, на грани того, чтобы уступить его железной воле, в момент вечерней молитвы, когда его голос звучал настойчиво и гипнотически, я услышала его. Зов. Голос, разорвавший тишину сумерек, полный муки, страстной и отчаянной.
«Джейн! Джейн! Джейн!» — взывал он. Это был голос Эдварда. Мой голос Рочестера. Мой ответ, вырвавшийся из самых глубин моего существа, улетел в ночь. «Я иду! Подожди меня! О, я приду!» Я не могла противиться этому зову. Он не был плодом суеверия. То была телепатия двух родственных душ, связанных незримой, но нерушимой нитью. На следующее утро я решительно и бесповоротно объявила Сент-Джону о своем отказе. Его холодный гнев не мог поколебать меня. Путь мой лежал обратно, на север, в сердце тайны и боли, туда, где тлели угли моего прежнего мира.
Путешествие в почтовой карете казалось тягостным и бесконечным. Ландшафт за окном, сначала приветливый и зеленый, постепенно сменялся суровым, каменистым, знакомым до щемящей боли. Тридцать шесть часов пути превратились в череду лихорадочных раздумий. Что я найду? Мистер Рочестер упоминал о переезде, о планах покинуть Англию после… после всего, что случилось. Мои письма к миссис Фэйрфакс остались без ответа, что усиливало глухую, всепроникающую тревогу. В моем воображении Торнфилд-холл по-прежнему величественно возвышался посреди дубовой рощи, его зубчатые стены четко вырисовывались на фоне серого неба. Я представляла себе грачей, с громким карканьем кружащих над старыми вязами, и длинный, мощеный подъезд, ведущий к массивной дубовой двери.
Когда наемный экипаж, наконец, свернул с главной дороги на знакомый проселок, сердце мое пропустило удар, а затем забилось где-то у горла. Я высунулась из окна, пытаясь разглядеть в сгущающихся сумерках знакомые очертания усадьбы. Но что-то было не так. Воздух, пропитанный запахом сырой земли и дыма, казался слишком неподвижным. Я ожидала увидеть свет в окнах третьего этажа, смутные силуэты каминных труб, темную зелень плюща, обвивающую фасад. Вместо этого мой взгляд уперся в пустоту.
Мы остановились на вершине холма. Там, где когда-то раскинулся гордый и прекрасный Торнфилд-холл, зияла черная, обугленная каменная рана. От величественного здания остались лишь остовы стен, языки копоти, навсегда въевшиеся в серый камень, да груды битого кирпича и обвалившихся балок. Ни окон, ни дверей, ни крыши. Абсолютная, безмолвная смерть. В ушах у меня зазвенело, и я на мгновение лишилась чувств, как бывало со мной в моменты сильнейших душевных потрясений. Реальность, представшая передо мной, была страшнее любых моих догадок. Где он? Где все они? Живы ли? Мысль о том, что последний отчаянный крик Эдварда, услышанный мною за сотни миль, был его предсмертным зовом, пронзила меня невыносимой болью. Я вышла из кареты на негнущихся ногах. Холодный ветер трепал мои волосы, принося с собой запах гари, который, казалось, окончательно впитался в землю.
Собрав остатки самообладания, я вернулась в экипаж и приказала как можно скорее ехать в гостиницу «Герб Рочестеров» в деревне Милкоут. Там, в этом скромном, но знакомом месте, я найду ответы, какими бы ужасными они ни были. Хозяин гостиницы, узнав меня не сразу (я очень изменилась, возмужала и обрела спокойную уверенность, которую дает материальная независимость), рассказал мне все. Повесть о пожаре была мрачной и трагической. О том, как в одну из ветреных ночей пламя вырвалось из комнаты на третьем этаже, которую тщательно охраняли. О том, как миссис Пул опьянела и оставила свой пост. О том, как безумная женщина, заключенная в этих стенах, подожгла собственную постель, а затем, в приступе дикого, торжествующего безумия, забралась на крышу, размахивая руками и издавая леденящие душу крики.
Сердце мое сжалось от ужаса и сострадания. Берта Мэйсон, миссис Рочестер, мой трагический антипод, нашла свой конец в огне, который сама же и зажгла. Хозяин, понизив голос, поведал, как мистер Рочестер, рискуя жизнью, вывел из горящего дома всех слуг. Он спускался по пылающей лестнице, когда услышал ее крики. Он поднялся наверх, на чердак, чтобы спасти ее. Он умолял ее спуститься, протягивал ей руку. Но она, в последнем акте своей ужасной свободы, оттолкнула его и бросилась вниз, на каменные плиты двора. В этот момент крыша рухнула. Огромная горящая балка обрушилась прямо на мистера Рочестера.
Он выжил. За это я вознесла безмолвную благодарность Богу. Выжил, но какой ценой. Обломок раздробил ему левую кисть, и ее пришлось ампутировать. Горящие щепки и искры попали в глаза, и он ослеп. Полностью и бесповоротно. Его гордый, огненный взгляд навсегда потух. Теперь он живет в Ферндине, старом охотничьем доме, который он всегда презирал за его мрачность и неудобство, в тридцати милях отсюда. С ним находятся лишь Джон и его старая кухарка Мэри. Пейзаж его жизни стал так же темен и бесплоден, как и тот дом, в котором он теперь прозябал.
Ночь я провела без сна, ворочаясь в постели маленького номера гостиницы. Утро застало меня уже принявшей решение. Теперь все изменилось. Не гордая, своенравная аристократка Джейн Эйр, а независимая, сильная женщина с собственным состоянием, спешила к нему. Спешила не с любовью-поклонением, а с любовью-поддержкой. Роли наши переменились. Когда-то он, зрелый муж, вел за собой меня, неоперившегося птенца, ища во мне исцеления от своей пресыщенной миром хандры. Теперь я, зрячая и сильная, шла к нему, ослепшему и искалеченному, чтобы стать его глазами, его правой рукой, его опорой.
Я наняла экипаж и отправилась в Ферндин. Дорога вилась по мрачной, сырой местности. Лес, окружавший поместье, казался бесконечным и непроходимым, вековые дубы и вязы сплетали свои голые, мокрые ветви над головой, создавая сумрак. Сам дом, когда я его увидела, вызвал у меня дрожь. Приземистое, серое каменное здание без малейших признаков архитектурной элегантности, утопающее в грязи и сырости. Он напоминал не жилище джентльмена, а скорее склеп или жилище какого-нибудь угрюмого отшельника. Ни цветов, ни ухоженных дорожек, лишь мох на стенах и ощущение глубокой, пронизывающей безнадежности.
С трепетом я отпустила экипаж у ворот, решив подойти пешком. Мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Выйдя на небольшую поляну перед домом, я остановилась. У входа, на каменной скамье, сидел человек. Он сидел неподвижно, словно изваяние, подставив лицо скупым, пробивающимся сквозь тучи лучам заходящего солнца. Моя походка стала неуверенной. Мой любимый! Мой все еще живой, но так страшно изменившийся Эдвард Фэйрфакс Рочестер.
Он был в плаще, поднятый воротник частично скрывал нижнюю часть его лица. Но я сразу узнала его. Мощная, атлетическая фигура, широкий лоб, благородная линия носа. Но какая перемена! Его некогда иссиня-черные волосы были теперь подернуты серебряным пеплом преждевременной седины. Его поза, всегда исполненная небрежной, почти грубой грации, теперь выражала лишь безысходную покорность. Левая рука, вернее то, что от нее осталось, была скрыта под плащом, но пустота в рукаве была красноречивее всяких слов. Но самым ужасным было его лицо. Глаза, те самые, что метали молнии и заставляли меня трепетать, были открыты, но взгляд их был недвижим и лишен какой-либо мысли. Они были подернуты мутной пеленой, безжизненные шары на прекрасном, трагическом лице.
Из дома вышел Джон, старый верный слуга, с подносом, на котором стоял стакан воды и кусок хлеба. Он, видимо, пытался убедить хозяина поесть. Я вышла из тени деревьев. Увидев меня, Джон вздрогнул. Его старые глаза округлились от изумления. Он узнал меня и, казалось, в первый момент не мог вымолвить ни слова. Движением руки я приказала ему молчать и дать мне его поднос.
— Дайте это мне, Джон, — сказала я тихо, но твердо.
Слуга, все еще ошеломленный, безропотно повиновался. Я подошла к скамье. Мистер Рочестер услышал шаги.
— Это ты, Джон? Оставь поднос и ступай. Мне ничего не нужно, — произнес он голосом, который я с трудом узнала. Он стал глубже, хриплее, в нем слышалась не просто усталость, а бездна страдания.
Я не ответила. Я стояла так близко, что могла видеть каждую новую морщину, прорезавшую его высокий лоб, каждую нить седины в его густых волосах. Джон, пятясь, скрылся в доме, оставив нас одних в сгущающихся сумерках.
— Ты еще здесь? — с раздражением спросил он. — Я же сказал, ступай.
Вместо ответа я медленно, стараясь не расплескать, поставила поднос на скамью рядом с ним. Дрожащей рукой я налила воду в стакан. Звук льющейся воды заставил его вздрогнуть.
— Кто здесь? — спросил он резко. — Это не поступок Джона. Кто вы? Отвечайте!
Я поставила стакан и, взяв его здоровую, правую руку, которая лежала на колене, вложила в нее несколько бутербродов. Он машинально сжал их, но внимание его было приковано ко мне. Он повернул голову, пытаясь уловить малейший звук, малейший намек на мое присутствие теми чувствами, которые у него остались. Его ноздри раздувались, как у дикого зверя, почуявшего знакомый запах.
— Подойдите ближе, — приказал он. — Сядьте здесь, рядом. Дайте мне вашу руку.
Я повиновалась. Моя рука, все еще маленькая для моего возраста, но ставшая сильнее, легла в его широкую, горячую ладонь. Он сжал ее с неожиданной силой, и я почувствовала, как его пальцы скользят по моей коже, по запястью, изучая структуру кости, линию вен.
— Вы женщина, — сказал он. — Рука слишком мала для мужской. И слишком… — он замолчал, ощупывая мое запястье, поднимаясь выше, к локтю. Его дыхание участилось. — Пальцы… форма ногтей… Нет. Этого не может быть. Это какая-то злая шутка, игра моего больного воображения. Скажите что-нибудь! Произнесите хоть слово! Да кто же вы, во имя всего святого?!
Слезы, которые я сдерживала с момента своего прибытия, хлынули из моих глаз, но голос мой, когда я заговорила, был сдержан, хотя и дрожал от переполнявших меня чувств.
— Джон, кажется, тоже хотел бы знать, кто осмелился подать вам ужин, — сказала я, пытаясь придать своему тону нотку обыденности.
Он замер. Рука, сжимавшая мою, задрожала. Его лицо исказилось от невероятного напряжения, мучительной борьбы между надеждой и страхом поверить в чудо.
— Чей это голос?! — воскликнул он. — Чей? Я знаю его! Но это голос из сна… голос из мира грез… Это…
Я наклонилась ближе, все еще не в силах произнести свое имя.
— Я пришла, чтобы помочь вам, — прошептала я. — У вас, кажется, упал стакан? Позвольте, я налью вам еще.
Он резко отдернул руку, как будто ее обожгло. Его слепое лицо обратилось прямо ко мне, и на нем отразилась такая мука, такое неистовое желание видеть, что мое сердце разрывалось на части.
— Не мучайте меня! — прорычал он. — Сжальтесь! Снимите это наваждение… или назовите себя! Скажите, кто вы! Я схожу с ума!
Я больше не могла этого выносить. Игра, которую я затеяла, чтобы смягчить шок встречи, превратилась в пытку для нас обоих. Я взяла его здоровую руку в обе свои и, крепко сжав, сказала голосом, в котором звучала вся моя любовь, вся моя боль и вся моя радость от встречи:
— Я Джейн, мистер Рочестер. Ваша Джейн. Я вернулась к вам.
В наступившей тишине было слышно лишь его прерывистое, тяжелое дыхание. Он не шевелился, боясь, что малейшее движение разрушит иллюзию. Затем его лицо, только что искаженное мукой, просветлело. С него спала маска мрачной угрюмости.
— Этого не может быть, — прошептал он. — Джейн Эйр? Моя маленькая Джейн? Ты здесь, со мной? Но ты была… ты пропала. Я искал тебя, звал тебя… А теперь ты… Нет, это жестокий сон. Я сейчас проснусь — и снова лишь тьма.
— Это не сон, сэр, — твердо сказала я. — Я здесь, из плоти и крови. Пощупайте мое плечо. Вы не спите. Это Джейн, ваша прежняя воспитанница, вернулась к своему учителю.
Он протянул руку и коснулся моего плеча, потом моего лица. Его теплые, мозолистые пальцы скользнули по моей щеке, по лбу, по волосам. Это было прикосновение слепого, ищущего истину.
— Это она! — вскричал он. — Это ее волосы, ее черты! Не может быть ошибки! Это моя Джейн! О, моя маленькая Джейн!
И этот мощный, гордый человек, который никогда не плакал, прижал меня к своей груди и зарыдал. Я обняла его, давая волю и своим слезам. Мы сидели так, обнявшись, двое людей, прошедших через огонь и тьму, нашедшие друг друга на пепелище прежней жизни. В тот момент я полностью осознала свое новое предназначение. Моя роль отныне — не только быть его женой, но и его поводырем, его сиделкой, его светом. И, что самое удивительное, я не чувствовала при этом и тени самопожертвования. Это была радость. Глубокая, цельная радость от того, что я могу быть нужной тому, кого люблю больше жизни.
Первые дни в Ферндине были посвящены укоренению нового порядка. Я быстро взяла на себя заботы о доме, который до моего приезда пребывал в унылом запустении. С энергией, взращенной годами лишений, я навела порядок. Я наняла расторопную служанку из соседней фермы, чтобы помочь Мэри на кухне, и сама взялась за уборку. Я приказала вымыть окна в гостиной, чтобы впустить скудный зимний свет, и разожгла яркий, веселый огонь в камине. Я купила в Милкоуте мягкие шерстяные пледы и вышитые подушки, чтобы смягчить суровый вид старой дубовой мебели. Я хотела, чтобы дом, даже если он не мог быть красивым, был по крайней мере теплым и уютным. Джон и Мэри, поначалу смотревшие на меня с благоговейным страхом, вскоре прониклись ко мне уважением и охотно подчинялись моему мягкому, но неколебимому руководству.
Но главная моя забота была о нем. Мистер Рочестер был сломлен не только физически. Его дух, некогда такой неукротимый, погрузился в трясину горькой ипохондрии и самоуничижения. В первые дни он часто впадал в приступы черной меланхолии. Я слышала, как он по ночам тяжелыми шагами мерит свою комнату, разговаривая сам с собой и проклиная свою беспомощность. Он ненавидел свою зависимость и, поначалу, даже мою помощь. Он стыдился своего увечья, своего уродства, своей слепоты. Когда я читала ему вслух, он часто перебивал меня резкими, саркастическими комментариями о том, что, должно быть, мое «милосердное» сердце разрывается от жалости к «бедному калеке». Моей главной битвой в те недели была битва с его отчаянием.
Но я знала, как с ним обращаться. Я помнила уроки нашей прошлой жизни. Я не потакала его хандре, не встречала его колкости кроткими, соболезнующими вздохами. Напротив, я держалась с ним ровно, спокойно и, когда нужно, с веселой твердостью. Я спорила с ним, подшучивала над его мрачными пророчествами, отказывалась видеть в нем обломок человека. Состояние мое, о котором я незамедлительно ему рассказала, стало для него одновременно целительным бальзамом и новой раной. Идея о том, что я независима…
