На плато, продуваемом всеми ветрами Внешнего Мира, там, где небо имело цвет запёкшейся крови, а воздух был густым от эманаций магии и древней боли, время текло иначе. Оно измерялось не часами, а циклами служения, свистом кнута и глухим стуком массивных копыт о выщербленный камень. Здесь, среди башен из обсидиана и арен, сложенных из костей павших воинов, существовало создание, чьё имя на языке его повелителя означало «Непоколебимая Скала» — Мотаро.
Его род, кентавры, был выведен специально для войны. Грубая, лишённая изящества раса, созданная магией и безжалостной селекцией на полях сражений. В отличие от гордых и своенравных шокан, которые ценили честь и клановые традиции, кентавры знали лишь иерархию силы. И на самой вершине этой иерархии возвышался Мотаро. Его тело, сплав могучего человеческого торса и массивного лошадиного крупа, было покрыто костяными наростами, выступающими из плеч, предплечий и боков, словно сама земля Внешнего Мира решила облачить своего сына в непробиваемую броню. Его лицо, грубое и тяжёлое, с массивной нижней челюстью и маленькими, горящими углями глазами, никогда не выражало сомнения. Только голод. Голод до битвы.
Сегодня этот голод должен был быть утолён.
Перед ним, на раскалённом песке главной тренировочной арены, стоял отряд рекрутов. Молодые, горячие, полные желания доказать свою значимость. Их мышцы бугрились под натёртой до блеска кожей, оружие было заточено до молекулярной остроты. Их было двадцать. Мотаро был один. Это не было неравным боем. Это была демонстрация. Урок естественного отбора, который он давал каждому новому поколению всего за несколько часов до того, как их должны были бросить в горнило турнира «Смертельная Битва».
Мотаро сделал шаг вперёд. Копыта проскрежетали по камню, высекая снопы искр. Он не носил доспехов. Его кожа, покрытая шрамами, каждый из которых был историей выживания, была прочнее любой кольчуги. В одной руке он небрежно держал массивный тесак, лезвие которого было выковано из металла, упавшего со звёзд. Оружие не для боя, а для разделки мяса. Для этого сражения ему не требовалось даже оно.
— Подходите, — его голос был похож на скрежет тектонических плит. Не громкий, но проникающий в самую сердцевину костей.
Рекруты, подгоняемые страхом перед своим генералом, наблюдавшим с балкона, и ещё большим страхом перед стоящим перед ними чудовищем, бросились в атаку. Слаженно, грамотно. Первая линия нацелила копья в жизненно важные точки, вторая зашла с флангов, надеясь подсечь сухожилия на мощных ногах.
Мотаро наблюдал за их перемещениями с безразличием геолога, взирающего на копошение муравьёв. Когда наконечники копий приблизились, он даже не стал уклоняться. Он просто пошёл на них. Тело гиганта врезалось в строй, как таран в крепостные ворота. Костные наросты на плечах с хрустом проломили грудные клетки двоих нападавших, отбросив их на несколько метров, словно тряпичных кукол. Копья скользнули по его шкуре, оставляя лишь бледные царапины, которые затянулись быстрее, чем вытекли капли крови.
Он схватил ближайшего воина за голову, полностью перекрыв шлем своей ладонью. Рекрут успел издать лишь сдавленный писк, прежде чем хватка генерала кентавров усилилась. Раздался мерзкий, влажный хруст, и тело обмякло. Мотаро отбросил его в сторону и повернулся к фланговой группе. Они попытались осуществить свой план, рубя по его задним ногам. Сталь звенела, ударяясь о костяные щитки, прикрывающие бабки. Один из клинков всё же нашёл стык в природной броне, вонзившись в плоть. Мотаро издал звук, отдалённо напоминающий смех.
Боль была для него формой диалога. Способом понять, с кем он имеет дело.
Он резко развернулся. Его задние копыта описали широкую дугу, и удар, наполненный инерцией колоссальной массы, пришёлся точно в торс атаковавшего. Рекрута сложило пополам под анатомически невозможным углом, и он улетел в стену, оставив на ней влажное пятно. Бой, если это можно было так назвать, превратился в методичное истребление. Мотаро не спешил. Он не впадал в берсеркерское бешенство. Его движения были экономны и чудовищно эффективны. Сломанные конечности, разорванные аорты, размозжённые черепа. Через три минуты на арене в живых не осталось никого.
Генерал поднял голову к балкону, туда, где в клубящейся тьме сидел его повелитель, император Шао Кан. Он не искал одобрения. Он лишь давал знать, что приказ выполнен. Функция завершилась успешно. Шао Кан коротко кивнул, и Мотаро, игнорируя месиво под ногами, направился к выходу с арены. Он чувствовал тупую боль в задней ноге и лёгкое покалывание там, где отравленный клинок оставил царапину на предплечье. Ничего. Регенерация уже запустила свои механизмы.
Он шёл по коридорам крепости, и сама архитектура, казалось, подстраивалась под его габариты. Коридоры были широки, своды высоки. Это была его среда, его экосистема. Но сегодня его путь лежал не в казармы кентавров и не в зал военных советов. Он спускался ниже, туда, где камень сменялся матово блестящим металлом, а воздух наполняло мерное гудение нечестивых машин. Во владения племени Тени.
Мотаро не испытывал к Теневым жрецам ни ненависти, ни презрения. Он вообще не был склонен к сложным эмоциональным спектрам по отношению к другим расам. Для него существовало две категории: приказы и препятствия. Жрецы были инструментом. Однако инструмент, в свою очередь, умел делать инструменты. Именно там, в биолабораториях, плоть становилась податливой, а границы возможного расширялись за грань разумного.
Массивная дверь с шипением ушла в стену. Его встретил верховный техномант, чьё лицо скрывал капюшон, сотканный из теней. От него пахло формальдегидом, озоном и чем-то древним, запредельным.
— Генерал Мотаро, — голос жреца был сух, как песок пустыни. — Образец готов к интеграции. Ваши показатели после последней симуляции превысили расчётные на восемь целых и три десятых процента. Это удивительно даже для вашей генетической структуры.
Мотаро ничего не ответил. Он подошёл к огромному хирургическому постаменту, который с трудом мог бы выдержать его вес. Над ним нависал манипулятор, оснащённый лазерами, иглами и инъекторами. Старая боль — боль от ранений, полученных в битве с шоканскими князьями, до сих пор напоминала о себе глухим эхом в хребте. Техноманты предложили решение. Не лечение, но улучшение. Замену повреждённых позвонков на сплав органики и металла, перестройку нейронных связей для ускорения реакции в бою.
Он лёг на постамент, и холодный металл коснулся его разгорячённой после бойни спины. Зажужжали сервоприводы. Это не было смирением перед скальпелем. Это было стратегическим решением. Война требовала постоянной модернизации. Он видел, как Шао Кан поглощает души, становясь сильнее. Он видел, как колдуны вроде Шан Цзуна воруют саму жизненную силу. Он же, Мотаро, мог полагаться только на свою плоть. И эту плоть следовало совершенствовать.
Игла вонзилась в основание черепа, пронзая костную мозоль, и мир взорвался белизной агонии. Это была не та боль, которую он испытывал в бою. Та боль была внешней, честной. Эта же шла изнутри, она была холодной, чужеродной, она пыталась переписать саму суть его существа. Наномашины, взращённые в магических ретортах, вгрызались в нервные окончания, прижигали синапсы и восстанавливали их заново в иной конфигурации. Мотаро не кричал. Крик был для слабых. Его тело выгнулось дугой, копыта заскрежетали по металлической поверхности стола, оставляя глубокие борозды. Костяные наросты на его теле начали пульсировать, меняя свою молекулярную решётку, становясь то твёрже алмаза, то гибче стали по команде нервной системы.
Перед его внутренним взором промелькнули лица. Не друзей — их у него не было. Не врагов — их было слишком много, чтобы запоминать каждого. Он видел своих генетических предков, примитивных тварей, которых столетия селекции превратили в совершенных убийц. Он видел самого себя в детстве, жеребёнка с тонкими, ломкими ногами, которого бросили в яму с волками. Он выжил тогда, выжил и станет сильнее сейчас.
Когда всё закончилось, прошло несколько часов. Или мгновение. Мотаро спустил своё тело с постамента. Он чувствовал необычайную лёгкость. Его масса никуда не делась, он оставался многотонной громадой, но нейронные контроллеры теперь управляли каждым мускулом с точностью, немыслимой ранее. Он поднял руку и сжал кулак. Пальцы хрустнули, вырабатывая новую смазку в суставах. Техномант, всё это время стоявший поодаль, сделал пометку в своём свитке.
— Испытания пройдены успешно. Период адаптации не требуется. Ваш новый болевой порог и рефлексы превосходят все известные модели, включая прототипы Лин Куэй.
Лин Куэй. Кибернетический клан ниндзя из Земного Царства. Мотаро слышал о них. Говорят, они отказались от плоти ради стали. Он находил эту концепцию оскорбительной. Плоть была храмом. Сталь могла быть лишь его оградой. Он не собирался становиться машиной. Он намеревался стать божеством войны, не теряя своей звериной сути.
Выйдя из лаборатории, он направился не в свои покои, а на самую высокую площадку башни. Ему нужен был воздух. Подъём по спиральному пандусу занял время, но он не хотел пользоваться порталами. Движение успокаивало его. С каждым ударом копыт о камень он проверял новое тело. Весьма неплохо. Очень, очень неплохо.
На вершине башни гулял обжигающий ветер. Далеко внизу простирались Равнины Отчаяния, где армии Внешнего Мира разбивали бесчисленные лагеря. Он видел огни костров своих собратьев, кентавров. Они были примитивны, жестоки, но они были его войском. Он знал каждого из своих центурионов. Знал, что в их сердцах живёт зависть и страх перед ним. И это было правильно. Только страх и сила держали эту армию в кулаке.
Прямо за плато виднелись изломанные пики, отделяющие владения Шао Кана от территорий кайберов — примитивных кочевников, которых они истребляли просто ради тренировки. Но сегодня взгляд Мотаро был устремлён дальше. За горизонт. Туда, где лежало Земное Царство. Защитники Земли становились всё назойливее. Турнир, который Шао Кан рассматривал как ритуал, как развлечение, Мотаро воспринимал как рабочий инструмент. Он понимал, что однажды стены между мирами рухнут, и тогда начнётся настоящая война. Не дуэли один на один, а столкновение цивилизаций. И он должен встретить эту войну во всеоружии.
Внезапно его размышления были прерваны едва уловимым колебанием воздуха за спиной. Новые датчики в его нервной системе зафиксировали изменение плотности пространства. Он не обернулся, делая вид, что всё ещё погружён в созерцание заката.
— Генерал всегда на посту, — раздался вкрадчивый, скользкий, как масло, голос.
Шан Цзун. Колдун. Поглотитель душ. Мотаро повернул голову ровно настолько, чтобы видеть его краем глаза. Старик в дорогих одеждах, опирающийся на трость. Вокруг него витал запах тлена и остывающей крови, который не могли скрыть никакие благовония.
— Я здесь не для того, чтобы глазеть на звёзды, — прогудел Мотаро. — Что тебе нужно, колдун?
Шан Цзун сделал несколько шагов вперёд, но благоразумно остановился вне радиуса удара массивной руки. Он знал, что Мотаро не колеблясь размозжит ему голову, если сочтёт это необходимым. Их «сотрудничество» держалось исключительно на воле императора.
— Император доволен прогрессом интеграции, генерал. Очень доволен, — Шан Цзун улыбнулся, но улыбка не коснулась его змеиных глаз. — Однако меня лично терзает один вопрос. Вопрос эстетики.
— Эстетика — удел слабых, — отрезал Мотаро.
— Ошибаешься, зверь, — в голосе колдуна прорезалась сталь. — Эстетика — это форма контроля. Ты новая версия себя. Ты — сплав недоразумения природы и магии. Шао Кан хочет, чтобы ты стал его главным оружием, символом ужаса. Но ты ведёшь себя как машина. Где ярость? Где зрелищность?
Мотаро медленно развернулся всем корпусом. Копыта проскрежетали по камню, пульс участился лишь самую малость. Он возвышался над колдуном, как гора над холмом.
— Ты, пожиратель душ, хочешь учить меня зрелищности? — его голос приобрёл опасную, вибрирующую интонацию. — Ты, который прячется за спинами девушек-убийц и травит врагов за бокалом вина?
— Именно поэтому я здесь, — парировал Шан Цзун, не выказывая страха. — Скоро турнир. Бойцы Земного Царства сильны не только телами, но и духом. Они могут перевернуть исход даже безнадёжной схватки. Я хочу быть уверен, что когда один из этих героев встанет перед тобой, ты устроишь не казнь, а шоу. Чтобы каждый, кто будет смотреть, терял волю к сопротивлению. Ты должен стать воплощением кошмара, генерал.
Мотаро наклонился ближе. Его дыхание, горячее и смрадное, обдало лицо колдуна.
— Когда придёт время, — произнёс он почти шёпотом, — я заставлю твоих героев жрать собственные конечности. Я буду рвать их так медленно, что их предсмертные крики станут песней, которую услышат во всех мирах. Убирайся, колдун, пока я не начал репетировать на тебе.
Шан Цзун коротко поклонился, и в его глазах промелькнуло удовлетворение. Он нажал на свою пружину, и она сжалась, готовая распрямиться. Он растворился в изумрудном мареве портала, оставив Мотаро одного.
Генерал снова посмотрел на небо. Ярость, о которой говорил колдун, действительно жила в нём. Она была его топливом. Но он научился контролировать её, словно ядерную реакцию. Он сжал правый кулак, и костяшки пальцев, укреплённые наносплавом, вошли друг в друга с глухим металлическим звуком. К прошлой боли добавилась новая. Фантомная, ноющая. Боль интеграции. Он понимал, что расплачивается частичкой своей души за каждое такое улучшение. Но что такое душа для того, кто рождён убивать?
Неделю спустя на плато привели группу пленников. Это было племя кайберов, захваченное во время карательного рейда. Около полусотни тощих, грязных существ, с ужасом взирающих на гигантскую фигуру, ожидающую их посреди каменной чаши. Это был не бой. Это было тестирование новой технологии, и пленные были расходным материалом. Мотаро ждал их. Он не использовал тесак. В правой руке он держал обычный валун, в левой — стальную цепь с шипами.
Когда ворота загона поднялись, кайберы не побежали. Они знали, что бежать некуда. Они просто попадали на колени, моля о пощаде на своём гортанном наречии. Мотаро понадобилось сорок три секунды, чтобы превратить это сборище в кровавую кашу. Новые рефлексы позволяли ему уклоняться от инстинктивных, хаотичных взмахов оружием, но он намеренно подставлялся под слабые удары, проверяя прочность обновлённых костяных пластин. Стрела, пущенная из арбалета в глаз, была бы поймана и переломлена, но он позволил ей удариться в бровную дугу. Металлический наконечник согнулся, не оставив и следа на коже.
Работа была завершена. Мотаро стоял посреди месива из плоти и осколков костей, и его новый нейронный процессор анализировал параметры битвы. Эффективность — 99,7%. Расход энергии — в пределах нормы. Обнаружена спазмическая реакция в третьем шейном позвонке во время ротации торса. Требуется юстировка.
Он развернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной живой ковёр из стонущих и умирающих. Ему было плевать на совершенство. Ему нужно было функционирование.
Вечером того же дня он стоял перед тронным залом Шао Кана. Огромные двери распахнулись, и он вошёл внутрь. Император восседал на троне из черепов, его глаза горели алым пламенем, а в руке был зажат знаменитый молот, излучающий ауру тотального разрушения. Вокруг трона суетились Теневые жрецы, а неподалёку стояла принцесса Китана, чьё лицо было прекрасной восковой маской, скрывающей отвращение.
— Мой генерал, — голос Шао Кана прокатился по залу, заставляя вибрировать воздух. — Я слышал, ты сломал моих новых рекрутов и разорил лабораторию, выдрав шпиль манипулятора во время припадка.
— Это была необходимая калибровка, мой император. Датчики зафиксировали некорректную работу контроллера, — ответил Мотаро, преклонив одну колонноподобную ногу и опустив голову ровно настолько, насколько требовал протокол.
— Встань, — приказал Шао Кан. — Ты моя главная инвестиция, Мотаро. Я отвернулся от гордых шокан ради твоего прагматизма. Завтра мы отправляемся ко Двору Старших Богов. Там соберутся все воины, которых Земля сможет выставить против нас. Ты будешь моим козырем. Ты заставишь их понять, что их технологии, их магия и их драконьи амулеты — ничто перед сырой мощью Внешнего Мира, доведённой до абсолюта.
Мотаро сжал челюсти. Наконец-то. То, о чём он грезил последние несколько месяцев в операционных и на арене. Настоящий противник. Не запуганные рабы, а воины, чья кровь поёт от предвкушения победы. Те, чей страх будет сладок, а боль — глубока.
— Я не подведу, повелитель, — пророкотал он.
Принцесса Китана взглянула на него с ледяным презрением. Для неё он был просто куском говорящего мяса, ещё одним монстром в зверинце её так называемого отца. Мотаро поймал этот взгляд и ничего не ответил. Ему было неинтересно мнение будущих трофеев.
Ночь перед отправлением он провёл не в сне, а в медитации. Он сидел в своей келье, совершенно пустой и лишённой каких-либо украшений. Его задние ноги были подогнуты под массивное тело, а передние скрещены на груди. Он концентрировался. Сердце перекачивало кровь, смешанную с наносуспензией, которая обеспечивала мгновенную коагуляцию ран. Мозг архивировал боевые приёмы, увиденные за последние столетия. Мотаро вспомнил самое начало, свой первый бой. Запах собственного страха, вкус чужой крови на разбитых губах. Он убил своего первого врага голыми руками в возрасте четырёх лет. Врагу было двенадцать, и он был вооружён. С тех пор прошла целая жизнь, наполненная войной.
