Фанфик Три богатыря: Налоговая инспекция из Муромского леса | Сказка о том, как князь Киевский чуть не обложил пошлиной каждый удар мечом, а конь Юлий спас бюджет от инфляции

«Не дорог меч золочёный, а дорога правда, за которой он идёт. И налог на правду — самая тяжкая пошлина, что только придумал человеческий ум». — Из летописи странствующего купца Тихона.

Глава первая. В которой появляется грамота с печатями, а богатыри завтракают

Утро в Киеве выдалось тихим, масляным и обманчиво добрым. Солнце лезло на небосклон лениво, как боярин после бочки мёда, и золотило маковки церквей, крыши теремов и лысину купца, который уже второй час торговал заморскими калачами на Житнем торгу. Пахло свежей соломой, парным молоком и, вопреки обыкновению, не горелой кашей — княжеская кухня в этот день почему-то не взорвалась.

В богатырской избе на окраине, у самого Днепра, тоже царило умиротворение. Вернее, умиротворение боролось с аппетитом.

Илья Муромец, могучий, словно дуб, в который трижды ударила молния и тот всё равно выжил, сидел на лавке и сосредоточенно жевал блины. Жена его, Алёнушка, подкладывала новые, приговаривая:

— Ешь, Илюшенька. Богатырь на пустой живот — что стена без кирпича. А ну как половцы придут? А ты блина не доел?

— Половцы, Алёнушка, теперь редко ходят, — прогудел Илья, хрустя коркой. — Князь их своим указом перепугал: говорит, за переход границы пограничный сбор по гривне с копыта.

— А что, разбойники? — не унималась Алёнушка, вздыхая.

— Разбойники, — с набитым ртом сообщил с противоположного конца стола Алёша Попович. — Сами нынче нанимаются в охрану обозов. Выгоднее. — Он отправил в рот сразу три блина, скрученных трубочкой, и подмигнул своей Любаве. — А правда, Любавушка, ты только вчера у купцов кожи новые покупала? Какой налог-то?

Любава, женщина с характером более крепким, чем кольчуга Добрыни, только повела плечом:

— Какой ни возьми, всё на мужика гляди. Князь наш, Глеп Владимирович, не то чтобы жадный, а очень даже хозяйственный. По нему, если дышишь — плати за воздух.

Добрыня Никитич, единственный из троих, кто завтракал не спеша и с чувством собственного достоинства, отложил ложку. Он сидел прямо, словно на совещании, хотя на столе перед ним стояла только миска каши с тремя ягодами — для стройности фигуры.

— Негоже так о князе, — сказал он мягко, но твёрдо. — Князь — он для того и князь, чтобы законы писать. А наша задача — землю русскую беречь. И налоги платить, если они на дело благое.

— На какое же дело благое, Добрынюшка? — раздался ехидный голос с печи. — На новую шубу для боярина Антипа? Или на золочение княжеского трона? Третий раз за год золотят! Скоро трон станет тяжелее богатыря.

Все обернулись. С печи, свесив длинную морду, глядел Конь Юлий. Во рту у него почему-то дымилась трубка (пустая, для важности), на глаза съехал хозяйский картуз, а на шее красовалась алая лента — он нынче считал себя особо элегантным.

— Юлий, слезь с печи, — вздохнул Илья. — Ты конь, а не калач. Растаешь.

— Я, дорогой Илья, конь модельный, — парировал Юлий, спрыгивая с завидной лёгкостью. — И имею право отдыхать там, где сочту нужным. Между прочим, вчера я самостоятельно отвёл твоего Бурушку к водопою, а он норовил укусить меня за холку. За такие услуги с меня бы в Киеве ещё налог на конскую взаимопомощь взяли. Если б придумали.

Любава засмеялась, а Алёнушка покачала головой:

— Ну что ты, Юлий, какие налоги? Князь — человек добрый. Вчера вот вдове Забаве на новое корыто дал.

— А с какой скидкой? — не унимался конь. — Зато позавчера боярину Феофану пошлину на черепки ввёл. Говорит: археологическая ценность! А черепки — это ж битая посуда из его собственного дворца!

За столом стало шумно. Алёша уже начал рассказывать, как он однажды обманул княжеского сборщика, сказав, что его меч — это не оружие, а «сельскохозяйственный инструмент для резки врагов» (чем поверг сборщика в глубочайший философский ступор). Добрыня пытался их утихомирить, повторяя, что налоги — это святое, и вообще, хорошо бы каждый месяц сдавать отчёт о количестве поверженных супостатов.

И в этот момент дверь избы с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Тихон. Бездыханный, красный, с выпученными глазами. В руках он держал свиток, перевязанный алыми лентами и снабжённый такой большой восковой печатью, что свиток норовил перевесить самого Тихона.

— Бога… богатыри! — выдохнул гонец. — Беда! Там… от князя! Грамота!

Илья неторливо поднялся. Огромной рукой взял свиток, повертел. Печать хрустнула, как орех. Он развернул пергамент, пробежал глазами… и его брови поползли вверх.

— Ну? — хором спросили Алёша и конь Юлий.

— Читай вслух, Илья, — попросила Алёнушка, пододвигаясь ближе. — У тебя голос зычный.

Илья откашлялся. В избе наступила такая тишина, что стало слышно, как в кастрюле доваривается компот.

— «Указ князя киевского Глепа Владимировича, прозванного Мудрым в деловой переписке. Текст: отныне и навсегда на землях Киевского княжества вводится налог на богатырскую храбрость. За каждый совершённый подвиг, а именно: победу над змеем, разбойником, половцем, чудом-юдом или любым иным существом, внесённым в перечень “опасных элементов”, взимается плата в размере пяти гривен серебра с одного удара мечом (или палицей, или стрелой, или копытом — по соглашению сторон). В случае отсутствия подтверждающих грамот от боярской комиссии, подвиг считается симуляцией и облагается штрафом в двойном размере. Подпись: князь. Вторая подпись: печать». — Илья дочитал и опустил грамоту. — Вот такие пироги, братцы.

В избе повисла мёртвая тишина. Даже компот перестал кипеть — от испуга.

Алёша Попович выронил блин. Блин шлёпнулся на пол, и его тут же попытался съесть кот, но тоже передумал.

— То есть как — налог на храбрость? — переспросил Алёша, и голос его стал тонким, как тетива. — Я получается, когда я прошлым летом Змея Горыныча в полосочку покрасил, чтобы он козней не строил, я ещё и князю должен?

— Пять гривен за удар, — механически повторил Добрыня. — А я тогда Змея тридцать три раза ткнул копьём. Это ж… сто шестьдесят пять гривен. Да у меня столько нет.

— А я, — мрачно сказал Илья, — Соловья-Разбойника всего раз ударил. Но по полной программе. Удар был один. Может, зачет? — он посмотрел на грамоту, словно та могла дать ответ.

Конь Юлий, который в отличие от людей всегда сохранял холодный, хоть и конский, рассудок, молча слез с лавки, подошёл к графину с квасом и выпил прямо из горла. Потом вытер губы копытом и сказал:

— Господа богатыри. Я, конечно, всего лишь лошадь. Иногда говорящая. Но я должен вам сообщить, как бывший конь при царе в соседнем царстве, что такое налоговая инспекция. И поверьте: этот указ — цветочки. Ягоды начнутся тогда, когда приедет сам ревизор.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Любава.

— А потому, — Юлий гордо поднял голову, — что я когда-то, в молодости, пасся у государева казначея. И видел, как он проверял расходы на овёс. Овёс, господа, был съеден дважды: лошадями и бумагами. Вот что я вам скажу: ждите гостя.

И гость не заставил себя ждать. Потому что в следующую секунду на улице послышался грохот колесницы, звон бубенцов и надрывный голос княжеского глашатая:

— Доро-о-огу! Доро-огу ревизору! Его высокобоярству Феофилакту Скудоумному, начальнику особой налоговой канцелярии! Посторонись, честной люд!

Богатыри переглянулись. Илья вздохнул так, что в избе опали полотенца. Алёна перекрестилась. Конь Юлий почему-то начал искать свой паспорт, хотя у лошадей паспортов не бывает.

Дверь снова распахнулась — на этот раз её открыл не Тихон, а сам ревизор. Феофилакт Скудоумный оказался сухим, длинным, похожим на указку, мужчиной в очках с толстыми линзами и с огромной кожаной сумкой через плечо. За ним толпились трое писцов с гусиными перьями, уже обмакнутыми в чернила.

— Здравия желаю, защитники земли русской! — проскрипел ревизор, оглядывая избу с видом оценщика на ярмарке. — Я — Феофилакт Ефстафьевич. Командирован князем для инвентаризации подвигов. Прошу всех, кто совершал героические деяния в последние три года, оставаться на местах. Остальным — не мешать. Итак, начнём с вас, — он ткнул пальцем в Илью. — Богатырь Муромец. Согласно реестру, за вами числится двенадцать подтверждённых подвигов. Два — неподтверждённых. И один — сомнительный, а именно: переход через реку вброд без моста, что повлекло нарушение княжеского указа о сохранности бродов. Поясните?

Илья медленно, очень медленно, повернулся к ревизору. В его глазах не было злобы. Было что-то похуже — недоумение.

— Брод, говоришь? — спросил он тихо. — А ты сам, боярин, пробовал через брод перейти, когда за тобой половцы гонятся, а у тебя за спиной старица с иконой?

— Это не освобождает от уплаты, — отрезал ревизор, доставая аспидную доску. — Запишите: подвиг “переход вброд” квалифицировать как нарушение землепользования. Штраф — десять гривен. Далее. Попович, Алёша.

Алёша, который попытался спрятаться за спину Любавы, но не влез, уныло вышел вперёд:

— Я здесь.

— Восемь подвигов. Из них три — с использованием хитрости, что, согласно новой статье, не является доблестью, а является… мошенничеством с использованием особого положения. Например, когда вы, цитирую: “привязали верёвку к дубу, а другой конец к Змею, и убежали, заставив Змея кружить до упаду”. Это не победа, это нецелевое использование верёвки.

— Но я же его победил! — возмутился Алёша. — Он три дня кружил, потом сам князю сдался с повинной!

— Не целевое использование верёвки, — повторил ревизор как попугай. — Штраф. Пять гривен за верёвку. И отдельно — три за трату времени змея. Он мог бы в это время яйца нести, платить налог на яйценоскость.

Добрыня уже открыл рот, чтобы вмешаться со своей обычной дипломатичностью, но ревизор остановил его поднятой рукой:

— Никитич, не торопитесь. У вас — отдельный разговор. У вас — девять подвигов с превышением необходимой обороны. Вы бьёте врага даже после того, как тот потерял сознание. Это перерасход богатырской силы. Энергия уходит впустую. Платите за лишние удары.

— Защита чести не может быть избыточной! — вспылил Добрыня, и впервые его лицо пошло красными пятнами. — Я бью до тех пор, пока противник не осознает свою неправоту! Это воспитательный процесс!

— Воспитание тоже облагается, — сухо ответил ревизор и чихнул. — Так. Предварительный расчёт: с троих — двести тридцать четыре гривны и семь кун. Срок уплаты — завтра к вечеру. В случае невыплаты — опись имущества. Изъятию подлежат кони, доспехи и, если я правильно понимаю, говорящий конь как историческая ценность.

Конь Юлий, который всё это время старательно делал вид, что он просто чучело, вздрогнул и выронил трубку.

— Какой говорящий? Я не говорящий, я мыслящий! Это разные категории! На мыслящих коней налога пока нет! Я проверял!

Ревизор окинул его долгим взглядом поверх очков.

— За разговорчивость с вас, господин конь, отдельная пошлина. За распространение устной информации без лицензии. Но это уже завтра.

Он щёлкнул пальцами, писцы поспешно собрали бумаги, и вся процессия так же внезапно покинула избу, как и появилась. Остался только запах чернил, страха и несваренного компота.

Некоторое время никто не произносил ни слова. Потом Алёша медленно сполз по стенке на пол.

— Это конец, — сказал он. — Мы банкроты.

— Не каркай, — одёрнул его Илья. — Найдём решение. Может, переквалифицироваться в мирные профессии? Я, например, в кузнецы пойду.

— А я, — подхватил Добрыня, — в учителя благородных наук. Буду детей учить, как правильно махать мечом и не нарушать налоговое законодательство.

— А я конём останусь, но безмолвным! — объявил Юлий. — Буду просто ржать. Ржание не облагается, надеюсь.

Алёнушка, до этого хранившая молчание, вдруг тихо сказала:

— Знаешь, Илья… А давай-ка ты эти налоги… не платить? А?

Илья посмотрел на жену. Алёша перестал сползать. Добрыня поперхнулся кашей.

— Алёнушка, — произнёс Илья с укором, — но это же против закона. А мы — защитники закона.

— Закона, который против храбрости? — мягко возразила Алёнушка. — Закона, который велит платить за защиту родной земли? Посмотри, Илья. Если вы все трое сейчас отдадите последнее, кто пойдёт на следующий подвиг? Ты что, с голой палицей пойдёшь?

Илья задумался. Задумался так глубоко, что аж лопнула скамейка под его весом.

И в этот момент Конь Юлий — этот неугомонный, хитромордый, прожжённый жизнью конь — вдруг улыбнулся. Улыбнулся той улыбкой, от которой обычно прячут кошельки и пряники.

— Господа, — сказал он вкрадчиво. — Я, конечно, всего лишь лошадь. Иногда говорящая. Но у меня есть план.

Все повернулись к нему.

— План, — продолжил Юлий, — заключается вот в чём. Налог на храбрость? Прекрасно. Значит, нужно сделать так, чтобы… храбрости не было. Или чтобы она была, но не считалась. А ещё лучше — чтобы её стало так много, что инспекторы утонули в бумагах.

— Не понимаю, — честно признался Илья.

— А я понял, — вдруг сказал Алёша и начал медленно улыбаться. — Ты предлагаешь… устроить им бюрократический ад?

— Именно, дорогой Алёша! — обрадовался конь. — Мы объявим, что отныне каждый наш удар — это не удар, а административный жест. Каждый бросок копья — проверка погодных условий. Каждое “побеждаю” — это “провожу профилактическую беседу”. Мы завалим ревизора формулярами! А когда он утонет в пергаментах, мы… мы предложим ему сделку.

— Какую сделку? — спросил Добрыня, который внутренне сопротивлялся, но уже начинал догадываться.

— Мы, — торжественно произнёс конь Юлий, — переквалифицируем богатырство в блогерство. А подвиги — в контент. И будем брать налог не с меча, а с просмотров. И тогда… тогда князь сам к нам прибежит, потому что налог с просмотров — это единственный налог, который может быть отрицательным.

В избе снова стало тихо. Но теперь это была тишина не отчаяния, а тишина зарождающегося заговора — липкая, масляная и пахнущая почему-то жареными семечками.

Алёнушка улыбнулась. Любава кивнула. Илья тяжело, но решительно вздохнул и положил на стол могучую руку:

— Будь по-твоему, Юлий. Но если не получится… я лично пойду объяснять князю, как правильно считать подвиги. Кулаками.

— Договорились, — кивнул конь и потёр копыта. — Итак, господа. Приступим.

Глава вторая. О том, как Алёша учился писать указы, а Соловей-Разбойник получил квитанцию

Следующий день в Киеве начался с того, что солнце, всё ещё ленивое, попыталось осветить княжескую канцелярию, но не смогло — потому что канцелярия была завалена бумагами до самых стропил. Феофилакт Скудоумный, в халате и ночном колпаке, сидел за столом, перебирал квитанции и счастливо улыбался. Наконец-то, думал он, наведут порядок в этой анархии! Больше никаких бесплатных спасений девиц, бесплатных битв с разбойниками и бесплатных побед над силами тьмы! За всё — плати!

— Писцы! — крикнул он. — Приготовьте новые бланки! Сегодня у нас выездная проверка в Муромские леса. Говорят, там обитает Соловей-Разбойник. У него, по некоторым данным, нет лицензии на свист.

— Но, ваше высокобоярство, — робко заметил младший писец, — Соловей-Разбойник — это же… ну… природное явление. Как гроза.

— Природные явления тоже облагаются! — отрезал ревизор. — Особенно те, которые свистят и мешают спать князю. Пиши: налог на акустическое загрязнение.

Однако, когда они собрались и выехали в лес, их ждал сюрприз. На опушке, под старой берёзой, стоял не дуб и не пень, а… шалаш. А перед шалашом на стульчике сидел Алёша Попович с гусиным пером и огромным свитком. За его спиной, изображая учёного кота, лежал конь Юлий с очками на носу (чужой, одолженный у ревизора, пока тот спал).

— Здравия желаю, уважаемый Феофилакт Ефстафьевич! — бодро крикнул Алёша. — Какими судьбами в наши леса?

— Я, между прочим, — нахмурился ревизор, — еду проверять Соловья-Разбойника. А вы что здесь делаете?

— А я, — Алёша гордо погладил свиток, — провожу перепись природных шумов. Вот, смотрите. По новому княжескому указу, который я только что сам и придумал… то есть, который мне приснился во сне как вещее знамение, отныне любой свист, хруст, топот и чих считается культурным наследием. А культурное наследие налогом не облагается. Ибо культурное.

Феофилакт застыл. Он знал закон, но такого оборота не ожидал.

— Это… это самоуправство! — возмутился он. — Кто дал вам право?

— Народ дал, — важно сказал Конь Юлий, поправляя очки. — Я, как представитель лошадиного меньшинства, подтверждаю. У нас в конюшне даже мыши чихают культурно. И мы с них за это не берём.

Ревизор покраснел, побагровел, потом пожелтел и наконец взял себя в руки.

— Хорошо, — процедил он. — Тогда мы начнём проверку с того, что вы, Алёша Попович, не имеете права вести перепись, поскольку не являетесь государственным чиновником. Это незаконная предпринимательская деятельность. Штраф — сто гривен.

— А я не предприниматель, — парировал Алёша. — Я волонтёр. Согласно статье 42-й “О добровольной помощи”, волонтёры не платят. А вот вы, кстати, имеете ли разрешение на проверку в лесу? Лес — особо охраняемая зона. Без ордера от водяного.

— От какого ещё водяного?!

— От местного. Вон, под тем омутом живёт. Сейчас я его позову. Водяной! Ау! У нас тут ревизор без прописки!

Из омута высунулась зелёная голова с водорослями. Водяной был зол — его только что разбудили.

— Кто тут бумагами шуршит? — заревел он. — У меня тут икра на подходе, нервы ни к чёрту. А вы с налогами своими! Знаете, сколько я налогов заплатил в прошлом году? Нисколько, потому что водяные освобождены от налогов. Якобы духи природы. А ну брысь отсюда!

Ревизор, не привыкший к такому обращению, попятился. Писцы попятились за ним. Алёша и Юлий остались на месте, едва сдерживая смех.

— Это война, — прошептал Феофилакт, садясь в колесницу. — Они объявили мне войну. Но я покажу им, что такое налоговая инспекция. Я подключу тяжёлую артиллерию. Я вызову подкрепление: сборщика из соседнего княжества, Митрофана Пупса! Этот не знает жалости.

Тем временем за деревьями, в чаще, совсем другой разговор происходил между Ильёй Муромцем и Соловьём-Разбойником. Соловей — существо лохматое, свистящее и крайне обидчивое — сидел на ветке и рыдал. В его оперённой руке была зажата квитанция, которую ему подсунули под дверь на рассвете.

— Илюшенька, — всхлипывал Соловей, — ты только посмотри. “Плата за превышение уровня громкости. Децибелы — 140. Норма — 80. Штраф — пятьдесят гривен”. А я же по природе своей громкий! Я как засвищу — у тебя в Муроме окна трясутся. Это ж не я виноват, что уши у князя нежные!

Илья сочувственно вздохнул. Богатырь хоть и бил когда-то Соловья, но всегда признавал: в его свисте есть что-то великое, почти искусство.

— Не горюй, Соловей, — сказал Илья. — Ты лучше скажи: ты вчера свистел?

— Свистел, — признался тот. — Тоска напала. Да и дрозды соседние пристали: “Уйди, дескать, старый, у тебя голос сорван”.

— А свистел ты культурно? — продолжил допрос Илья.

— Не знаю, — замялся Соловей. — Я как засвищу — всё вокруг, что есть, плачет. Даже волки. Может, и культурно.

— Так вот, — Илья хлопнул его по плечу (так, что Соловей чуть не слетел с ветки). — Мы с Юлием план придумали. Ты свисти по расписанию. С утра — народные песни. В обед — лирические. Вечером — боевые. И объяви, что теперь ты не разбойник, а фольклорный ансамбль “Свирель Мурома”. Ансамбли налог на громкость не платят. Зато могут получать субсидии от княжества на развитие культурного туризма.

Соловей задумался. В его маленьких глазах зажёгся огонёк надежды.

— А это законно? — спросил он.

— Мы делаем вид, что законно, — сказал Илья. — А ревизор пусть доказывает обратное. Пока он будет доказывать, мы найдём ещё тысячу способов.

Илья был человеком честным. Идея обманывать налоговую шла вразрез с его натурой. Но идея защищать свою землю от несправедливости — была сильнее. Поэтому он скрепя сердце встал на путь коня Юлия.

А тем временем Добрыня Никитич — третий из троицы — отправился к князю. Не с жалобой, а с предложением. Потому что Добрыня всегда считал: самый лучший бой — это тот, который удалось предотвратить переговорами. Даже если это переговоры о деньгах.

Князь Глеп Владимирович, немолодой, пухлый, с бородкой клинышком и вечно усталым взглядом, принимал его в Золотой палате. Вокруг были разбросаны свитки, кожаные мешки с монетами и наполовину съеденный гусь.

— А, Добрыня, — зевнул князь. — Жаловаться пришёл? Не принимаю. Я налог на храбрость утвердил, и обратно его не возьму. У меня, знаешь ли, тоже расходы: то сарай сгнил, то куры перестали нестись, то… — он осекся и добавил: — В общем, бюджет дырявый.

Добрыня поклонился, но не низко, а с достоинством:

— Княже, я не жаловаться. Я — с новым экономическим обоснованием. Если вы введёте налог на подвиги, богатыри перестанут совершать подвиги. А если не будут подвигов — кто будет защищать Киев от половцев? Придётся нанимать дружину. А дружина, княже, стоит в десять раз дороже. Я подсчитал.

И Добрыня вытащил из-за пазухи толстую тетрадь. Князь наморщил лоб. Он боялся цифр сильнее, чем Змея Горыныча.

— Покажи свои выкладки, — нехотя сказал князь.

Добрыня начал читать: «Затраты на содержание трёх богатырей (без учёта кормовых для коней) — 100 гривен в год. Затраты на наёмную дружину из ста человек — 1000 гривен в год. При этом эффективность одного богатыря, согласно хроникам, равна эффективности сорока наёмников, но только если богатырь не отвлекается на бумажную волокиту. Введение налога на храбрость снижает эффективность на 70 процентов, что приведёт к необходимости найма дополнительной силы общим числом 133 человека. Итого: убыток казны — 1200 гривен. Плюс потеря налогов с купцов, которые разбегутся, если их некому защищать».

Князь слушал, и по его лицу потёк пот. Он не понял ни единой цифры, но слово «убыток» понял отлично.

— А что же ты предлагаешь? — пробормотал он. — Отменить налог? Но тогда ревизор Феофилакт меня засмеёт. Он уже рапорт в Москву отправил, какой я умный и прогрессивный.

— Я предлагаю, — сказал Добрыня, и тут в его глазах впервые за много лет блеснул лукавый огонёк, — заменить налог на храбрость налогом на трусость.

— Это как? — опешил князь.

— Очень просто. Каждый, кто не совершает подвигов, но пользуется защитой богатырей, платит. Купцы, бояре, даже вы, княже. С каждого — по гривне за месяц спокойной жизни. А богатыри — освобождаются. Потому что они — рабочие лошадки. То есть я хотел сказать — люди тяжёлого героического труда.

Князь задумался. Мысль была здравая, но опасная. Бояре — они жадные. Они не станут платить. А без бояр князь — ничто. С другой стороны, без богатырей — тоже ничто.

— Добрыня, — сказал князь, — а ты уверен, что твоё предложение не вызовет бунта?

— А кто будет бунтовать, княже? — улыбнулся Добрыня. — Бояре? Так у них ни мечей, ни мускулов. Только языки. А богатыри, если что, всегда защитят порядок.

Князь долго вертел в руках гусиную ножку, потом откусил, прожевал и вынес вердикт:

— Ладно. Я согласен. Но сначала пусть Феофилакт посчитает. Если его цифры совпадут с твоими — приму указ. Если нет — оставлю старый.

Добрыня поклонился и вышел, понимая, что половина дела сделана. Но оставалась вторая половина: убедить ревизора. А убеждать ревизора — задача неблагодарная, если только…

Он посмотрел на заходящее солнце, окрасившее маковки храмов в кровавый цвет, и подумал: «Где же сейчас наш конь Юлий?»

Глава третья, в которой налоговая инспекция сражается с говорящим конём, и никто не остаётся равнодушным

Конь Юлий в это время сидел в самой гуще событий — на крыше княжеской конюшни (запрещённый доступ, но он же конь, ему можно). Перед ним разворачивалась картина, достойная пера самого лучшего летописца.

Ревизор Феофилакт, вооружившись свитком длиной в три сажени, пытался описать имущество богатырей. Но вместо мечей и шлемов он обнаружил… список. Длинный список того, что «не является собственностью, а находится в долгосрочной аренде у земли».

— Что это значит? — тряс свитком ревизор.

Алёша, который выступал в роли спикера, объяснял с неподражаемой наивностью:

— Это значит, что меч, которым я рублю врагов, — не мой. Он государственный. Я его просто использую по договору. А за использование государственного имущества я, может быть, даже должен платить. Но не налог на храбрость, а арендную плату. А арендная плата — это другой кодекс, статья триста двадцать семь. И она меньше в три раза.

— Вы меня дураком считаете? — закричал Феофилакт.

— Нет, что вы, — ласково сказал Юлий, спускаясь с крыши по водосточной трубе. — Мы считаем вас очень умным. Поэтому и разговариваем на вашем, бюрократическом языке. Вот смотрите: я, конь Юлий, согласно паспорту животного, числюсь не как ездовое средство, а как самостоятельное юридическое лицо. Самозанятый. А самозанятые платят налог на профессиональный доход. Но мой доход — это моё ржание. А ржание, как вы утром пытались обложить, не облагается, если это культурное наследие. Итак, уважаемый ревизор, у нас патовая ситуация. Вы либо признаёте, что богатырство — это культура, либо что лошади — это юрлица. И то, и другое ведёт к освобождению от ваших штрафов.

Ревизор побледнел. Он открыл рот, закрыл его, а потом сделал то, чего от него никто не ожидал, — сел прямо на траву и заплакал.

— Вы не понимаете, — всхлипывал Феофилакт, размазывая чернила по щеке. — У меня же приказ! Князь сказал: «Собери налоги, или я тебя отправлю в пограничное княжество, где одни болота и комары». У меня жена, дети… Дочка, Аглая, мечтает о кукле с фарфоровой головой. Сын, Зиновий, хочет учиться на лекаря. А я тут с вами, с конями говорящими, должен разбираться!

Юлий, который ожидал чего угодно, но только не слёз врага, растерянно почесал копытом ухо.

— Эй, ты чего? — спросил он. — Мы же понарошку почти. Ну, бюрократию устроили, шутки ради. Мы же не хотели тебя до инфаркта доводить.

— А мне не понарошку, — рыдал ревизор. — Мне план дали. Я должен собрать двести гривен за этот месяц. Если не соберу — меня посадят в долговую яму. А там крысы, сырость… У меня радикулит!

Алёша посмотрел на коня. Конь посмотрел на Алёшу. Потом оба переглянулись с Ильёй, который как раз вышел из леса с Соловьём-Разбойником, держащим бандуру (он решил стать певцом).

— Вот это поворот, — сказал Илья. — Чужую беду руками разводить легко, а свою — тяжело.

Добрыня, вернувшийся от князя, встал между всеми и сказал то, что обычно говорят в самых сложных ситуациях:

— А может, нам не враждовать, а договориться? Ты, Феофилакт, не собирай с нас налог на храбрость. Мы, вместо этого, официально зарегистрируем «Корпорацию Трёх Богатырей» с уставным капиталом в виде нашей славы. Затем мы будем совершать подвиги, но не «бесплатные», а как платные услуги для княжества. Князь нам будет платить из казны, а с этих денег мы — платить налоги. Обычные, разумные. Ты получишь свой план. Князь получит защиту. А народ получит зрелище.

Ревизор высморкался прямо в платок, который ему протянул Юлий.

— А это законно? — спросил он, шмыгая носом.

— Мы сделаем вид, что законно, — снова хором сказали конь и Алёша. — Официально заверим у дьяка. А дьяка мы уболтаем. У нас есть Любава, она любого уболтает.

Глава четвёртая. Как всё закончилось пиром, и при чём тут конь Юлий с дипломом

Через три дня в Киеве свершилось небывалое. В княжеской палате собрались все: князь, бояре, богатыри с жёнами, Конь Юлий (в новом сюртуке, сшитом из княжеской шторы), Соловей-Разбойник (теперь именуемый «Соловей — заслуженный артист лесных массивов»), Водяной (с икрой в качестве презента), ревизор Феофилакт (с сухими глазами и свежим свитком), и даже Змей Горыныч, которого пригласили как будущего инвестора.

На столе лежал договор. Согласно ему:

1. Налог на храбрость отменялся как «не соответствующий духу богатырства».
2. Вводился единый налог на доходы от приносящей пользу деятельности. Каждый подвиг оценивался княжеской комиссией и оплачивался из бюджета.
3. Конь Юлий назначался главным финансовым советником князя — с правом проверять расходы на овёс и кожаные седла.
4. Ревизор Феофилакт получал премию за успешное реформирование системы (так чтобы никто не обиделся), а также куклу для дочки и учебники для сына.
5. Соловей-Разбойник получал лицензию на свист в вечернее время — по будням с 19 до 21, в выходные — до 23, но не громче 90 децибел.

Князь, когда ему зачитали пункты, долго кряхтел, но в конце концов махнул рукой:

— Ладно. Всё одно я в этих ваших гривнах ничего не понимаю. Пусть будет по-вашему. Только, Юлий, смотри мне: если хоть раз проворуешься — продам в соседнее княжество, там из коней колбасу делают.

— Ваше княжеское величество, — гордо ответил конь, надевая на морду очки (теперь уже свои, золотые), — из меня колбасу не сделают. Я — ценный кадр. Между прочим, у меня есть диплом! — он извлёк откуда-то бумажку, где было написано: «Настоящим удостоверяется, что конь Юлий прослушал курс «Основы налоговой грамотности» и сдал экзамен на «отлично с хрустом»». Подпись: Водяной. Печать: мокрая.

Все засмеялись. Даже ревизор, который смеялся в последний раз, кажется, при царе Горохе.

А потом начался пир. Такой пир, что и через сто лет вспоминали. Были лебеди жареные (не настоящие лебеди, а из теста, ибо лебедей жалко), бочки с мёдом, караваи с маком, каши с изюмом и вареники с вишней, которые Любава лепила собственноручно.

Илья Муромец сидел во главе стола, время от времени поглядывая на жену Алёнушку — она сегодня была особенно красива в синем сарафане, расшитом серебром. Добрыня Никитич мирно беседовал с князем о том, что неплохо бы ещё и дороги починить, а то налог на ремонт мостов никто не отменял. Алёша Попович показывал фокус с монетой, которую он прятал за ухом, а потом она оказывалась в кармане у ревизора — на счастье.

Конь Юлий сидел на почётном месте, рядом с княжеским троном, и рассуждал о том, что настоящая экономика должна быть не жёсткой, а мягкой, как уши доброго коня. Ему поддакивал Водяной, который после третьей чарки забрёл на сушу и никак не мог понять, почему ноги не хотят грести.

— Главное, — сказал в конце вечера Юлий, поднимая копытом кружку с морковным соком (он не пил хмельного, чтобы сохранять чистоту мысли), — что мы нашли выход. Не враждой, а мудростью. Не мечом, а пером. Потому что меч защищает тело, а перо — душу. И если перо не пишет несправедливых законов, то и меч не придётся поднимать на своих.

— Ой, какой умный, — засмеялась Алёнушка. — Ты бы ещё стихи начал читать.

— А что? — обиделся конь. — Я, между прочим, вчера сочинил:

*Налог на храбрость — это бред,*
*Богатырям защиты нет,*
*Но если конь с умом и хвост,*
*То даже князь не так уж прост.*

— Художественная ценность сомнительная, — покачал головой Добрыня, но в глазах его плясали искорки.

За окном вставала луна, огромная, жёлтая, как блин. Где-то на окраине леса Соловей-Разбойник — простите, Заслуженный артист — начинал свою вечернюю репетицию. Свист его звучал мягко, печально и совершенно законно.

А в избе, пропахшей мёдом и счастьем, богатыри обнимали своих жён, ревизор утирал слезу, а князь думал о том, что, может быть, не такой уж он и жадный. Просто хозяйственный. Немножко.

И только Тихон, неизменный гонец, сидел в уголке и записывал эту историю в летопись. Он записывал, старательно выводя буквы, и иногда останавливался, чтобы улыбнуться.

«В тот день, — написал он в конце, — поняли люди: налог бывает справедливым только тогда, когда он служит жизни, а не мешает ей. И что даже самый свирепый сборщик может оказаться просто отцом семейства, уставшим от пустых бумаг. А ещё поняли, что настоящий клад — не в золоте, а в согласии, когда можно и побить врага, и не платить за это пошлину».

Он дописал, свернул пергамент и, крадучись, чтобы не разбудить спящего Юлия (конь храпел, уткнувшись мордой в бочонок с овсом), положил свиток на полку.

А за окном всё тем же мелодичным, обложенным налогом, свистом пел Соловей.

Эпилог. Который можно не читать, но лучше прочитать

Прошло две недели. Феофилакт Скудоумный приехал в гости к богатырям с гостинцами: привёз кувшин сметаны для Юлия, вязаные варежки для Алёнушки (радикулит, видите ли, вещь коварная — даже летом нужно беречь суставы), и бочонок мёду для Ильи.

— Спасибо вам, — сказал он, раскланиваясь. — Вы меня научили, что к любому делу нужен подход, а не топор. Я теперь в своём уезде налоги собираю не кнутом, а пряником. И знаете, платят лучше! Бояре сами несут.

— А ты им что обещал? — полюбопытствовал Алёша.

— Кому — освобождение от одного сбора, кому — льготную грамоту. А одному, самому жадному, я сказал, что если он не заплатит, то я его запишу в богатыри. Он испугался и принёс двойную сумму.

Все рассмеялись. Даже Добрыня, который был против любых уловок, признал, что мудрая хитрость — это не ложь, а педагогика.

Илья потрепал коня Юлия по загривку:

— Ну что, финансовый советник, будешь теперь бумаги ворочать?

— Буду, — важно кивнул Юлий. — Только с одним условием: я работаю не за гривны, а за почёт и уважение. И за овёс. И чтобы меня иногда гладили по спинке. Я, знаешь ли, при деньгах, но конь, а не робот.

— И чтобы ходил без седла, — добавил Илья.

— И чтобы не заставляли возить тяжести, — продолжил Алёша.

— И чтобы в походах давали отдельную палатку, — сказал Добрыня.

— И чтобы… — начал Юлий, но Илья его перебил:

— А не жирно будет?

— Будет, — вздохнул конь. — Но я согласен.

И они сели пить чай с вареньем, потому что на этом, как известно, заканчиваются все хорошие русские сказки.

Даже те, которые начинались с налогов.

Конец.