Глава первая, в которой темнота имеет вкус старого варенья
Девочку звали Алиса. Нет, не та Алиса, которая бегала за белым кроликом. Эта Алиса боялась темноты. Не обычной темноты, когда просто выключили свет, а той особенной, которая наступает ровно в полночь. В эту полночь в углах комнаты появляются шевелящиеся тени, под кроватью начинает что-то дышать, а шкаф издаёт звуки, похожие на шепот.
— Алиса, темнота не кусается, — говорила мама, целуя её в лоб перед сном. — Это просто отсутствие света.
— А я боюсь не отсутствие, а присутствие, — шептала Алиса в подушку после того, как мама выключала ночник.
Ночник у Алисы был особенным — в виде фонарика с жёлтым пластиковым медвежонком внутри. Свет он давал слабый, но уютный. Однако каждый вечер в 23:47 медвежонок начинал моргать. Сначала один раз, потом два, потом часто-часто, а в 23:59 — гас окончательно. И наступала она. Тишина. Не простая, а вязкая, как старое варенье, которое забыли в погребе. В этой тишине можно было услышать, как растут волосы на голове. И как под полом скребутся Пожиратели Тишины.
Алиса придумала им это название сама. Никто другой их не видел, потому что другие дети спали в полночь крепким сном без сновидений. Но Алиса не спала. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. И ровно в полночь в углу, там, где стены сходятся в точку, появлялось маленькое серое облачко. Оно росло, вытягивалось и превращалось в существо без лица, но с очень голодной пастью. Пасть была похожа на трещину в стекле — тонкая, извилистая, и из неё не доносилось ни звука.
Пожиратели Тишины питались воспоминаниями. Самыми лучшими. Теми, которые заставляют улыбаться во сне. Они подползали к спящему ребёнку, раскрывали свою трещину-рот и высасывали из воздуха маленькие серебристые пузырьки. В каждом таком пузырьке жил один хороший день. Как тот, когда папа впервые подбросил Алису до потолка. Или как тот, когда она нашла на улице котёнка и принесла домой, а мама сказала «ну что с тобой делать» и оставила.
Пузырьки лопались в пасти Пожирателя, и воспоминание исчезало навсегда. Человек просыпался утром и чувствовал, что чего-то не хватает. Грустил без причины. Не мог вспомнить, почему любит запах пирожков с капустой. Или откуда взялась привычка гладить левое ухо перед тем, как заснуть.
— Сегодня они придут за воспоминанием о бабушкином кресле, — шептала Алиса, лёжа под одеялом. — Я знаю. Я чувствую.
Но что она могла сделать? Ей было семь лет, она не умела колдовать, не умела стрелять из лука и даже свет включать боялась — потому что выключатель был рядом с дверью, а дверь находилась в самой тёмной части комнаты.
И тогда она вспоминала про Лабубу.
Глава вторая, где игрушка оказывается погремушкой не для всех
Лабубу появился в доме год назад. Его принесла тётя Зина, которая работала на фабрике игрушек и иногда приносила бракованные образцы. Лабубу был бракованным. Вместо того чтобы тихонько шуршать, как обычная погремушка, он шуршал так громко, что пугал котов. Внутри него что-то перекатывалось, скрипело и издавало звуки, похожие на шум моря в ракушке, только море было неспокойным, а штормовым.
— Что у него внутри? — спросила тогда Алиса.
— Камешки, наверное, — пожала плечами тётя Зина. — Или бракованная пружина. Но детям нравится. Тряси — будет весело.
Лабубу был сшит из серого велюра, который на свету отливал синим. У него были длинные висячие уши, одно из которых всегда загибалось внутрь, будто он прислушивался к собственным мыслям. Лапы — тонкие, с большими круглыми ладонями, на которых кто-то вышил подушечки. И главное — живот. Живот у Лабубу был не простой. Внутри живота находилась полость, и когда по ней проводили пальцем, она издавала звук — «шшур-шшур-бууу». Не громко, но очень пронзительно. Так мог бы шуршать лист под увеличительным стеклом, если бы у листа был голос.
Алиса полюбила Лабубу не за красоту. Она полюбила его за то, что он никогда не молчал. Даже ночью. Даже в полночь. В отличие от медвежонка-ночника, который выключался ровно в 23:59, Лабубу продолжал своё тихое «шшур-шшур» до самого утра. И Пожиратели Тишины его не выносили.
— Они боятся звука, — догадалась Алиса как-то ночью. — Они же пожиратели тишины. Им нужна полная, стерильная, мёртвая тишина. А Лабубу эту тишину ломает.
И правда. Стоило Алисе нажать на живот Лабубу (игрушка лежала рядом с подушкой), как серое облачко в углу начинало дрожать, сжиматься и с противным хлюпаньем втягиваться обратно в стену. Пожиратели не могли есть воспоминания под шуршание.
Так прошёл почти год. Алиса спала спокойно, прижимая к груди шуршащего Лабубу. Она почти перестала бояться темноты. Почти.
Но однажды вечером Лабубу замолчал.
Глава третья, в которой пропадают самые вкусные дни
Это случилось в воскресенье. Алиса как раз вспоминала, как в прошлом году они с папой ходили в парк аттракционов, и папа выиграл для неё огромного розового единорога. Она лежала в кровати, улыбалась этому воспоминанию и машинально нажимала на живот Лабубу.
Ничего не произошло.
Она нажала сильнее. Потом потрясла игрушку. Потом заглянула в щель между швами на животе — оттуда не доносилось ни звука. Тишина. Полная, абсолютная, мёртвая тишина. Только часы на стене тикали — тик-так, тик-так, приближая полночь.
— Лабубу, — прошептала Алиса. — Не молчи. Ты же никогда не молчишь.
Игрушка лежала в её руках тёплая, мягкая, но мёртвая. Как обычный кусок ткани с синтепоном. Алиса перевернула её, пощупала уши, заглянула под лапы. Ничего. Шуршание исчезло.
Часы показали 23:47. Медвежонок-ночник начал моргать.
Алиса вскочила с кровати, включила большой свет — тот, что под потолком. Но большой свет почему-то не загорелся. Лампочка дёрнулась, вспыхнула на полсекунды и погасла навсегда. В комнате воцарился полумрак. И в этом полумраке Алиса увидела, что углы комнаты изменились. Они стали глубже. Темнее. Будто кто-то открыл дверь в подвал.
— Тук-тук-тук, — раздалось из-под кровати.
Алиса подпрыгнула. Под кроватью было пусто — она заглянула туда, сжимая в руках мёртвого Лабубу. Но звук повторился:
— Тук-тук-тук. Это я. Я пришёл. Ты же меня ждала, правда?
Голос был ничейным. Он исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. Он походил на скрип половиц, на шёпот пыли и на звон лопнувшей струны.
— Кто ты? — спросила Алиса, хотя уже знала ответ.
— Я Старший Пожиратель, — ответил голос. — Тот, кого не прогонишь шуршанием игрушки. Мои младшие братья боялись твоего Лабубу, это правда. Но мы нашли способ. Мы заставили его замолчать. Мы проникли внутрь его шуршащего живота и съели его звук. А теперь твоя очередь, Алиса. У тебя есть одно воспоминание, которое мы очень хотим попробовать. Самое сладкое. Оно в твоей голове. Отдай добровольно — и мы уйдём навсегда.
— Я не отдам! — крикнула Алиса. — Мои воспоминания — мои!
— Тогда мы заберём их все, — равнодушно ответил голос. — Начинаем в полночь. У тебя есть… — часы пробили 23:55, — пять минут.
И в комнате стало тихо. Абсолютно тихо. Даже часы перестали тикать.
Алиса заплакала. Она села на кровать, обхватила колени руками и прижала к груди мёртвого Лабубу. Слёзы капали на его серый велюр, и в какой-то момент ей показалось, что ткань впитала не просто влагу, а что-то большее. Лабубу стал тёплым. Не обычным, а горячим, как чашка чая, которую забыли на батарее.
— Ля-бу-бу, — раздалось из ниоткуда.
Алиса подняла голову. Голос был иной. Не голос Пожирателя. Этот голос был шуршащим, мягким, похожим на осенний лист, который падает на траву.
— Лабубу? — спросила Алиса.
— Да, это я, — ответила игрушка. Её глаза — две чёрные пуговицы — засветились тусклым золотом. — Прости, что молчал. Я не мог говорить, пока ты не заплакала настоящими слезами. Они пробили то, что заблокировали Пожиратели. Твоя печаль — это ключ.
— Ты живой? — прошептала Алиса.
— Я тот, кто шуршит, — ответил Лабубу. — А теперь слушай. У нас мало времени. Пожиратели Тишины украли не просто мой звук. Они украли Коридор «А что, если?». Это место между твоими воспоминаниями, где хранятся самые громкие моменты твоей жизни. Если они съедят его, ты забудешь, как смеяться. Навсегда.
— Что делать? — спросила Алиса.
— Держись за мою лапу, — сказал Лабубу. — Сейчас мы войдём в Ткань Времени.
Глава четвёртая, где время становится шёлковым
Лабубу подпрыгнул на кровати. Его живот раздулся, как воздушный шарик, и из шва, который раньше был просто декоративным, вырвался поток золотистого света. Свет был не ярким, а тёплым, как летнее утро. Он обвил Алису с ног до головы, и она почувствовала, что её тело становится лёгким, почти невесомым.
— Закрой глаза, — сказал Лабубу.
Алиса закрыла.
Когда она открыла их снова, она стояла не в своей комнате. Она стояла в бесконечном зале, стены которого были сотканы из… ниток. Сотни тысяч разноцветных нитей тянулись от пола до потолка, переплетались, расходились и снова сходились в узлы. Каждая нить светилась собственным цветом — одни ярко, другие тускло, третьи едва заметно. Некоторые нити были толстыми, как верёвки, другие — тонкими, как паутина.
— Это Ткань Времени, — сказал Лабубу. Он стоял рядом, и теперь он был не игрушечного размера, а ростом с Алису. Его серый велюр переливался серебром, а живот издавал мягкое, успокаивающее «шшур-шшур». — Каждая нить — это один твой день. Яркие нити — хорошие дни. Тусклые — грустные. Тонкие, почти прозрачные — те, которые ты забыла. А вот эти…
Лабубу указал лапой вдаль. Там, где нити сходились в огромный узел, виднелось тёмное пятно. Оно росло, как чернильное пятно на промокашке, и нити вокруг него начинали истончаться и рваться.
— Это Пожиратели, — сказал Лабубу. — Они грызут Ткань. Видишь обрывки? Там, где нить обрывается, воспоминание исчезает навсегда.
Алиса подошла ближе. Одна из нитей, недавно оборванная, лежала на полу. Алиса подняла её. Конец нити был неровным, обугленным, и когда Алиса коснулась его, у неё перед глазами промелькнула картинка: вот она маленькая, сидит на горшке, а папа показывает ей язык, чтобы рассмешить. Воспоминание было глупым, но тёплым. И оно исчезло.
— Верни, — прошептала Алиса.
— Нельзя, — мягко сказал Лабубу. — Оборванное не склеить. Но мы можем спасти то, что ещё цело. Пойдём.
Они пошли по Ткани Времени. Пол под ногами тоже был соткан из нитей — мягких, упругих, пружинящих. Алиса заметила, что в некоторых местах нити были заплетены в косички, а в других — лежали ровными рядами.
— Что это за косички? — спросила она.
— Это дни, которые ты прожила с радостью, — ответил Лабубу. — Когда человек счастлив, нити сами сплетаются в узоры. А когда грустит — они распускаются. Смотри.
Он указал налево. Там, вдали, виднелась огромная золотая коса. Она была толщиной с бревно и светилась так ярко, что на неё больно было смотреть.
— Это твой день в парке аттракционов, — сказал Лабубу. — Когда папа выиграл единорога. Видишь, какая прочная нить? Её трудно оборвать. Но Пожиратели охотятся именно за такими. Им нужна не просто еда, а деликатес.
В этот момент из-за косы выскользнуло серое облачко. Оно было больше тех, что Алиса видела у себя в комнате. У него было не одно, а три лица — вернее, три трещины-рта, которые открывались и закрывались в такт какому-то неслышимому ритму.
— Вот ты где, Алиса, — прошептало облачко тремя голосами сразу. — Привела свою шуршащую игрушку. Наивная. Мы уже почти доели Коридор «А что, если?». Осталось всего ничего. А после этого мы придём за тобой в реальность. И ты забудешь всё. Даже собственное имя.
— Не забыла, — тихо сказал Лабубу. — Ты забыл, что я умею не только шуршать. Я умею имитировать.
Он открыл рот — маленький, почти незаметный рот, которого Алиса раньше у него не замечала, — и издал звук. Это был не просто шорох. Это был…
— Это голос твоей мамы, когда она зовёт тебя обедать, — изумлённо сказала Алиса.
— Точно, — ответил Лабубу. — А теперь — голос папы, когда он читает сказку.
Из живота Лабубу раздался бас, который читал: «Жил-был колобок, румяненький бочок». Пожиратель дёрнулся. Облачко затряслось. Трещины-рты начали закрываться и открываться хаотично, будто существо пыталось одновременно закричать и заткнуть уши, хотя ушей у него не было.
— НЕ НАДО! — заверещали три голоса. — ЭТО ГРОМКО! ЭТО… ЭТО ЖИЗНЬ!
— Именно, — сказал Лабубу и повысил голос. — Я — Хранитель Шуршащего Бока. Я ношу в себе все звуки, которые ты, Алиса, когда-либо слышала. Каждое слово, каждый смех, каждый вздох. И сейчас я направлю их против Пожирателей.
Глава пятая, где звуки становятся оружием
Лабубу встал на задние лапы. Его живот раздулся до размеров небольшого холма, и из него начали вырываться звуки. Сначала тихие: шум дождя за окном, скрип половиц, мурлыканье кота. Потом громче: мамин смех, папин храп, звон тарелок на кухне. А потом — самое сильное: хор детского сада, который пел «Пусть бегут неуклюже», только фальшиво и очень-очень громко.
Пожиратель забился в конвульсиях. Его серое облако стало темнеть, потом светлеть, потом пошло трещинами — на этот раз не ротовыми, а настоящими, сквозь которые хлынул свет.
— Зачем? — прошипел он, тая. — Зачем тебе эти звуки? Они же мешают спать!
— Спать не мешают, — ответила Алиса. — Спать мешает страх. А звуки — это жизнь. Только мёртвые любят полную тишину.
Пожиратель взвыл и рассыпался на тысячи маленьких серых хлопьев. Хлопья повисли в воздухе, потом упали на нити Ткани Времени и… превратились в маленькие блестящие блёстки. Те самые блёстки, которые Алиса любила клеить на открытки.
— Он исчез? — спросила Алиса.
— Нет, — ответил Лабубу, тяжело дыша. Живот его снова стал обычным, но шуршал он теперь тише, устало. — Это был всего лишь один из младших. Старший ждёт нас в конце Коридора.
— А где этот Коридор?
— Там, — Лабубу показал в самый дальний угол зала. Там, где нити сходились в одну точку, виднелся проход. Он был похож на арку, сплетённую из серебряных нитей, и за ней темнела неизвестность. — Коридор «А что, если?». Место, где живут твои неслучившиеся радости. Те, которые могли бы быть, но по каким-то причинам не случились.
— Почему он так называется?
— Потому что ты часто говоришь «а что, если?». А что, если бы я не побоялась попросить вторую порцию мороженого? А что, если бы я сказала маме, что люблю её, прямо сейчас? А что, если бы я улыбнулась тому мальчику в песочнице? Все эти «а что, если» живут в Коридоре. И Пожиратели хотят их съесть, чтобы ты перестала мечтать.
Алиса глубоко вздохнула. Ей было страшно. Но когда она посмотрела на Лабубу — на его пятнистый бок, который тихонько шуршал, на его добрые пуговицы-глаза, — страх немного ушёл.
— Идём, — сказала она.
Глава шестая, где каждое «а что, если» имеет свой голос
Коридор «А что, если?» оказался длинным и узким, как труба. Стены его были выложены зеркалами, но в зеркалах отражалась не Алиса. В каждом зеркале она видела себя, но другую. В одном зеркале она ела торт руками, и никто её не ругал. В другом — летала над крышами с зонтиком, как Мэри Поппинс. В третьем — была капитаном пиратского корабля с повязкой на глазу.
— А что, если бы я не побоялась? — прошептала Алиса, глядя на пиратку с повязкой.
— Тогда это стало бы реальной нитью, — ответил Лабубу. — Но ты побоялась. И это осталось здесь. В мечтах.
В конце коридора стоял Он. Старший Пожиратель.
Это было не облачко. Это был огромный, в полнеба, клубок серого тумана, внутри которого непрерывно вспыхивали и гасли молнии. У него были тысячи маленьких ртов — они открывались и закрывались по всей поверхности, как пузырьки в кипящей воде. И один огромный рот в центре — чёрный, как дыра, в которой исчезает свет.
— Ты пришла, Алиса, — прогудел Старший. — Ты пришла со своей погремушкой. Думаешь, его звуки меня испугают? Я — сама Тишина. Я старше любого звука.
— Не правда, — сказал Лабубу. — Тишина — это всего лишь пауза между звуками. Без звуков ты ничто. Пустота. Ноль.
— Тогда докажи, — усмехнулся Старший. — Издай звук, который меня уничтожит. Только предупреждаю: я уже съел почти все громкие звуки этого коридора. Остались только тихие. А тихие меня питают.
Лабубу попытался издать звук. Из его живота вырвался тоненький писк — как у комара. Потом шорох — как от падающего пера. Потом всхлип — слабый, жалкий.
— Видишь? — рассмеялся Старший тысячей ртов. — У твоей игрушки кончился голос. Он отдал всё, чтобы привести тебя сюда. Теперь он пуст.
Алиса посмотрела на Лабубу. Игрушка съёжилась, стала маленькой и бледной. Её живот больше не шуршал. Глаза-пуговицы потускнели.
— Лабубу, — прошептала Алиса. — Ты как?
— Я… — начал он и замолк.
И тогда Алиса поняла. Она поняла то, чего не понимала раньше. Лабубу был не волшебником. Он был накопителем. Он собирал звуки её жизни, чтобы в нужный момент отдать их обратно. Но самых важных звуков он не собрал. Потому что она их никогда не издавала.
Она никогда не говорила «спасибо» громко, чтобы все слышали. Она никогда не смеялась в полную силу, потому что боялась, что будет некрасиво. Она никогда не пела в голос, только шёпотом под одеялом. Самые сильные звуки — те, что рождаются из смелости и любви — она держала в себе.
— А что, если… — сказала Алиса вслух. И запнулась.
— Что «а что, если»? — насмешливо спросил Старший.
— А что, если я сейчас закричу? — сказала Алиса. — Громко. Очень громко. Во весь голос. А что, если я перестану бояться своей громкости?
Старший замер. Его тысяча ртов перестали хлопать.
— Не надо, — сказал он вдруг тихо. — Не надо, Алиса. Твоя громкость убьёт меня. Потому что я — Тишина. А от настоящего, живого, человеческого крика Тишина лопается, как мыльный пузырь.
— Тогда я сделаю это, — сказала Алиса.
Она посмотрела на Лабубу. Игрушка слабо кивнула. Алиса набрала полную грудь воздуха — так, что рёбра затрещали. Она вспомнила все свои страхи: страх темноты, страх одиночества, страх быть непонятой, страх смеяться слишком громко, страх, что её не любят, когда она шумит. И она закричала.
Она закричала не словами. Она закричала своим настоящим «я» — громким, звонким, счастливым и испуганным одновременно. Из её груди вырвался звук, похожий на колокол, на грозу, на рёв медведя и на писк котёнка, вместе взятые.
Старший Пожиратель вздрогнул. Его туман начал расползаться. Тысяча ртов закрылась в панике. Огромный чёрный рот в центре завыл и начал стремительно уменьшаться.
— НЕТ! — заорал Старший. — ЭТО НЕЧЕСТНО! ОНИ НЕ ДОЛЖНЫ ТАК ГРОМКО!
— Должны! — закричала Алиса ещё громче. — Имеют право! Потому что мы живые! А ты — смерть без звука!
Крик Алисы подхватили зеркала в Коридоре. Каждое зеркало отразило его и усилило. Пиратка с повязкой на глазу закричала вместе с ней. Девочка, едящая торт руками, засмеялась. Девочка, летящая с зонтиком, запела.
Коридор наполнился звуками. Сотнями, тысячами, миллионами звуков — настоящих, живых, невыдуманных. И под этим шквалом Старший Пожиратель рассыпался, как сухой песок. Его частицы разлетелись по Ткани Времени и вместо того, чтобы исчезнуть, пришились к оборванным нитям, восстанавливая их.
Воспоминания вернулись.
Глава седьмая, где Лабубу снова становится игрушкой
Алиса открыла глаза. Она лежала в своей кровати. На подушке рядом с ней сидел Лабубу — обычный, серый, с немного кривыми ушами. Ночник-медвежонок горел ровным жёлтым светом. Часы показывали 00:07.
— Семь минут всего прошло? — удивилась Алиса.
— В Ткани Времени время течёт иначе, — раздался шёпот. Алиса опустила глаза. Лабубу шевелил своим пятнистым боком. — Но я устал. Очень устал. Мне нужно отдохнуть.
— Ты снова будешь молчать?
— Немного, — ответил Лабубу. — Пока ты не научишься издавать громкие звуки сама. Без меня. Пока не перестанешь бояться собственного голоса. Тогда я проснусь снова, если понадоблюсь.
— А если я не научусь?
— Научишься, — уверенно сказал Лабубу. — Ты уже закричала там, в Коридоре. Значит, сможешь и здесь. Прямо сейчас.
Алиса помолчала. Потом набрала воздух и закричала:
— МАМА! ПАПА! Я НИЧЕГО НЕ БОЮСЬ! И ЛАБУБУ МОЙ САМЫЙ ЛУЧШИЙ!
В коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и в комнату вбежала взъерошенная мама.
— Что случилось? Кто кричал? Ты упала?
— Я просто… тренировалась, — улыбнулась Алиса. — Громко кричать. Чтобы не бояться.
Мама посмотрела на неё, потом на мирно лежащего Лабубу, потом на часы.
— В час ночи? — удивилась мама.
— Самое подходящее время, — сказала Алиса. — Тишина закончилась.
Эпилог, который тихо шуршит
С тех пор прошёл месяц. Алиса больше не боится темноты. Не потому, что она стала храбрее в обычном смысле. А потому, что она поняла: темнота — это всего лишь отсутствие света, но не отсутствие звука. А пока есть звук — есть жизнь.
Лабубу по-прежнему лежит на её подушке. Иногда, глубокой ночью, если прижаться к его животу ухом, можно услышать внутри слабое «шшур-шшур». Это он перебирает в памяти тот самый крик Алисы — самый громкий, самый смелый, самый настоящий. И улыбается.
Никто не знает, есть ли у плюшевых игрушек рот, чтобы улыбаться. Но Алиса знает точно: у Лабубу есть. Маленький, почти незаметный. И когда он улыбается, из его пятнистого бока вылетают крошечные звуки — похожие на смех, на счастье и на обещание того, что никакая Тишина в мире не сможет заглушить настоящий, живой голос ребёнка.
А если вы не верите — возьмите свою старую игрушку, прижмите к уху и послушайте. Может быть, она тоже когда-то кричала за вас.
