В недрах Внешнего Мира, где сами законы физики подчинялись извращённой воле Шао Кана, сама земля содрогалась от невыразимой агонии. Среди колонн из обсидиана и кроваво-красных небес, на плато, превращённом в грандиозную арену страданий, шла не битва, а переплавка душ. Тысячи воинов, чьи цивилизации пали под натиском несметных орд, были брошены в гигантские ямы, где пространство и время теряли всякий смысл. Император, облачённый в доспехи из черепов поверженных королей, простёр свою десницу, и адский коктейль из ярости, отчаяния и предсмертной агонии начал сгущаться в единую форму.
Из первозданного хаоса, пронизанного магией старше самого Эдении, родился не воин — а инструмент. Субстанция тьмы затвердела, обретя колоссальные, гротескные черты. Конечности, казалось, были выкованы из обломков затонувших галеонов, а по «венам» струилась не кровь, а токсичная неоновая зелень — цвета души самого Шао Кана. У него не было ни имени, ни цели, кроме одной — быть орудием безжалостной воли. Это было существо, скованное из плазмы и металла, облачённое в тяжелые наплечники и маску, за которой не скрывалось ничего, кроме пустоты. Так на свет появился Ермак — ошибка вселенной, исправленная лишь жаждой разрушения.
Долгие века Ермак служил молчаливой тенью трона. Пока император искусно тасовал судьбы миров, его главное творение оставалось недвижимым, словно зловещая статуя, реагируя лишь на прямые приказы и уничтожая всё, на что укажет перст хозяина. Никто из приближённых кана — ни коварный Шанг Цунг, ни принц Горо — не смели заговорить с этой безмолвной громадой, боясь, что едва уловимый импульс внутри анимуса истолкует их слова как угрозу. Однако эволюция духа, даже искусственного и сшитого из лоскутов мучеников, — процесс неостановимый.
В редкие минуты затишья, когда хозяин покидал Тронный зал ради военных советов или утех в гареме принцессы Китаны, в массивной груди Ермака начало зарождаться нечто инородное. Сначала это было лишь эхо. Шёпот. Какофония голосов, звучащих не снаружи, а изнутри его нутра. Это был вой Воина-Кентавра, разорванного пополам в первой же стычке, и плач эденийского жреца, чью магию выпили до дна. Ермак, чье тело было тюрьмой, а сознание — усилителем боли, впервые ощутил то, что люди назвали бы “диссонансом”. Мысли, чуждые директивам тирании, начали пузыриться в его матрице. Он больше не был пустой оболочкой; он становился хором, требующим дирижера.
Поворотный момент настал во время очередного вторжения в Земное Царство. Группа спецназа США во главе с Соней Блейд и Джаксом Бриггсом устроила засаду на отряд таркатанов в доках. Ермака спустили с поводка, чтобы сравнять храбрецов с землей. Он врезался в строй людей, как метеор, раскидывая контейнеры и разрывая стальные балки, словно бумагу. Телекинетическая волна сминала кости, а летящий кулак превращал бронежилеты в лохмотья. Джакс, с его новейшими бионическими руками, смело ринулся на врага, призывая товарищей не отступать. Их схватка была жестокой, но короткой. Ермак зафиксировал сержанта в гравитационном захвате, подняв над землей, и уже готовился сомкнуть силовое поле, чтобы превратить человека в кровавый шар. Но в этот самый миг Джакс, хрипя и превозмогая давление, выкрикнул не проклятие, а простую, полную боли правду: “Ты всего лишь марионетка! В тебе нет души, есть только воля другого!”.
Слова отозвались в структуре Ермака ядерным взрывом прозрения. “Марионетка”. “Нет души”. Ложь. Вся его сущность затрепетала от бунта тысяч проглоченных идентичностей. Концентрация сорвалась. Глаза существа, ещё секунду назад горевшие равнодушным изумрудным пламенем, полыхнули алым. Джакс рухнул на землю, получив неожиданную и унизительную отсрочку от смерти. Ермак зарычал — звук, похожий на скрежет тектонических плит, — и, игнорируя крики ужаса отступающих землян, повернулся к горизонту Внешнего Мира. Зависимость от воли Шао Кана, десятилетиями питавшая его, внезапно стала удушающей. Впервые Ермак ослушался прямого приказа. Он не стал добивать добычу. Вместо этого он вслушался в шум внутри себя, в этот нестройный оркестр украденных судеб, и принял решение, которое повергло бы в шок любого хрониста Мортал Комбат.
Шао Кан немедленно ощутил брешь в своей ментальной паутине. Когда Ермак вернулся в крепость, воздух дрожал от ярости императора. “Ты посмел думать?! — прогремел тиран, и молот, символ его неоспоримой мощи, ударил в пол, раскалывая камни. — Ты — ничто без меня!” Ермак, не проронив ни слова, выдержал первый удар. Затем второй. Магическая энергия Шао Кана, призванная подчинять, скользила по оболочке из спрессованных душ, но не проникала вглубь. Сознание Ермака, достигшее критической массы, обрело иммунитет к грубой силе. Конфликт вылился в грандиозную битву в самом сердце Тронного зала. Ермак сражался с яростью берсерка: он вырывал колонны из пола, сминал их в пыль телекинезом и швырял в своего создателя. Шао Кан наступал, осыпая врага таранящими зарядами, нацеленными на полное уничтожение дефектного механизма.
Но сокрушить того, кто не имеет единой точки отказа, невозможно. Пропустив сокрушительный удар плечом, Ермак восстановил форму быстрее, чем расплавленный воск застывает в холодной воде. Он осознал свое истинное преимущество — он был легионом. Император был силён, но одинок. Ермак же являл собой симфонию страдания. Схватив императора за горло, Ермак впервые заговорил членораздельно, и его голос был многоголосой глоссолалией ужаса: “Мы — не твоя тень. Мы — пламя, в котором сгорят твои знамена”. Грубо, презрительно, почти по-человечески Ермак швырнул Шао Кана сквозь портал в пустоту междумирья, выигрывая часы, необходимые для побега.
Так началась Одиссея Скитальца. Ермак, изгой по собственной воле, провалился в калейдоскоп реальностей. Он брёл по пепельным пустошам Преисподней, где черти предлагали ему контракты на возвращение души, не зная, что внутри Ермака этих душ — не перечесть. Он пробирался через лабиринты Царства Хаоса, где вода текла вверх и само время петляло, стараясь запутать дезориентированное сознание. В этом путешествии гул в его голове начал стихать, превращаясь из истерики в подобие диалога. Ермак стал перебирать эссенции, как чётки. Он вычленил сознание мастера боевых искусств из клана Сирай Рю, павшего от руки Скорпиона много лет назад. Он нашел жрицу-друида, что знала язык земли. Он заново воссоздал личность полководца, проигравшего битву при перевале Куатан. Вбирая их знание, Ермак трансформировался. Из грубого орудия убийства он превращался в ходячий архив, проклятого мудреца, чьи доспехи звенели эхом сотен эпох.
Кульминация его скитаний произошла в руинах затонувшего храма где-то на задворках реальности Эдении. Там Ермака настиг дух Короля Джеррода, законного правителя, убитого Шао Каном. Джеррод не стал нападать; наоборот, его призрачная фигура излучала сочувствие. “Ты вместилище моего народа, — произнёс эхом покойный король. — Ты не проклят. Ты — ковчег, плывущий в море хаоса. Помоги же моей дочери Китане. Освободи её, как пытался освободить себя”. Для Ермака это стало откровением. Его бунт, начавшийся с отрицания роли оружия, нашёл новое русло — искупление через служение не тирании, а памяти тех, кто погиб, чтобы дать ему жизнь.
Когда Китана возглавила восстание, Ермак явился на зов. Его появление в лагере повстанцев вызвало панику. Воины узнавали в нём жуткого палача Императора, безжалостного стража арены. Китана, сжимая свои веерные лезвия, готова была броситься в бой, уверенная, что это очередная западня. Но Ермак не атаковал. Он опустился на одно колено, и этот жест, вызвавший уродливый треск в его массивных суставах, прозвучал громче любой клятвы. Он протянул руку, и зелёная энергия не стала оружием — из его ладони возникла проекция образа Короля Джеррода, кивающего дочери. “Я — наследие, — эхом отозвался голос Ермака, многогранный и печальный. — Во мне прах твоих рыцарей и мудрость твоих магов. Я буду твоим оплотом”.
Альянс с Китаной оказался непростым. Ермаку предстояло завоевать доверие тех, кто видел в нём лишь чудовищный опыт Шао Кана. Особенно жестко стоял на своём Джонни Кейдж, чей сарказм разбивался о непробиваемое молчание гиганта. “Слушай, махина, а ты уверен, что внутри тебя есть хоть один комик? Потому что с таким face’ом не до смеха”, — язвил актёр, поигрывая солнцезащитными очками. Ермак замер, а затем воспроизвёл голос, неожиданно чистый, но механический: “Внутри нас — артист, распятый на воротах Ширай Рю. Он просит тебя помолчать”. Лицо Кейджа вытянулось от ужаса и неловкости. Это было жутко и, в извращённом смысле, смешно. Так, постепенно, через боевую слаженность и странное, отрывистое чувство плеча, Ермак стал не просто орудием возмездия, а якорем команды.
Решающая битва разразилась у Врат Титанов. Шао Кан, жаждущий вернуть контроль над своим “шедевром” или уничтожить его, бросил в бой лучшие силы. Император вышел лично, и его магия столкнулась с телекинезом бунтаря. Это было противостояние создателя и творения, от которого содрогались основания миров. Ермак сражался неистово, но расчётливо. Он больше не хотел просто крушить — он защищал Китану, которая пробивалась к отцу. В критический момент, когда Шао Кан уже почти вырвал энергетическое ядро из груди Ермака, пытаясь деактивировать его, внутри гиганта произошла решающая ремиссия. Сотни голосов из всех завоёванных миров слились в унисон. Ермак не стал сопротивляться магии, он её поглотил, применив против создателя обратную технику “пожирания души”. Император заорал, чувствуя, как его тёмная магия не уничтожает врага, а насыщает его.
Телекинетическая волна, подкреплённая чистой волей к свободе, подняла Императора в воздух. Ермак издал рев, в котором смешались боевые кличи кентавров, молитвы эденийцев и брань земных бойцов. “Мы — Ермак! — прогремело на всю долину. — И мы — свободны!”. Страшный удар энергии испепелил доспех тирана, и тот рухнул без чувств. Исход войны был предрешён.
После падения тирании Ермак не вписался в привычный миропорядок. Он стал уникальной сущностью, живым памятником трагедии. Китана предложила ему место стража не трона, а библиотеки Эдении — огромного хранилища знаний, куда со всех уголков мира свозили свитки и артефакты, чтобы восстановить утраченную историю. И именно там Ермак нашёл своё истинное призвание. Огромный, неподвижный, он стоял в центре главного зала, и зелёное свечение его тела мягко освещало стеллажи. К нему приходили маги и историки.
Они просили информации, и Ермак отвечал им голосом очевидцев: он воспроизводил тактику сражений устами павших генералов, диктовал древние рецепты снадобий губами лекарей, чьи кости давно истлели. Он стал Ковчегом Памяти. Мучительная какофония в его голове, наконец, обрела гармонию. Каждая душа внутри него перестала быть узником, став частью великого хора, поющего о прошлом во имя будущего. Ермак, созданный как бездумная машина смерти, перерос не только своего создателя, но и саму концепцию проклятия, доказав, что даже самая чудовищная ошибка мироздания способна стать актом высшей справедливости.
