Любовь, бросающая вызов судьбе
Эдвард страстно поцеловал Джейн Эйр — так, словно этот поцелуй мог остановить время, заглушить грозу и заставить саму судьбу отступить.
Но судьба не отступила.
За окнами гостиной бушевал ветер. Дождь хлестал по стеклам, срывался с крыши и глухо бился о каменные стены Торнфилда. В камине догорали поленья, бросая на лица причудливые отблески. Огромный дом, обычно наполненный шорохами, шагами и приглушёнными голосами слуг, в этот вечер казался пустым.
Только они вдвоём оставались в комнате.
Джейн стояла у окна, прямая и неподвижная, с руками, сложенными на груди. В её глазах отражался огонь, но лицо было холодным.
— Вы не должны были этого делать, — сказала она.
Рочестер не ответил сразу.
Он всё ещё стоял слишком близко. Его рука лежала на спинке кресла возле её плеча, будто он боялся отпустить её окончательно. Лицо его было напряжено, в глазах смешались отчаяние и вызов.
— Я знаю, — произнёс он наконец.
— Нет, не знаете.
— Знаю.
— Если бы знали, не поступили бы так.
Ветер ударил в ставни. Джейн вздрогнула, но не отвела взгляда.
— Вы смеётесь надо мной, мистер Рочестер? — спросила она. — Или над собой?
— Ни над вами, ни над собой. Я впервые в жизни говорю правду.
— Правда не всегда оправдывает поступки.
— А чувства?
— Чувства — тем более.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
— Вот как рассуждает воспитательница из Гейтсхеда?
— Вот как рассуждает женщина, которая не хочет стать игрушкой в руках богатого и могущественного мужчины.
Эдвард отвернулся. В пламени его лицо на мгновение стало старше, резче. Он выглядел человеком, слишком долго жившим в одиночестве и слишком поздно обнаружившим, что одиночество стало его единственной защитой.
— Вы считаете меня таким?
— Я считаю, что вы привыкли получать всё, что желаете.
— А если желаемое невозможно получить?
— Тогда порядочный человек отступает.
— Порядочный человек, — повторил он глухо. — Какое удобное слово. Оно позволяет прятать трусость под видом добродетели.
Джейн резко повернулась к нему.
— Не смейте обвинять меня в трусости.
— Я не обвиняю.
— Именно это вы делаете.
— Я обвиняю судьбу.
Эти слова повисли в воздухе.
Джейн не ожидала их услышать. Она хотела возразить, отстоять своё достоинство, напомнить о границе между ними — между хозяином дома и гувернанткой, между богатым мужчиной и женщиной без состояния, между человеком, которому принадлежит всё, и той, у кого нет даже собственного дома.
Но в его голосе было столько усталости, что слова застряли в горле.
Рочестер поднял на неё взгляд.
— Вы думаете, я не понимаю, что между нами стоит? — спросил он. — Ваше положение, моё имя, этот дом, весь мир с его правилами и приговорами? Я понимаю это лучше, чем кто-либо. Я знаю, что для всех окружающих вы всего лишь гувернантка, а я — ваш хозяин. Знаю, что если я протяну вам руку, люди назовут это снисходительностью, а если вы ответите, вас обвинят в расчёте.
— Тогда вы должны понимать и другое: я не позволю вам унижать меня милостью.
— Милостью? — Он шагнул ближе. — Вы действительно думаете, что я смотрю на вас сверху вниз?
— Разве вы не делаете этого каждый день?
— Как?
— Испытываете меня. Насмехаетесь. Задаёте вопросы, на которые не хотите слышать ответы. Заставляете меня забывать, кто я и где моё место, а потом напоминаете об этом одним взглядом.
Рочестер замолчал.
За дверью далеко пробили часы. Девять.
Джейн ощутила, как её решимость слабеет. Это было опасно. Она слишком хорошо знала, что рядом с ним теряет привычную осторожность. Ей хотелось верить каждому его слову, хотя разум предупреждал: нельзя доверять мужчине, который никогда не раскрывает всех карт.
— Я должна уйти из Торнфилда, — сказала она.
Он побледнел.
— Почему?
— Потому что вы сделали невозможным для меня оставаться здесь.
— Я предложил вам покинуть дом?
— Нет. Вы предложили мне нечто худшее: надежду.
— Джейн…
— Не называйте меня так.
Он остановился.
Она сама не поняла, почему эта просьба далась ей тяжелее всего. Его голос, произносивший её имя, давно стал частью её внутренней жизни. Он говорил его резко, насмешливо, иногда сердито, но каждый раз в этом звучало признание — будто он видел не гувернантку, не бедную сироту, не незаметную девушку, а именно её.
Джейн Эйр.
— Вы должны найти себе равную, — продолжила она. — Женщину вашего круга, ваших привычек, вашего состояния.
— Я не ищу равную.
— Тогда женщину, которую вам позволят любить.
— Разве любовь спрашивает разрешения?
— Нет. Но люди спрашивают.
— Я не обязан жить по их приказу.
— Вы уже живёте.
Он посмотрел на неё с горькой улыбкой.
— Вы слишком хорошо меня знаете.
— Нет, мистер Рочестер. Я знаю только то, что вы позволяете мне видеть.
В этот миг в коридоре раздался странный звук.
Сначала он напоминал смех. Потом превратился в протяжный, хриплый стон.
Джейн побледнела.
Рочестер мгновенно изменился. Вся мягкость исчезла из его лица. Он выпрямился, прислушиваясь.
Звук повторился — выше, громче, безумнее.
Где-то наверху хлопнула дверь.
— Что это? — прошептала Джейн.
— Ничего.
— Вы лжёте.
— Вам показалось.
— Я слышала это прежде.
Рочестер подошёл к двери и запер её.
— Вы останетесь здесь.
— Мистер Рочестер…
— Джейн, я сказал — останетесь.
Его голос был приказом, но в нём чувствовался страх.
Не за себя.
За неё.
Он обернулся, и их взгляды встретились.
Теперь Джейн поняла: за его резкостью, за странными ночными звуками, за внезапными исчезновениями и запертыми дверями скрывалось нечто страшное. То, что он считал своей тайной и своим проклятием.
— Кто там? — спросила она.
— Вы не хотите знать.
— Именно поэтому я должна узнать.
— Нет. Вы должны уехать.
— Тогда скажите мне, почему.
Рочестер подошёл к ней. Дождь стучал по стеклу, ветер завывал в трубах, а на лестнице кто-то медленно скребся — словно ногтями по дереву.
— Если я скажу, вы никогда больше не посмотрите на меня так, как сейчас.
— А как я смотрю на вас сейчас?
Он поднял руку, но не коснулся её.
— Будто я ещё могу быть спасён.
Джейн почувствовала, как сжалось сердце.
— Может быть, вы и можете.
— Нет, — ответил он. — Не от того, что сделали.
— Что вы сделали?
Он отвернулся.
— Я женат.
Эти слова не сразу обрели смысл.
Джейн смотрела на него, но видела лишь огонь в камине, тёмное окно, белые пальцы собственной руки.
— Что вы сказали?
— Я женат. Моя жена жива.
Где-то наверху снова раздался безумный смех.
Теперь Джейн поняла, что этот смех исходил из дома.
Из комнаты.
Из жизни Рочестера.
Она отступила на шаг.
— Кто?
— Берта Мейсон.
Имя упало между ними, как камень.
— Она здесь?
— На верхнем этаже.
— Вы держите её взаперти?
— Она опасна.
— Для кого?
— Для всех. Для себя прежде всего.
— И для меня?
— Я не позволю ей причинить вам вред.
— Вы не позволите? — голос Джейн дрогнул. — Вы заперли живого человека, скрыли от всех правду и собирались…
Она замолчала.
Рочестер закрыл глаза.
— Да. Собирался жениться на вас.
— Зная, что вы женаты?
— Я не мог больше жить так.
— Это не оправдание.
— Я знаю.
— Вы хотели, чтобы я стала вашей женой, не являясь ею перед законом.
— Я собирался увезти вас.
— Увезти? Куда? В место, где никто не узнает, что я не ваша жена, а ваша тайна?
— Я бы дал вам имя.
— Вы не можете подарить мне то, чего не имеете права отнять.
Он будто получил удар.
Джейн ожидала гнева, но Рочестер лишь отвернулся к окну. Его плечи тяжело опустились.
— Вы правы.
Эти два слова оказались страшнее любых оправданий.
— Я прав? — спросила она.
— Вы правы во всём. Я поступил бы подло. Я пытался убедить себя, что обстоятельства делают подлость необходимостью. Убеждал, что закон несправедлив, что мой брак давно мёртв, что Берта лишилась рассудка и уже не является той женщиной, с которой я когда-то венчался. Но всё это не меняет факта: я хотел получить вас, не заплатив полной цены.
— А теперь?
— Теперь я отдам вам свободу.
Он отошёл к двери и открыл замок.
Джейн смотрела на распахнувшийся проход.
За ним лежал коридор, тёмный и холодный. Ей стоило только выйти, подняться к себе, собрать вещи и уехать утром. Она могла сделать это. Должна была.
Но ноги не двигались.
— Почему вы остановились? — спросил он.
— Я не остановилась.
— Вы всё ещё здесь.
— Потому что хочу услышать всё.
— Зачем?
— Чтобы не носить с собой догадки.
Рочестер медленно кивнул.
— Хорошо.
Они прошли в библиотеку. Он зажёг несколько свечей, и комнату наполнил слабый золотистый свет. На столе стояли забытые книги, графин с вином и два бокала. Джейн села возле окна, а Рочестер остался стоять.
Он рассказал ей историю.
О том, как отец выдал его за Берту ради денег. О том, как семья Мейсонов скрыла её безумие. О первых годах брака, когда он пытался быть добрым, терпеливым, надеялся, что всё изменится. О том, как болезнь превратила Берту в чужую собственную тень. О её приступах, пожаре, нападении на слуг. О том, как он привёз её в Торнфилд, потому что не мог бросить её на произвол судьбы, но не мог и жить рядом с ней.
— Вы любили её? — спросила Джейн.
— Когда-то.
— А она вас?
— Не знаю.
— И вы решили, что её безумие освобождает вас от обещания?
Рочестер сжал пальцы.
— Я решил, что жизнь уже освободила меня.
— Но не закон.
— Закон написал человек. Он не видел её лица.
— А вы видели.
— Каждый день.
— Тогда тем более должны были помнить, что она человек.
Он опустил голову.
Джейн почувствовала жалость — и тут же испугалась её. Жалость была опаснее любви: любовь могла быть взаимной, а жалость всегда ставила одного человека выше другого.
— Я не осуждаю вас за то, что вы устали, — сказала она мягче. — Но я не могу стать вашим спасением. И не стану наградой за ваше страдание.
— Я знаю.
— Вы всё время говорите, что знаете.
— Потому что сегодня я впервые услышал вас.
В тишине библиотеки потрескивали свечи.
— Что будет с ней? — спросила Джейн.
— Я не знаю.
— А со мной?
— Вы уедете.
— Да.
Он повернулся к ней.
— Вы хотите, чтобы я просил вас остаться?
Джейн отвела взгляд.
— Нет.
— Хотите, чтобы я сказал, что не могу без вас?
— Нет.
— Лжёте.
Она подняла голову.
— Я хочу, чтобы вы не заставляли меня выбирать между совестью и любовью.
Рочестер долго смотрел на неё.
— А если я скажу, что не могу выбрать иначе?
— Тогда я выберу за нас обоих.
Ей пришлось встать, чтобы сохранить равновесие.
— Я уеду утром.
— Джейн.
— Не произносите моё имя так.
— Я не могу иначе.
— Научитесь.
Он сделал шаг к ней. Теперь между ними оставалось меньше фута.
— Вы думаете, разлука уничтожит это?
— Нет.
— Вы думаете, расстояние заставит меня перестать любить вас?
— Нет.
— Тогда почему уходите?
— Потому что любовь не даёт одному человеку права разрушить другого.
— А если я изменю всё?
Она посмотрела на него с болью.
— Вы не можете изменить прошлое.
— Но могу изменить будущее.
— Для этого вы должны сначала отпустить меня.
— А если я отпущу, вы не вернётесь.
— Возможно.
— Вы хотите наказать меня?
— Нет. Я хочу спасти себя.
Он закрыл глаза, словно эти слова причинили ему физическую боль.
Затем произошло то, чего Джейн не ожидала.
Рочестер опустился перед ней на колени.
Не театрально, не с намерением разжалобить её, а тяжело и просто, будто ноги больше не могли держать его.
— Джейн, — сказал он, — я не прошу вас стать моей женой. Не прошу остаться моей любовницей, тайной или утешением. Я прошу только об одном: не исчезайте из моей жизни навсегда.
— Вы сами сделали это невозможным.
— Знаю.
— Я не могу быть рядом с вами и не надеяться.
— Тогда позвольте мне дать вам надежду, которую я имею право дать.
Она замерла.
— Что это значит?
— Я освобожу Берту от этой тюрьмы.
— Что вы хотите сказать?
— Я добьюсь развода, если закон позволит. Обращусь к врачам, к суду, к её семье. Я найду для неё место, где о ней будут заботиться. Я раскрою правду всему свету, даже если это уничтожит моё имя и состояние.
Джейн смотрела на него, не доверяя услышанному.
— Вы говорили это раньше?
— Никогда.
— Почему теперь?
— Потому что раньше хотел получить вас сразу. Теперь понял, что если любовь чего-то стоит, она должна выдержать ожидание.
— А если потребуется много лет?
— Я буду ждать.
— А если вы возненавидите меня?
— Тогда буду ждать с ненавистью.
— Это не обещание.
— Нет. Обещание — это то, что я сделаю, даже если вы никогда не вернётесь.
Он поднялся.
В этот момент в доме раздался крик.
Не смех — крик.
Затем запах дыма проник в библиотеку.
Джейн и Рочестер одновременно обернулись.
Из коридора донеслись топот и голоса слуг.
— Пожар! — кричал кто-то. — На верхнем этаже!
Рочестер бросился к двери.
— Берта, — сказал он.
Они побежали по лестнице.
Дым уже заполнял коридор. Красное зарево пробивалось из-за двери дальней комнаты. Слуги метались, пытаясь вынести воду, но огонь расползался по старым деревянным панелям.
— Все наружу! — крикнул Рочестер. — Немедленно!
— Она там! — Джейн схватила его за рукав.
Он обернулся.
— Оставайтесь здесь.
— Она там, мистер Рочестер.
— Я сам пойду.
— Вы не справитесь один.
— Джейн!
Она уже открывала дверь.
Жар ударил им в лицо. Комната была охвачена огнём. На кровати лежали разорванные простыни, занавески горели у окна. Берта стояла возле стены, прижавшись к ней спиной. Её волосы были распущены, глаза безумно блестели.
В руках она держала факел — горящую деревянную балку.
Она повернулась к ним и засмеялась.
Рочестер шагнул вперёд.
— Берта.
Женщина зарычала и бросила балку. Та упала между ними, рассыпав искры.
— Назад! — крикнул он Джейн.
Но Джейн заметила другое: потолочная балка над Бертой уже треснула.
— Берта! — закричала она.
Женщина не отреагировала.
Джейн бросилась вперёд, схватила её за руку и потянула к двери. Берта сопротивлялась с невероятной силой. Она кричала, ругалась, билась, но Джейн не отпускала.
Вдруг сверху раздался треск.
Рочестер рванулся к ним и толкнул обеих в коридор.
Балка рухнула.
Огонь взметнулся до потолка.
Рочестер оказался под обломками.
— Эдвард! — закричала Джейн.
Она бросилась к нему, но слуги оттащили её. Берта стояла рядом неподвижно, глядя на пламя.
— Оставьте меня! — кричал Рочестер. — Выведите их!
Джейн не слышала.
Она оттолкнула слугу и попыталась поднять обломок. Руки обожгло, платье зацепилось за гвоздь. Рочестер был придавлен балкой, но ещё в сознании.
— Уходите! — крикнул он.
— Нет!
— Вы должны уйти!
— Я уже уходила однажды. Больше не уйду так.
С помощью слуг им удалось сдвинуть балку. Рочестер освободился, но едва мог подняться. Джейн и двое мужчин вынесли его на улицу.
Берту вывела сама Джейн.
Никто не знал, почему безумная женщина позволила ей держать себя за руку. Возможно, она не понимала, что происходит. Возможно, впервые за много лет почувствовала в прикосновении не страх и не принуждение, а заботу.
Они вынесли всех.
Через несколько минут крыша Торнфилда рухнула.
Дом горел до рассвета.
Рочестер лежал на мокрой траве возле конюшни. Его плечо было вывихнуто, волосы опалены, лицо покрыто копотью. Он не переставал искать глазами Берту.
— Где она? — спросил он.
— Здесь, — ответила Джейн.
Берта сидела возле стены, закутавшись в одеяло. Она смотрела на пылающий дом и тихо раскачивалась взад-вперёд.
— Она спасена, — сказала Джейн.
Рочестер закрыл глаза.
Впервые за всю ночь он позволил себе вздохнуть.
На рассвете приехал доктор. Берту отправили в лечебницу в другом графстве. Рочестер сам дал распоряжение, чтобы за ней ухаживали лучшие врачи, какие только могли быть найдены.
Торнфилд был разрушен почти полностью.
От него остались почерневшие стены, обугленные балки и башня, над которой ещё курился дым.
Джейн провела остаток дня в маленьком домике привратника. Рочестер лежал внутри, неподвижный от боли. Когда доктор ушёл, он попросил позвать её.
Она вошла.
— Вы должны были уехать утром, — сказал он.
— Да.
— Теперь вы не уехали.
— Нет.
— Не думайте, что пожар что-то изменил.
— Он изменил многое.
— Не то, что между нами.
Джейн села возле кровати.
— Вы ранены.
— Я не настолько слаб, чтобы не понимать вашего решения.
— Моё решение ещё не принято.
— Вы останетесь из жалости?
— Нет.
— Из благодарности?
— Тоже нет.
— Тогда почему?
Она посмотрела на него.
— Потому что теперь вы сделали первый шаг к тому, чтобы стать человеком, которого я могу любить, не теряя уважения к себе.
Он отвернулся.
— Вы говорите так, будто я уже изменился.
— Нет. Я говорю, что вы начали.
— А если я не сумею?
— Тогда я снова уйду.
— Вы не боитесь?
— Боюсь.
— И всё равно остаетесь?
— Да.
Он долго молчал.
— Я люблю вас, Джейн.
— Я знаю.
— Вы не скажете этого мне?
Она положила руку на покрывало, не касаясь его.
— Я люблю вас, Эдвард.
Он закрыл глаза.
Для человека, который всю жизнь сражался с одиночеством, эти слова прозвучали не как победа, а как приговор. Любовь не освобождала его от прошлого. Она не отменяла законов, не исцеляла безумие, не возвращала сгоревший дом.
Но она давала ему причину не прятаться от всего этого.
Весной Рочестер уехал в Лондон. Он нанял адвоката, связался с семьёй Мейсонов, добился официального медицинского освидетельствования Берты. Судебное дело тянулось долго и сопровождалось скандалами. Газеты писали о его тайной жене, о сожжённом Торнфилде, о загадочной гувернантке, которая якобы стала причиной трагедии.
Джейн читала эти статьи только однажды.
Потом перестала.
Она поселилась у знакомых священника в небольшом доме на севере и начала работать в школе для девочек. Писем от Рочестера приходило немного: он писал коротко, без жалоб, сообщал о делах, о лечении Берты, о восстановлении дома.
Иногда он писал о погоде.
Однажды в письме было всего несколько строк:
«Сегодня впервые прошёл по саду без ощущения, что за каждым деревом прячется прошлое. Я ошибся. Прошлое не прячется. Оно идёт рядом. Но теперь я не один».
Джейн перечитала письмо трижды.
Она не отвечала две недели, а потом написала:
«Не бойтесь прошлого. Бойтесь только жить так, будто оно имеет право распоряжаться будущим».
Прошёл год.
Затем второй.
Берта Мейсон не выздоровела, но состояние её стабилизировалось. Она больше не была опасна для окружающих. Рочестер навещал её каждый месяц. Он никогда не говорил о ней с ненавистью, только с тяжёлой, спокойной печалью.
Суд признал, что брак не может быть расторгнут обычным способом, но позволил раздельное проживание и подтвердил недееспособность Берты. Рочестер передал значительную часть состояния на её содержание и отказался от намерения скрывать их историю.
Только после этого он написал Джейн:
«Теперь я могу предложить вам не тайну и не бегство. Я могу предложить вам свою жизнь — со всеми её разрушенными стенами, долгами и призраками. Если вы не хотите возвращаться, я приму это. Но если в вашем сердце осталось место для меня, приезжайте».
Джейн отправилась в дорогу через три дня.
Она не знала, что найдёт на месте нового дома Рочестера. Его построили недалеко от прежнего Торнфилда — не дворец, а светлый каменный дом с большими окнами. В саду посадили молодые деревья. От старого поместья сохранили только часть стены и каменную арку.
Рочестер ждал её у ворот.
Он изменился.
Волосы его поседели на висках, лицо стало худее. В нём по-прежнему чувствовалась сила, но теперь эта сила не требовала покорности. Он стоял спокойно, не двигаясь ей навстречу, словно боялся, что любое движение будет принято за приказ.
Джейн сошла с экипажа.
Некоторое время они просто смотрели друг на друга.
— Вы приехали, — сказал он.
— Да.
— Почему?
— Потому что вы написали.
— Я написал, не надеясь.
— Это было разумно.
— Я так и думал.
Она улыбнулась.
Он сделал шаг.
— Могу я коснуться вашей руки?
— Теперь вы спрашиваете разрешения?
— Теперь я знаю его цену.
Джейн протянула руку.
Он взял её осторожно, словно это была не рука женщины, а хрупкая вещь, которую можно потерять одним неверным движением.
— Я не обещаю, что всё будет легко, — сказала она.
— Я больше не хочу лёгкого.
— Я не обещаю, что забуду.
— Я не хочу, чтобы вы забывали.
— Я буду спорить с вами.
— На это я надеюсь.
— Я не стану подчиняться.
— Иначе я решу, что вы не та женщина, которую люблю.
Джейн посмотрела на него.
— Вы всё ещё любите меня?
— Каждый день, когда вы были далеко, я любил вас больше. Это было неудобно, но неизбежно.
— Вы не боитесь, что я однажды передумаю?
— Боюсь.
— И всё же просите меня войти в этот дом?
— Да.
— Тогда я войду.
Они пошли к дому вместе.
У самой двери Джейн остановилась. За ней открывался новый дом, новая жизнь и всё то же прошлое, которое никуда не исчезло.
— Эдвард.
— Да?
— Я не хочу, чтобы наша любовь была вызовом только судьбе.
— А чему ещё?
— Нам самим.
Он понял не сразу.
— Вы хотите сказать…
— Судьбу легко обвинять. Она не отвечает. Но каждый день мы будем делать выборы. Не лгать. Не владеть друг другом. Не путать страсть с правом. Не позволять страху говорить вместо нас.
Рочестер сжал её руку.
— Вы превращаете любовь в свод правил.
— Нет. Я превращаю её в обещание.
— Тогда позвольте мне дать своё.
— Какое?
Он посмотрел на неё — прямо, без насмешки, без тайны.
— Если однажды судьба снова встанет между нами, я не стану прятать её за запертой дверью.
Джейн улыбнулась.
— Это хорошее начало.
Он наклонился к ней.
На этот раз не было ни грозы, ни отчаяния, ни ощущения украденного мгновения. Только тихий сад, весенний воздух и свет, падавший на каменные ступени.
Эдвард поцеловал Джейн — медленно, нежно, с таким уважением, будто просил не о прощении, а о будущем.
Она ответила.
И в этот миг судьба, которая столько лет распоряжалась их жизнями, впервые не казалась ни жестокой, ни всемогущей.
Она была лишь дорогой.
А дорогу, как знала Джейн Эйр, можно изменить, если идти по ней вместе.
