Ветер, прилетевший с вересковых пустошей, был холоден и настойчив. Он трепал подол моего простого серого платья и забирался под воротник, словно напоминая о том, что в этих краях тепло — редкий и капризный гость. Я стояла у окна в классной комнате Торнфильда, наблюдая, как последние лучи октябрьского солнца окрашивают верхушки старых дубов в багрянец и золото. В моей руке было письмо — короткое, сухое, как осенний лист, хрустнувшее под пальцами. Мистер Рочестер извещал, что возвращается из Лондона через два дня, и просил приготовить западное крыло к его приезду.
Западное крыло. Само это словосочетание имело странную власть над воображением обитателей Торнфильда. Слуги крестились, проходя мимо закрытых дверей. Миссис Фэйрфакс говорила о нём туманно, уклончиво, всякий раз опуская глаза. И однажды ночью, несколько месяцев назад, я слышала там смех — низкий, гортанный, почти звериный, а после — шаги босых ног по каменному полу.
Теперь, спустя полгода после моего приезда в этот дом, я наконец должна была встретить его хозяина.
Помню, как впервые увидела его — не в гостиной, не в библиотеке, а на пустынной дороге, ведущей к деревне Хэй. Сумерки сгущались, и я шла отправить письмо, когда из тумана выступил всадник на огромном чёрном коне. Собака — мастиф, серая, похожая на волка — бежала рядом. Когда конь поскользнулся на обледенелой колее, всадник упал. Я подошла, не раздумывая, — так учил меня долг и здравый смысл. Он был груб, резок, но в его тёмных глазах, поблёскивавших из-под нахмуренных бровей, я заметила нечто, что заставило моё сердце сжаться: глубокую, застарелую боль, спрятанную за маской суровости.
— Вы колдунья? — спросил он, оглядывая меня с головы до ног. — Юная леди, которая гуляет одна в сумерках и не пугается незнакомцев.
— Я всего лишь гувернантка, сэр. И я спешила по делу.
— Гувернантка, — повторил он медленно, пробуя слово на вкус. — В Торнфильде, должно быть.
Только позднее я узнала, что этим всадником был сам Эдвард Фэйрфакс Рочестер, владелец поместья, моя судьба.
Осень в Торнфильде всегда была временем перемен. Дом, окутанный туманами, казался кораблём, плывущим по серому морю вересковых пустошей. Каменные стены дышали холодом, несмотря на жаркие камины в каждой комнате. Потрескивание дров, отдалённый вой ветра в дымоходах, скрип половиц под ногами — всё это составляло мрачную симфонию уединённой жизни.
Мистер Рочестер вернулся поздно вечером под проливным дождём. Я услышала стук копыт во дворе, лай собаки, голос — тот самый, резкий и повелительный. А затем всё стихло, и дом погрузился в ещё более глубокую тишину, чем прежде.
На следующее утро меня позвали в библиотеку. Это была комната, которую я полюбила с первого взгляда: высокие стеллажи с книгами в кожаных переплётах, массивный дубовый стол, гротескные бронзовые канделябры. Огонь в камине бросал тёплые отсветы на персидский ковёр, на тёмно-зелёные портьеры, на лицо человека, сидевшего в глубоком кресле.
Он не встал, когда я вошла. Лишь поднял голову и долго смотрел на меня, как смотрят на загадку, которую намерены разгадать во что бы то ни стало.
— Садитесь, мисс Эйр, — произнёс он. — Расскажите мне о себе. Где вы выросли? Кто ваши родители? Почему вы здесь?
Его допрос был странен, почти груб. Он спрашивал не из вежливости, а с какой-то хищной настойчивостью, будто каждое моё слово могло дать ему ключ к чему-то важному.
— Я сирота, сэр. Воспитывалась в Ловуде, школе для девочек. Мои родители умерли, когда я была совсем мала.
— И вы никогда не знали их?
— Никогда.
Он помолчал, перевёл взгляд на огонь. Пламя отразилось в его глазах, придавая им недобрый, демонический оттенок.
— Мир несправедлив, — сказал он наконец. — Одним он даёт всё, другим — ничего. Но иногда, мисс Эйр, судьба предоставляет нам шанс изменить её приговор. Вам выпал такой шанс.
Я не поняла тогда, что он имел в виду. Теперь понимаю.
Дни текли своей чередой. Я учила Адель Варенс, милую, живую, болтливую девочку, которая склоняла французские глаголы днём и пела лёгкие парижские песенки вечером. Она была воспитанницей мистера Рочестера, но не его дочерью — так мне сказала миссис Фэйрфакс. Эта тайна, как и многие другие в Торнфильде, не обсуждалась.
По вечерам мистер Рочестер звал меня в библиотеку. Сначала я думала, что это просто прихоть скучающего аристократа, ищущего развлечения в разговоре с неискушённой провинциалкой. Но со временем я стала замечать в его взгляде нечто иное — живой, обострённый интерес, который нельзя было спутать ни с вежливостью, ни с праздным любопытством.
— Вы странное создание, мисс Эйр, — говорил он, растягивая слова. — Такая спокойная снаружи и, подозреваю, такая неспокойная внутри. Ваши глаза выдают вас. В них — огонь.
— У каждого есть внутренний огонь, сэр. Просто не все позволяют ему гореть открыто.
— А вы позволяете?
— Я стараюсь не позволять ему сжечь меня.
Эта откровенность, эти вечерние разговоры у камина связали нас крепче, чем любые светские условности. Я ловила себя на том, что жду вечера, как заключённый ждёт луч света в тёмной камере.
Однажды ночью, когда весь дом спал, меня разбудил странный звук. Низкий, протяжный стон, который, казалось, шёл прямо из стен. Я встала, накинула халат и вышла в коридор. Воздух был наполнен запахом дыма — едким, удушающим. Из комнаты мистера Рочестера клубился серый туман.
Я бросилась туда, не раздумывая. Полог над кроватью был охвачен огнём; языки пламени лизали тяжёлую багровую ткань, а сам мистер Рочестер спал, не просыпаясь, одурманенный сном, который казался слишком глубоким для обычного сна. Я схватила кувшин с водой, стоявший у рукомойника, и выплеснула его на огонь. Пламя зашипело, отпрянуло. Я плескала снова и снова, пока последняя искра не погасла во мраке.
И только тогда он проснулся.
— Что, чёрт возьми… — Он сел на кровати, оглядывая залитую водой комнату, мокрые занавеси, меня — бледную, дрожащую, с пустым кувшином в руках. — Мисс Эйр? Вы спасли мне жизнь?
— Пожар, сэр. Вы могли погибнуть.
— Пожар, — повторил он медленно, с каким-то странным выражением. — Да. Пожар.
Он встал, накинул халат и подошёл ко мне так близко, что я почувствовала исходивший от него тёплый запах индийского табака, смешанный с терпким запахом дыма.
— Вы дрожите, — сказал он тихо, и его рука на мгновение задержалась на моей щеке. — Храбрая, целеустремлённая, рассудительная мисс Эйр. Чего вы испугались? Огня или меня?
— Ни того, ни другого, сэр.
— Вы лжёте.
— Я никогда не лгу.
Он усмехнулся — то ли горько, то ли восхищённо, — и отпустил меня.
Той ночью я долго не могла уснуть. Мысль о таинственном огне не давала мне покоя. Кто мог желать смерти мистера Рочестера? В доме его боялись, но ненависти к нему я не замечала. Тогда я впервые по-настоящему почувствовала: в Торнфильде есть тайна настолько тёмная, что она способна поглотить всё, к чему прикоснётся.
На следующее утро он уехал. Мне сказали, что в Лисе вскоре ожидается большое общество: мистера Рочестера ждут в Эштон-парке, где собираются сливки графства. Прошло несколько недель. Дом погрузился в привычную тишину, а моя душа — в непривычную тоску, причину которой я боялась назвать даже мысленно.
Когда он вернулся, с ним приехали гости. Кареты подкатывали одна за другой; из них выходили нарядные дамы в шёлках и лентах, джентльмены в сюртуках и цилиндрах. Дом ожил, как спящий медведь, которого разбудили среди зимы. Смех, музыка, запахи духов и вина наполнили коридоры. Я старалась держаться в тени, но вечерами, когда Адель отпускали к гостям потанцевать, я невольно наблюдала за блистательным собранием из амбразуры гостиной.
Среди гостей особенно выделялась мисс Бланш Ингрэм, высокая, темноволосая красавица с надменным взглядом и звучным контральто. Она была неразлучна с мистером Рочестером; они вместе пели дуэты, вместе прогуливались по аллеям парка, вместе появлялись на пороге залы, и все вокруг многозначительно перешёптывались. Бланш Ингрэм — прекрасная, богатая, светская — казалась идеальной партией для владельца Торнфильда.
А я, глядя на них, училась впервые в жизни распознавать ревность. Это было новое для меня чувство — острое, как лезвие, горькое, как настойка, которую давала мне миссис Фэйрфакс при простуде. Но ещё более горькой была мысль, что у меня нет ни малейшего права на это чувство.
Однажды вечером, когда гости играли в шарады, я незаметно ушла в библиотеку. Мне хотелось уединения, тишины, возможности побыть наедине со своими мыслями. Но тишина оказалась недолгой: вскоре дверь отворилась, и вошёл мистер Рочестер.
— Вы прячетесь, мисс Эйр, — произнёс он, закрывая за собой дверь. — Подглядываете из тёмного угла, как маленькая сова.
— Я не прячусь, сэр. Я просто не нахожу удовольствия в светских забавах.
— А зря. Общество имеет свою прелесть. Особенно, когда в нём есть те, кто тебе дорог.
— Вы правы, сэр. Мисс Ингрэм, несомненно, украшает любое общество.
Он прищурился, и я почувствовала его острый взгляд.
— Вы считаете, я влюблён в Бланш?
— Это не моё дело.
— А если я скажу, что это не так? Что всё это — лишь маскарад, игра, в которой у меня своя цель?
Я подняла на него глаза. В свете камина его лицо казалось высеченным из гранита, и только в глубине тёмных глаз тлело что-то живое, что-то лихорадочное, что-то похожее на отчаяние.
— У меня нет привычки судить о целях других людей, сэр.
— Джейн, — произнёс он, и это имя прозвучало в его устах как заклинание. — Вы не знаете, что вы для меня. Вы не знаете, что происходит в этом доме. Я хочу рассказать вам всё. Но не сейчас. Пока не могу.
Он взял мою руку и сжал её. Его рука была холодна, несмотря на жар камина.
— Обещайте мне одно, — попросил он. — Если настанет день, когда я попрошу вас о невозможном, дайте мне шанс объясниться. Не покидайте Торнфильд, не выслушав меня.
Я попыталась высвободить руку, но он держал крепко.
— Хорошо, — прошептала я, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра, словно птица, попавшая в клетку. — Я выслушаю вас.
Гости уехали через неделю, и дом снова стал тих. Слуги шептались о предстоящем объявлении помолвки, хотя официального заявления не прозвучало. Мисс Ингрэм, бросавшая в мою сторону надменные взгляды, отбыла в свой город; мистер Рочестер вскоре уехал следом, пробыв отсутствии месяц.
А потом настала весна, и вместе с ней в Торнфильд пришло нечто, чего я больше не боялась, хотя и должна была.
Это случилось в мае. Сады цвели, пчёлы гудели над вишнёвыми деревьями, а небо над домом было таким голубым, что казалось обманным. Мистер Рочестер позвал меня прогуляться к старому каштану на краю лужайки. Мы шли молча; птицы пели, лёгкий ветер ласкал лица. Я чувствовала, что этот вечер чреват событиями, и моя душа напряглась, как струна перед нотой.
— Джейн, — сказал он, останавливаясь под каштаном. — Я не стану играть словами. Я люблю вас. Я люблю вас больше, чем считал возможным для такого человека, как я. Вы стали моей надеждой, моим спокойствием, моим будущим. Выйдите за меня замуж.
Его слова рухнули на меня, как камни лавины. Я отшатнулась, не в силах поверить. Я, бедная гувернантка, серая мышка из Ловуда, — и он, владелец Торнфильда, человек с такой сложной, тёмной судьбой?
— Вы смеётесь надо мной, сэр?
— Я никогда не был серьёзнее в своей жизни.
— А как же мисс Ингрэм?
— Бланш — красивый витраж, за которым нет ничего, кроме пустоты. Я разыгрывал спектакль, чтобы проверить ваши чувства. Глупо, признаю. Но я не в силах более притворяться. Любите ли вы меня, Джейн? Ответьте же.
Тогда я сделала то, на что никогда не считала себя способной. Я поверила. Я посмотрела в его глаза и увидела там то, что искала всю свою жизнь: не просто любовь, но и равенство душ, то слияние взглядов и помыслов, которое случается раз в сто лет.
— Да, — ответила я. — Я люблю вас.
Он обнял меня, прижал к груди, и весь мир растворился в этом объятии. Небо, земля, деревья, дом — всё исчезло; остались только его сильные руки, его дыхание на моей щеке, его хриплый смех, полный облегчения и радости.
Свадьбу назначили через месяц. И месяц этот прошёл для меня не как время, а как сон: урывочно, пестро, наполненный странными предзнаменованиями. Мне снился Торнфильд в огне — огромный костёр, вздымающийся к небесам. Платье из белого атласа, привезённое из Лондона, висело в моей комнате, как призрак будущего счастья.
В ночь перед свадьбой в доме разразилась гроза. Молнии рассекали небо, гром сотрясал старые стены. Я не спала, глядя в потолок, когда услышала, как тихо отворилась дверь. На пороге стояла женщина. Высокая, худая, в белой длинной рубашке. Её чёрные волосы были распущены и спутаны, глаза горели безумным огнём. Она держала горящую свечу.
— Невеста! — прошипела она, подходя к столику, где лежала моя фата. — Невеста!
Она поднесла свечу к фате, и та мгновенно вспыхнула. Я закричала, вскочила, попыталась сбить пламя. Женщина исчезла, растворившись в темноте так же тихо, как появилась. Через минуту в дверь уже стучали слуги; дом наполнился встревоженными голосами.
Мистер Рочестер прибежал в мою комнату, бледный как смерть. Когда я рассказала ему о случившемся, он тяжело опустился на стул у окна.
— Это был кошмар, — пробормотал он. — Обычный ночной кошмар.
— Я не сплю, сэр. Я видела её так же ясно, как вижу вас.
Он ничего не ответил, лишь закрыл лицо руками. Впервые я видела его таким сломленным.
Утром мы поехали в церковь. Весёлый, свежий день; небо — синее, без единого облака; на дорожке у входа — деревенские дети с букетиками полевых цветов. Всё было словно в романе, который должна была завершиться счастливым концом.
В церкви было прохладно и тихо. Мистер Рочестер стоял у алтаря, прямой как струна, его лицо было бледно и торжественно. Священник открыл книгу, произнёс первые слова, и вдруг позади нас раздался незнакомый голос:
— Брак не может состояться! Я заявляю о существовании препятствия!
Церковь охнула. Я обернулась и увидела человека с портфелем — стряпчего из Лондона. Он протянул священнику документ за документом, и каждое слово, звучавшее под каменными сводами, было гвоздём, вбиваемым в мой гроб.
Берта Мейсон. Жена мистера Рочестера. Уже пятнадцать лет живущая под замком в западном крыле Торнфильда. Безумная. Содержащаяся взаперти под надзором сиделки Грейс Пул. Живая.
Мир пошатнулся и поплыл у меня перед глазами. Я чувствовала, как рука мистера Рочестера сжимает мою, но не могла ответить на пожатие. Слова священника, голос стряпчего, возгласы прихожан — всё слилось в один нестройный гул.
— Я не могу жениться, — признался мистер Рочестер, когда я потребовала объяснений. Его голос был глух, как звук камня, падающего в пропасть. — Это правда. Берта Мейсон — моя жена. Я был жестоко обманут её семьёй. Этот брак был сделкой, устроенной за моей спиной. Её безумие угораздило обнаружиться после свадьбы, и с тех пор она живёт в закрытом крыле под присмотром.
— И вы хотели, чтобы я стала вашей второй женой? — спросила я, и мой голос дрогнул против воли.
— Я хотел быть счастлив. Впервые в жизни. Джейн, вы — моя жизнь, моя душа. Какое значение имеют законы?
Я отшатнулась от него, как прокажённого.
— Какое значение имеют законы? — повторила я. — Они значат всё. Честь, совесть, милосердие — всё, чему я верила и чему училась. Вы предлагаете мне стать вашей любовницей?
— Я предлагаю вам любовь.
— Любовь без чести — не любовь. Это прихоти, спрятанные под красивым именем.
Он схватил меня за плечи, притянул к себе так близко, что я видела каждую морщинку на его лице.
— Джейн, я не отпущу вас. Куда вы пойдёте? У вас нет ни семьи, ни денег, ни друзей.
— У меня есть я, — ответила я тихо, но твёрдо. — И вера в Бога. Этого достаточно.
Той же ночью я покинула Торнфильд. Это было самое трудное решение в моей жизни. Я шла по тёмной дороге, не оглядываясь, чувствуя, как дом, который стал мне родным, смотрит мне вслед своими тёмными окнами. В сердце горела рана, но я знала: остаться — значит потерять себя. А потерять себя — значит не иметь возможности любить ни его, ни кого-либо ещё.
Я уехала далеко. У меня не было плана, не было денег, не было надежды. Судьба привела меня в Мурхаус, где меня приютило семейство Риверс: Сент-Джон, серьёзный, замкнутый священник, и его сёстры — Диана и Мэри. Позже выяснилось, что мы связаны родством: мой дядя, умирая, оставил наследство, которое разделило нас поровну. Из нищей гувернантки я превратилась в женщину с собственным состоянием.
Сент-Джон Риверс был красив той холодной, скульптурной красотой, которая внушает почтение, но не согревает. Он предложил мне выйти за него замуж и отправиться миссионером в Индию. Логика его была безупречна, долг — ясен, цель — благородна.
