Сентябрьский ветер в тот день был неприветлив. Он гнал по небу низкие, рваные, свинцовые тучи, цепляющиеся за голые верхушки деревьев, и бросал в лицо пригоршни холодной, колючей мороси. Дорога от Милкота до Торнфилда, которую я помнила залитой нежным, золотистым светом летнего заката, теперь казалась чужой, враждебной, изрезанной глубокими, заполненными мутной водой колеями.
Я сидела в наемном экипаже, плотно укутавшись в свой простой серый плащ, и мои руки, сжимающие небольшой саквояж, дрожали. Эта дрожь не была вызвана холодом. Это был страх, смешанный с лихорадочной, отчаянной надеждой.
С момента моего побега из Торнфилда прошел почти год. Год, в течение которого я обрела семью в лице Сент-Джона, Дианы и Мэри Риверс, обрела независимость и состояние, но так и не смогла обрести покой. Мое сердце, вопреки всем доводам рассудка, вопреки строгим моральным принципам, которые я так отчаянно пыталась себе привить, осталось там, в старинном поместье, рядом с человеком, который обманул меня, унизил и чуть не сделал своей любовницей.
Эдвард Фэйрфакс Рочестер.
Это имя отдавалось во мне болью при каждом вдохе. Я пыталась забыть его. Пыталась убедить себя, что Сент-Джон с его ледяной, непоколебимой праведностью и предложением отправиться миссионеркой в Индию — это мой истинный путь, предназначенный Богом. Но несколько ночей назад, когда я стояла у открытого окна в Мур-Хаусе, вслушиваясь в завывания ветра на вересковых пустошах, я услышала голос. Не крик, не шепот, а ясный, пронзительный призыв, прорезавший пространство и время: «Джейн! Джейн! Джейн!». И в этом голосе была такая мука, такое неизбывное одиночество, что я поняла — я не могу уехать. Я должна вернуться. Я должна узнать, что с ним стало, даже если это знание убьет меня.
Мой экипаж свернул с главной дороги. Знакомые кованые ворота, увенчанные гербом рода Рочестеров, показались вдали. Сердце забилось так сильно, что мне стало трудно дышать. Я прижалась лицом к холодному стеклу.
Мы миновали домик привратника. Экипаж тяжело переваливался по гравиевой аллее, обсаженной старыми, угрюмыми дубами. Я ожидала увидеть величественный, серый фасад Торнфилд-Холла, его высокие окна, отражающие хмурое небо, массивную парадную дверь.
Я закрыла глаза, мысленно готовясь к встрече. Что я скажу ему? Как посмотрю в глаза человеку, который, возможно, уже нашел утешение в другой, забыв о своей бедной гувернантке?
Экипаж остановился. Я глубоко вздохнула, собираясь с силами, и открыла дверцу.
Но то, что предстало моему взору, заставило меня замереть на месте. Крик застрял в горле, превратившись в сдавленный хрип. Мой саквояж выпал из ослабевших рук на мокрый гравий.
Торнфилд-Холла больше не было.
Передо мной возвышались лишь почерневшие, искореженные огнем руины. Огромный особняк, казавшийся незыблемым, превратился в обугленный скелет. Крыша рухнула внутрь, обнажив закопченные дымоходы, которые торчали в серое небо, словно гнилые зубы. Пустые глазницы окон зияли чернотой. Запах гари, въевшийся в камни и промокшую землю, тяжело ударил в ноздри.
Дом был мертв. И вместе с ним умерла моя надежда.
— Боже милостивый… — прошептала я, падая на колени прямо в грязь. Слезы хлынули из глаз, ослепляя меня, смешиваясь с дождем. — Он мертв. Он сгорел в этом аду.
Кучер, испуганно крестясь, помог мне подняться.
— Страшное дело, мисс, — пробормотал он, глядя на руины. — Говорят, пожар случился еще прошлой осенью. Сгорело всё дотла.
Я не слышала его. В моих ушах звенел тот ночной крик, который привел меня сюда. Теперь я понимала его. Это был крик умирающего человека. Я опоздала. Мое гордое бегство, мое желание сохранить чистоту души привели к тому, что человек, которого я любила больше жизни, погиб в муках, всеми покинутый.
— Вы знаете, что случилось с мистером Рочестером? — мой голос дрожал так сильно, что я едва могла выговаривать слова. Я вцепилась в рукав кучера, словно в спасательный круг.
Кучер покачал головой.
— Я человек нездешний, мисс. Только слышал разговоры в трактире в Милкоте. Говорили, что это сумасшедшая баба, которую хозяин держал взаперти, подожгла дом. Спрыгнула с крыши и разбилась насмерть. А вот что стало с самим лордом — не знаю. Кто-то говорил, что он погиб, пытаясь ее спасти. Кто-то — что выжил, но остался калекой и уехал куда-то в глушь. Вам бы спросить у хозяина трактира «Герб Рочестеров», он всё знает.
Я бросила последний взгляд на обугленные руины. Берта Мейсон. Женщина, которая стояла между нами. Она разрушила всё — его жизнь, мой дом, нашу любовь. И теперь она была мертва. Но если Эдвард выжил? Если тот крик, который я слышала, был криком живого человека?
Эта мысль вдохнула в меня новые силы. Я подняла свой измазанный грязью саквояж, бросила кучеру монету и решительно зашагала обратно по аллее, не дожидаясь, пока он развернет экипаж.
В трактире «Герб Рочестеров» было тепло и пахло жареным мясом и элем. Хозяин, тучный мужчина с красным лицом, долго смотрел на меня, когда я спросила о судьбе мистера Рочестера.
— Вы из тех мест, мисс? — прищурился он. — Может, родственница?
— Я была гувернанткой в Торнфилд-Холле, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие. — Мисс Эйр.
Лицо трактирщика мгновенно изменилось. В нем появилось странное, почтительное сочувствие.
— Мисс Эйр… Да, я слышал о вас. Миссис Фэйрфакс рассказывала. Вы уехали незадолго до той страшной ночи.
— Умоляю вас, скажите мне, он жив? — я не могла больше сдерживаться. Мои руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.
Хозяин тяжело вздохнул и протер стойку засаленной тряпкой.
— Жив, мисс. Но лучше бы Господь забрал его в ту ночь.
Мое сердце снова ухнуло в пропасть.
— Что с ним? Он ранен?
— Он калека, мисс Эйр. И слепец, — трактирщик понизил голос. — Когда та сумасшедшая подожгла дом, мистер Рочестер бросился спасать слуг. Вывел всех. А потом полез на крышу за ней. Пытался уговорить ее спуститься. Но она бросилась вниз. А когда он попытался спуститься сам, горящая балка обрушилась прямо на него. Ему раздробило руку, так что врачам пришлось ее отнять по самое плечо. А глаза… огонь выжег ему один глаз полностью, а другой воспалился и ослеп. Он теперь слепой, однорукий калека.
Я закрыла лицо руками. Рыдания сотрясали мое тело. Эдвард. Мой сильный, гордый, властный Эдвард, который так любил жизнь, так любил скакать на своем коне Мезипе по просторам поместья, теперь погружен в вечную тьму.
— Где он сейчас? — спросила я, вытирая слезы и выпрямляя спину. Мое решение было принято. Ни слепота, ни увечья не имели значения.
— В Ферндине, мисс. Это старый усадебный дом в тридцати милях отсюда, в лесной глуши. Там сыро и уныло, но он никого не хочет видеть. С ним только старые слуги — Джон и его жена Мэри. Мистер Рочестер стал совершенно нелюдим. Говорят, он дичится людей, как загнанный зверь.
Я наняла свежих лошадей и экипаж. Дорога в Ферндин заняла остаток дня. Когда мы подъехали к поместью, уже смеркалось. Ферндин полностью оправдывал свое название. Дом, сложенный из темного, замшелого камня, стоял в низине, окруженный густым, мрачным лесом, который подступал почти вплотную к окнам. В воздухе пахло гниющими листьями и сыростью. Это место казалось мертвым, забытым Богом и людьми.
Я приказала кучеру ждать у ворот, взяла свой саквояж и пошла по заросшей травой дорожке. В одном из окон первого этажа тускло горел свет. Я подошла к двери и решительно постучала.
Дверь открыла пожилая женщина. Я узнала Мэри, жену кучера Джона из Торнфилда. При виде меня она ахнула и выронила свечу, которую держала в руке.
— Боже правый! Мисс Эйр! Неужели это вы, или это привидение? — запричитала она, всплеснув руками.
— Это я, Мэри, — тихо ответила я, переступая порог. — Я приехала, чтобы увидеть его.
Лицо Мэри потемнело. Она бросила испуганный взгляд в сторону закрытой двери, из-под которой пробивалась полоска света.
— Ох, мисс Джейн… Вы бы лучше не приезжали. Он не тот человек, которого вы знали. Он ожесточился. Он прогоняет всех. Даже доктора. Целыми днями сидит в кресле, уставившись в пустоту своими незрячими глазами, и молчит, как могила. А иногда… иногда так страшно кричит во сне ваше имя, что кровь стынет в жилах.
— Пусти меня к нему, Мэри, — твердо сказала я, снимая промокший плащ.
Я подошла к двери и взялась за ручку. Мое сердце билось так громко, что мне казалось, он должен услышать его даже сквозь толстые дубовые доски. Я повернула ручку и вошла.
Комната была погружена в полумрак. В камине тлели тусклые угли. В кресле у окна, спиной ко мне, сидел мужчина. Его фигура, некогда такая статная и могучая, теперь казалась ссутулившейся, сломленной. Правый рукав его сюртука был пуст и заколот булавкой. На глазах была повязана черная, широкая повязка. На коленях лежал его верный пес Пилот.
При звуке открывающейся двери Пилот поднял голову, насторожил уши, а затем, издав радостный визг, сорвался с места и бросился ко мне, виляя хвостом и лижа мои руки.
— Пилот! Место! — раздался хриплый, надтреснутый голос. Голос Эдварда. Но в нем не было былой властности, в нем была лишь усталость и раздражение. — Кто там, Мэри? Зачем ты пришла? Я же сказал, что не хочу никого видеть.
Я сделала шаг вперед. Пилот терся о мои ноги.
— Дайте мне воды, Мэри. У меня пересохло в горле.
На столике рядом с ним стоял кувшин и стакан. Я молча подошла, налила воды и вложила стакан в его единственную, левую руку. Мои пальцы коснулись его руки, и он вздрогнул, словно от удара током.
Он поднес стакан к губам, но не стал пить. Он замер. Его голова медленно повернулась в мою сторону, словно он прислушивался не только к звукам, но и к запахам, к самому воздуху в комнате.
— Это… это не Мэри, — прошептал он, и стакан в его руке предательски дрогнул, расплескав воду на ковер. — Кто здесь? Кто ты?
— Я принесла вам воды, Эдвард, — сказала я тихо, но твердо.
Раздался звук падающего стекла. Стакан выскользнул из его руки и разбился вдребезги. Эдвард вскочил с кресла. Его лицо, искаженное шрамами от ожогов, побледнело. Единственная левая рука судорожно сжалась в кулак, затем вытянулась вперед, разрезая пустоту в попытке нащупать то, чего, как ему казалось, не могло быть.
— Джейн… — это был не голос, это был стон, вырвавшийся из самых глубин его истерзанной души. Стон человека, который боится поверить в чудо, потому что разочарование убьет его. — Джейн… Это ты? Или это снова мое проклятое безумие играет со мной? Мой мозг, лишенный света, порождает призраки?
Я подошла вплотную. Я взяла его протянутую, дрожащую руку в свои обе руки. Она была холодной, как лед.
— Это я, Эдвард. Ваша Джейн. Я жива, я здесь, и я настоящая.
Его пальцы вцепились в мои руки с такой неистовой силой, словно боялись, что я растворюсь в воздухе. Он ощупывал мои запястья, мои пальцы, поднимался выше, к плечам, к лицу. Его грубые, покрытые шрамами пальцы скользили по моим щекам, по волосам, по губам.
И вдруг этот сильный, гордый мужчина, который никогда не плакал, даже когда рушился его дом и сгорала его жизнь, рухнул передо мной на колени. Он уткнулся лицом в мои руки, и его плечи затряслись от глухих, раздирающих рыданий.
— Джейн… Моя Джейн… — бормотал он сквозь слезы, целуя мои руки. — Ты вернулась к калеке. К слепому уродцу. К обгоревшему пню, в который ударила молния. Зачем? Зачем ты пришла? Уходи! Ты должна уйти! Ты молода, ты прекрасна, а я — чудовище!
Я опустилась на колени рядом с ним, прямо на осколки разбитого стакана. Я обняла его, прижимая его голову к своей груди, зарываясь лицом в его густые, седеющие волосы.
— Я никуда не уйду, Эдвард, — шептала я, гладя его по спине. — Я искала вас целый год. Я слышала ваш зов. Вы думаете, что я любила вашу силу или ваши деньги? Вы думаете, мне нужен был здоровый, надменный лорд Рочестер? Я любила вашу душу. И она осталась прежней.
Он поднял лицо. Его черная повязка сползла, обнажив страшные, багровые шрамы и пустую глазницу. Но я не отвела взгляд. Я смотрела на него с такой же бесконечной нежностью, с какой смотрела на него в библиотеке Торнфилда в ту ночь, когда он впервые сделал мне предложение.
— Ты не боишься меня? — прошептал он, и в его голосе слышалась детская неуверенность. — Посмотри, во что я превратился. Я не могу больше защитить тебя. Я не могу носить тебя на руках. Я буду для тебя лишь обузой. Сиделкой.
— Вы никогда не будете для меня обузой, Эдвард. Вы будете моим мужем, — твердо сказала я. — Я теперь богатая женщина. Мой дядя оставил мне наследство. Я независима. И я сама выбрала вас. Я буду вашими глазами. Я буду вашей правой рукой. Мы будем читать вместе, гулять по лесу. Мы будем жить.
Он провел рукой по моему лицу, словно пытаясь прочесть на нем правду.
— Но… Берта? Ты знаешь, что произошло?
— Я знаю всё, — тихо ответила я, сжимая его руку. — Хозяин трактира рассказал мне. Она мертва. Торнфилд разрушен. Вы свободны, Эдвард. Прошлое сгорело в том огне. Вы пытались ее спасти, рискуя собственной жизнью. Вы искупили свой грех. Божий суд свершился.
— Свободен… — он повторил это слово так, словно пробовал его на вкус. Впервые за долгие годы оно звучало не как горькая насмешка, а как реальность. — Свободен, но слеп. Свободен, но сломлен.
— Не сломлен. Очищен, — я поцеловала его в губы, осторожно, нежно, и этот поцелуй был ответом на все его сомнения. — Мы начнем всё сначала. Здесь, в Ферндине.
В ту ночь мы сидели у камина до самого рассвета. Я рассказывала ему о Сент-Джоне, о том, как чуть не уехала в Индию, о сестрах Риверс. Он слушал меня, жадно ловя каждое слово, его рука крепко сжимала мою. Я видела, как медленно, с трудом, но неотвратимо жизнь возвращается в его черты. Мрачная маска отчаяния, которую он носил все эти месяцы, начала трескаться.
Утром, когда бледный свет пробился сквозь затянутые тучами окна Ферндина, я повела его на прогулку. Воздух был прохладным и пах мокрой землей. Пилот радостно бегал вокруг нас, чувствуя перемену в настроении хозяина.
Эдвард шел неуверенно, опираясь на мою руку, но с каждым шагом его поступь становилась тверже.
— Какое сегодня небо, Джейн? — спросил он, поднимая лицо вверх, навстречу ветру.
— Серое, Эдвард. И низкие тучи, — ответила я.
— А мне кажется, что оно ослепительно синее, — улыбнулся он. Впервые за долгое время. И эта улыбка, несмотря на шрамы, была самой прекрасной улыбкой в мире. — Потому что ты рядом.
Через три дня мы поженились.
Это не была пышная свадьба, о которой он когда-то мечтал. Это не был праздник с гостями из лондонского света и шелковыми платьями, заказанными в Париже, как в тот первый раз, когда наша свадьба была прервана явлением Берты Мейсон.
Это была тихая, скромная церемония в маленькой деревенской церкви недалеко от Ферндина. Присутствовали только мы, священник и Джон с Мэри в качестве свидетелей.
Я надела то же самое простое серое платье, в котором приехала. Я не хотела фаты, не хотела кружев. Я хотела прийти к алтарю такой, какая я есть — Джейн Эйр, которая стала независимой женщиной и которая добровольно, с открытым сердцем отдает свою свободу человеку, которого любит.
Когда Эдвард, ведомый моей рукой, произносил слова клятвы, его голос дрожал, но в нем больше не было гордыни. В нем была абсолютная, звенящая искренность.
— В болезни и здравии, в богатстве и бедности… пока смерть не разлучит нас.
Смерть уже пыталась нас разлучить. Она забрала его зрение, его дом, его руку. Но она не смогла забрать то, что связывало наши души невидимой, но неразрывной нитью.
После венчания мы не устроили праздничного обеда. Мы вернулись в Ферндин. Дом, который еще несколько дней назад казался мне склепом, теперь казался самым уютным убежищем в мире. Мы разожгли камины во всех комнатах, разогнали сырость.
Вечером, когда стемнело, мы сидели в библиотеке. Я читала ему вслух, а он сидел в своем кресле, слушая мой голос.
Внезапно он протянул руку и остановил меня.
— Джейн… — он повернул голову в мою сторону. — Подойди ко мне.
Я отложила книгу, подошла и опустилась перед ним на колени. Он коснулся моего лица, провел пальцами по лбу, по щекам, по губам. В его прикосновении была такая безмерная нежность, что у меня перехватило дыхание.
— Я думал, что жизнь закончена, — прошептал он, и его голос был хриплым от подступивших слез. — Я сидел в этой темноте и молил Бога о смерти. Я проклинал себя за то, что обманул тебя, за то, что пытался сделать тебя своей любовницей, за то, что подверг тебя опасности в Торнфилде. Я считал, что моя слепота и увечье — это справедливая кара за мою гордыню и за то, как я поступил с Бертой и с тобой. Я был уверен, что ты никогда не вернешься к такому чудовищу.
Он вздохнул, и его пальцы зарылись в мои волосы.
— Но Бог оказался милосерднее ко мне, чем я заслуживал. Он отнял у меня телесное зрение, но даровал мне зрение духовное. Я понял, что ты была права, когда ушла. Ты была моей совестью, Джейн. И теперь, когда ты вернулась, я знаю, что это не жалость. Это любовь, о которой я не смел даже мечтать.
— Это любовь, Эдвард, — я поцеловала его руку, изуродованную ожогами. — Любовь, которая прошла через огонь и воду. Которая очистилась от всего лишнего. Нам больше не нужны Торнфилд, общество, тайны. У нас есть только мы.
Он наклонился и поцеловал меня. Это был не поцелуй того властного, уверенного в себе лорда Рочестера, который пытался подчинить меня своей воле. Это был поцелуй мужа, который нашел свою долгожданную гавань.
В ту ночь накануне нашего нового, совместного пути, я лежала в темноте, слушая ровное дыхание спящего Эдварда. За окном шумел ветер, раскачивая ветви деревьев, окружающих Ферндин. Но этот шум больше не пугал меня.
Я думала о пути, который мы прошли. О жестокости миссис Рид, о холодных стенах Ловуда, о тайне Торнфилда, о гордыне Сент-Джона. Каждое испытание, каждая пролитая слеза, каждый шаг прочь от любви — всё это было необходимо. Если бы я осталась с ним тогда, в Торнфилде, я стала бы его тенью, его содержанкой. Наша любовь не выдержала бы тяжести лжи и его властности.
Но мы прошли через очистительный огонь. Торнфилд сгорел, забрав с собой тайны прошлого. Эдвард лишился своей слепой гордыни и физической силы, обретя взамен смирение и потребность во мне. А я обрела независимость и уверенность в себе, чтобы стать не просто его женой, но его равной партнершей, его опорой.
Мы стали идеальными половинками одного целого, спаянными вместе болью и прощением.
Говорят, что Ферндин — унылое место. Говорят, что жизнь с калекой — это крест. Пусть говорят. Они не знают, что в этих темных стенах, среди густого леса, мы обрели то, что не смогли найти в блестящих залах Торнфилда — абсолютный, кристально чистый свет, который исходит не от солнца, а от наших сердец.
Я, Джейн Эйр, стала Джейн Рочестер. И я, наконец-то, дома.
