Станицу Кировскую, что раскинулась в пологой долине реки Кагальник неподалёку от Азова, я не видела почти десять лет — с тех самых пор, как не стало деда Тимофея, последнего из нашей семьи, кто продолжал жить в родовом курене на самом берегу реки, доставшемся ему ещё от прадеда, обосновавшегося в этих местах в незапамятные времена, задолго до революции.
Решение съездить туда этим летом пришло спонтанно, после того как мама, разбирая старые фотоальбомы, наткнулась на снимок, где я, пятилетняя, сижу на плечах у деда прямо посреди реки, смеясь во весь рот, а он, довольный, придерживает меня за худенькие ножки, стоя по колено в тёплой, мутноватой от донского ила воде.
— Съезди, проведай, — сказала мама, протягивая мне эту фотографию. — Дом-то мы так и не продали, стоит пустой, зарастает бурьяном. Может, и не дом ты там найдёшь, а что-то важное для себя.
Дорога от Ростова заняла чуть больше часа — сначала по трассе, потом уже по просёлочным дорогам, петляющим среди бескрайних кубанских полей, где в июле колосилась созревающая пшеница, а редкие лесополосы отбрасывали густую, спасительную тень на раскалённый от летнего солнца асфальт.
Сама долина реки Кагальник открылась передо мной так же неожиданно, как открывалась и в детских воспоминаниях, — среди ровной, слегка холмистой степи вдруг обозначилась широкая, поросшая густым камышом и ивняком лощина, по дну которой неспешно несла свои воды не самая полноводная, но удивительно живописная степная река, петляющая множеством изгибов среди зарослей рогоза и осоки.
Станица встретила меня почти нетронутой временем тишиной — те же беленые хатки под шиферными и черепичными крышами, те же палисадники, засаженные мальвами да подсолнухами, та же неспешная, размеренная жизнь, текущая в собственном, независимом от городской суеты ритме.
Дедов курень отыскался легко — стоило свернуть с центральной улицы к самому берегу реки, как показалась знакомая, хотя и заметно обветшавшая за годы забвения хата, окружённая уже изрядно разросшимся садом, где среди одичавших яблонь и вишен буйно колосился нескошенный бурьян в человеческий рост.
Я толкнула калитку, до сих пор державшуюся на честном слове ржавых петель, и медленно двинулась по заросшей дорожке к дому, чувствуя, как накатывают полузабытые, но удивительно яркие воспоминания — вот здесь, под старой шелковицей, дед устраивал для меня качели из старой автомобильной покрышки, вот там, у летней печки под навесом, бабушка варила вишнёвое варенье, наполняя весь двор одуряюще сладким ароматом.
Внутри дом сохранился на удивление хорошо, несмотря на многолетнее запустение, — мама изредка приезжала присматривать за имуществом, да и соседи, судя по всему, не давали окончательно разграбить опустевшее жилище. Знакомая мебель, покрытая толстым слоем пыли, старые фотографии на стенах, потемневшая от времени икона в красном углу — всё оставалось на своих местах, будто застыв во времени с того самого дня, когда дед в последний раз закрыл за собой дверь, отправляясь в районную больницу, откуда ему уже не суждено было вернуться домой живым.
Проведя в доме около часа, разбирая старые вещи и предаваясь воспоминаниям, я решила прогуляться к реке — тому самому месту, где столько раз купалась в детстве, где дед учил меня удить рыбу, насаживая на крючок извивающегося червяка под моё восторженно-брезгливое хихиканье.
Спуск к воде оказался куда более заросшим, чем я помнила, — тропинка, некогда протоптанная многочисленными местными жителями, направлявшимися к реке за водой или на рыбалку, теперь едва угадывалась среди буйно разросшейся травы. Сама река Кагальник, впрочем, ничуть не изменилась за прошедшие годы — те же неспешные, мутновато-зелёные воды, петляющие среди густых камышовых зарослей, та же удивительная, немного сонная атмосфера покоя, разлитая над степной долиной.
На берегу, у знакомого поворота реки, где мы обычно устраивались с дедом для рыбалки, я неожиданно застала пожилого мужчину, удившего рыбу с той же неспешной сосредоточенностью, что и мой покойный дед много лет назад.
— Здравствуйте, — поздоровалась я, останавливаясь неподалёку. — Не помешаю?
— Да чего уж там, присаживайся, коли не шумная, — добродушно откликнулся рыбак, окинув меня внимательным, изучающим взглядом. — Гляжу, не местная вроде, а место знакомое выбрала — тут местные-то давно уж не рыбачат, предпочитают выше по течению, где подход поудобнее.
Разговорившись, я узнала, что моего собеседника зовут Пётр Ильич, и, к моему невероятному удивлению, выяснилось, что он прекрасно помнил моего деда — оказывается, они дружили молодости, вместе служили в армии, а после, вернувшись в родную станицу, частенько рыбачили здесь же, на этом самом излюбленном месте.
— Тимофей Степанович знатным рыбаком был, — вспоминал Пётр Ильич, забрасывая удочку в очередной раз. — Уж как он умел карпа приманить, никто в станице так не умел. Бывало, придём с ним вечером, а к утру уже полное ведро отборной рыбы, хоть всей улице раздавай.
Я слушала эти воспоминания с жадным, почти детским восторгом, узнавая знакомые с раннего детства черты характера деда, но теперь уже увиденные глазами другого человека, прожившего с ним рядом целую жизнь в этой тихой, неспешной станице на берегу Кагальника.
— А знаешь, — сказал вдруг Пётр Ильич, откладывая на минуту удочку, — дед твой ведь мечтал, чтобы кто-то из внуков вернулся сюда, в родные места, продолжил жить в этом доме, ухаживать за садом, рыбачить на этой самой речке. Переживал сильно, что молодёжь вся в города подалась, а станица потихоньку пустеет, стареет вместе с последними своими коренными жителями.
Эти слова отозвались во мне неожиданно острой болью — я вспомнила, как дед в последние годы жизни всё чаще звонил, приглашая приехать погостить, а я, погружённая в собственную городскую суету, карьерные заботы, находила всё новые отговорки, откладывая визиты на неопределённое «как-нибудь потом», которое, увы, так и не наступило при его жизни.
— Простите, что так долго не приезжала, — призналась я, чувствуя, как к глазам подступают непрошеные слёзы. — Всё казалось, что времени ещё много впереди, успею.
— Ты не кори себя шибко, — мягко успокоил меня Пётр Ильич. — Жизнь такая штука — всегда кажется, что времени вагон, а потом раз — и не успел чего-то важного. Главное, что вот сейчас приехала, вспомнила про свои корни, про эту землю. Дед твой, я думаю, порадовался бы такому.
Мы просидели с ним у реки ещё около двух часов, разговаривая о деде, о станице, о переменах, произошедших здесь за последние десятилетия. Пётр Ильич рассказывал, как в советские годы вдоль реки располагались богатые колхозные сады да плантации, как молодёжь в те времена массово оставалась работать в местном хозяйстве, не помышляя о городской жизни, а теперь большинство молодых семей давно перебрались в Ростов или Азов, оставив стариков доживать свой век в опустевших, постепенно приходящих в запустение станицах.
— А хозяйство-то местное совсем развалилось? — поинтересовалась я, вспоминая рассказы деда о некогда процветавшем колхозе-миллионере, гордости всего района.
— Не то чтобы совсем, — покачал головой мой собеседник, — фермеры кое-какие остались, землю арендуют, пшеницу да подсолнечник выращивают. Только рабочих рук не хватает катастрофически, вот и зарастает потихоньку долина бурьяном да камышом там, где раньше поля колосились.
Разговор этот заставил меня о многом задуматься, пока я возвращалась в опустевший дедовский дом уже в сумерках, наблюдая, как закатное солнце окрашивает неспешные воды Кагальника в тёплые, багряно-золотистые тона. Я думала о собственной жизни в шумном, суетливом городе, о работе, отнимающей практически всё время и силы, о том, насколько далека я оказалась от этих корней, от этой земли, взрастившей несколько поколений моих предков.
Ночевать я осталась прямо в дедовском доме, наскоро прибравшись да застелив старую, но чудом сохранившуюся постель свежим бельём, привезённым специально на такой случай. Засыпая под непривычную после городской квартиры тишину, нарушаемую лишь стрекотанием ночных кузнечиков да далёким, едва слышным кваканьем лягушек со стороны реки, я неожиданно для себя приняла решение, показавшееся мне самой довольно смелым и спонтанным.
Наутро я позвонила маме, сообщив о твёрдом намерении не продавать дедовский дом, как мы уже почти договорились сделать в последние годы, а вместо этого постепенно привести его в порядок, чтобы иметь возможность регулярно приезжать сюда — не наездами раз в десятилетие, как получилось на этот раз, а хотя бы несколько раз в год, восстанавливая утраченную было связь с родовыми корнями и памятью о дедушке.
— Ты серьёзно? — удивилась мама, явно не ожидавшая подобного поворота после стольких лет моего откровенного равнодушия к судьбе родового имущества. — А как же работа, город, привычная жизнь?
— Работу я могу частично перевести на удалёнку, — ответила я, сама удивляясь собственной решимости, — а привычную городскую жизнь, кажется, пора немного разбавить чем-то более настоящим, укоренённым, чем бесконечная суета мегаполиса.
Следующие несколько дней я провела, наводя порядок в доме и на прилегающем участке, — выкашивая разросшийся бурьян, разбирая старые вещи, составляя список необходимых ремонтных работ. Пётр Ильич, узнав о моих планах, охотно взялся помочь советом относительно надёжных местных мастеров, способных заняться восстановлением обветшавшей крыши да покосившегося забора.
Уезжая обратно в Ростов спустя неделю, проведённую в родовом курене на берегу Кагальника, я оборачивалась несколько раз, разглядывая удаляющуюся, залитую предзакатным солнцем долину реки, чувствуя внутри непривычное, но удивительно приятное ощущение обретённой, наконец, укоренённости — того самого чувства принадлежности к определённому месту, определённой семейной истории, которого, оказывается, так остро не хватало мне все эти годы, проведённые в анонимной суете большого города.
Долина Кагальника, думала я, глядя в зеркало заднего вида на неспешно скрывающиеся за поворотом дороги знакомые с детства пейзажи, оказалась вовсе не просто географической точкой на карте, куда я когда-то ездила в детские годы да благополучно забыла на доброе десятилетие взрослой самостоятельной жизни. Она оставалась живым, дышащим воплощением семейной памяти, корней, связывающих меня незримыми, но чрезвычайно прочными нитями с несколькими поколениями предков, некогда обосновавшихся на этой благодатной, щедрой к трудолюбивым рукам земле, — и я твёрдо намеревалась впредь беречь эту связь куда внимательнее, чем позволяла себе прежде, минимизируя риск однажды пожалеть о безвозвратно упущенном времени, как это, увы, случилось с моими несостоявшимися визитами к деду при его жизни.
