Дорогу к бывшему пансионату «Волна» я искала почти час, хотя ещё тридцать пять лет назад могла бы дойти сюда с закрытыми глазами — столько раз бегала этой тропинкой от родительского корпуса к самому берегу, где начинался пляж с мелкой, тёплой от солнца галькой. Теперь же указателя на трассе не осталось, а память услужливо подсовывала ориентиры, давно исчезнувшие с лица земли — то придорожное кафе, то поворот у высокого тополя, спиленного, судя по всему, ещё в девяностые.
Помог местный таксист, старый киргиз по имени Асан, согласившийся не только довезти меня из Чолпон-Аты, но и подождать пару часов, пока я буду бродить среди руин.
— Туда сейчас редко кто ездит, — сказал он, сворачивая с основной трассы на едва заметную грунтовую дорогу, петляющую среди облепиховых зарослей. — Разве что такие, как вы, — кто в детстве там отдыхал, а теперь вот приезжает посмотреть, что осталось.
Я не стала уточнять, откуда он так точно угадал причину моего визита — видимо, за годы работы успел насмотреться на подобных ностальгирующих приезжих, чьи родители или бабушки с дедушками в советские времена привозили детей на Иссык-Куль поправлять здоровье целебным горным воздухом да чистейшей водой высокогорного озера.
Машина остановилась у покосившихся, некогда парадных ворот, украшенных теперь лишь остатками облупившейся голубой краски да ржавой, покорёженной табличкой, на которой с трудом угадывались буквы «…НСИОНАТ „ВОЛ…“».
— Часа два вам хватит? — спросил Асан, доставая из бардачка потрёпанную газету для чтения в ожидании.
— Должно хватить, — кивнула я, выходя из машины и оказываясь лицом к лицу с тем самым местом, куда мысленно возвращалась, наверное, тысячи раз за минувшие десятилетия, но куда физически не приезжала с далёкого тысяча девятьсот восемьдесят девятого года — последнего лета перед тем, как страна, подарившая миллионам советских семей эти скромные, но по-своему счастливые отпуска, начала стремительно рассыпаться на глазах.
Осенний лес, обступавший территорию бывшего пансионата, встретил меня той особенной, немного печальной красотой, что бывает свойственна горным лесам в сентябре, — тянь-шаньские ели вперемешку с уже начинающими желтеть карагачами, устилающими тропинку мягким, шуршащим под ногами ковром опавшей листвы. Воздух здесь по-прежнему оставался невероятно чистым, с той характерной горьковато-смолистой ноткой хвои, смешанной с солоноватым дыханием близкого озера, — запах, который я, оказывается, помнила настолько отчётливо, что стоило вдохнуть его снова, как к глазам мгновенно подступили непрошеные слёзы.
Главный корпус, трёхэтажное здание из белого силикатного кирпича, некогда бывшее гордостью советской курортной архитектуры с претензией на некое подобие сталинского ампира в миниатюре, теперь стоял с зияющими провалами вместо окон, облупившимся фасадом и обрушившейся местами кровлей, сквозь которую уже успели прорасти молодые деревца, цепляющиеся корнями за остатки бывшего чердачного перекрытия.
Я обошла здание кругом, вглядываясь в знакомые, хотя и разрушенные временем очертания. Вот здесь, у центрального входа, когда-то красовалась гипсовая скульптура пионерки с горном, встречавшая заезжающих отдыхающих, — теперь на её месте осталось лишь потрескавшееся, поросшее мхом основание постамента. Вот там, левее, размещалась летняя танцплощадка, где по вечерам под аккомпанемент нехитрого вокально-инструментального ансамбля местного дома культуры танцевали родители, пока мы, дети, носились в темноте, играя в прятки среди декоративных кустов роз, давно превратившихся теперь в неопрятные, разросшиеся заросли шиповника.
Решившись, я осторожно вошла внутрь главного корпуса через выломанную входную дверь, стараясь ступать по возможности аккуратнее — под ногами похрустывали осколки битого стекла вперемешку с обвалившейся штукатуркой. Внутреннее пространство, некогда организованное в уютный, хотя и по-советски аскетичный холл со стойкой администратора и рядами кресел для ожидания, теперь представляло собой печальное зрелище полного, необратимого запустения — обгоревшие в каком-то давнем пожаре стены, покосившаяся, кое-где обрушившаяся лестница на верхние этажи, куда я, разумеется, не рискнула подниматься, опасаясь за собственную безопасность.
Комната, где мы жили с родителями то самое последнее лето, располагалась, насколько я помнила, на втором этаже, в третьем номере по правому крылу коридора. Заглянуть туда лично не представлялось возможным из-за аварийного состояния лестницы, но я долго стояла внизу, глядя наверх, будто пытаясь силой одной только памяти воссоздать ту комнату — скрипучие панцирные кровати, застеленные жёстким, вытертым от бесчисленных стирок бельём, деревянную тумбочку с обязательным графином тёплой кипячёной воды, распахнутое настежь окно, из которого открывался умопомрачительный вид на бескрайнюю синеву озера, обрамлённую заснеженными вершинами Тянь-Шаня.
Выйдя из главного корпуса, я направилась дальше, к берегу, минуя по пути ещё несколько разрушенных построек — некогда весёлую летнюю столовую под открытым небом, где по утрам подавали неизменную манную кашу да компот из сухофруктов, детскую игровую площадку с покосившимися, проржавевшими остовами качелей, и небольшой открытый кинотеатр, где по субботним вечерам крутили старые советские фильмы, а мы, дети, устраивались прямо на траве перед экраном, укутавшись в захваченные из дома пледы, спасаясь от вечерней озёрной прохлады.
Сам пляж, к моему удивлению, изменился куда меньше остальной территории — та же мелкая, шелковистая на ощупь галька, та же кристально прозрачная, хотя уже холодная по-осеннему вода, лишь линия берега слегка сместилась за прошедшие десятилетия, да исчезли деревянные лежаки и грибки-тенты, некогда во множестве расставленные вдоль кромки воды.
Я присела на большой плоский камень у самой воды, тот самый, на котором, как мне казалось, когда-то мы с местными ребятами, детьми обслуживающего персонала пансионата, часто сидели вечерами, играя в карты да рассказывая друг другу страшные истории про озёрных водяных, якобы утаскивающих на дно неосторожных купальщиков.
Именно здесь меня и нашёл неожиданный собеседник — пожилой мужчина, представившийся Владимиром Петровичем, оказавшийся, как выяснилось из последовавшего разговора, бывшим завхозом того самого пансионата, всю трудовую жизнь проработавшим на этом месте вплоть до его окончательного закрытия в середине девяностых годов.
— Живу неподалёку, в посёлке, — пояснил он, присаживаясь рядом на соседний камень с видом человека, привыкшего к подобным случайным встречам с ностальгирующими бывшими отдыхающими. — Иногда прихожу сюда просто прогуляться, посмотреть, что осталось от места, которому отдал столько лет своей жизни.
Разговорившись, мы провели вместе почти час, обмениваясь воспоминаниями — я рассказывала про то далёкое детское лето восемьдесят девятого года, про строгую, но добрую воспитательницу детской комнаты тётю Розу, про местного массовика-затейника, устраивавшего для детворы весёлые эстафеты на пляже, а Владимир Петрович, в свою очередь, делился собственными воспоминаниями о том, как пансионат постепенно приходил в упадок после развала Советского Союза, когда некогда стабильный поток профсоюзных путёвок иссяк буквально в течение нескольких лет, а средств на содержание некогда процветавшего курортного комплекса просто не осталось.
— Пытались мы, конечно, что-то сохранить, — вздохнул он, разглядывая печальные останки главного корпуса. — Ещё лет пять после развала кое-как перебивались, принимали отдыхающих по коммерческим путёвкам, да только конкуренция с новыми частными базами отдыха, что начали строиться дальше по берегу, оказалась нам не по силам — денег на ремонт и модернизацию у государственного учреждения попросту не было, а частные инвесторы интересовались либо более престижными участками, либо и вовсе предпочитали строить с нуля, а не вкладываться в реставрацию обветшавшего советского наследия.
— А что стало с людьми, что здесь работали? — поинтересовалась я.
— Кто куда, — развёл руками Владимир Петрович. — Многие в город перебрались, кто-то в туризм подался уже по частной линии, обслуживая как раз те самые новые базы отдыха. А кто-то, вроде меня, так и остался доживать неподалёку, глядя, как постепенно разрушается дело всей нашей трудовой жизни.
В его словах слышалась та особая, лишённая всякой театральности грусть человека, пережившего крушение не только собственного места работы, но и целой эпохи, целого уклада жизни, казавшегося в своё время незыблемым и вечным, а обернувшегося в итоге лишь очередной, безвозвратно ушедшей главой истории.
Прощаясь со мной у тех самых покосившихся въездных ворот, куда меня проводил разговорившийся бывший завхоз, Владимир Петрович неожиданно произнёс фразу, засевшую у меня в памяти надолго после этой поездки.
— Знаете, а я ведь до сих пор надеюсь, что кто-нибудь однажды выкупит эту территорию да отстроит заново, — сказал он, окидывая прощальным взглядом руины некогда процветавшего курорта. — Место-то ведь удивительное, озеро наше Иссык-Куль своей красоты да целебности за все эти годы нисколько не растеряло, несмотря на разруху построек. Просто ждёт своего часа, когда снова найдутся люди, готовые вложить душу в его возрождение.
Возвращаясь к ожидавшему меня Асану, я оборачивалась несколько раз, бросая прощальный взгляд на удаляющиеся руины пансионата «Волна», чувствуя внутри сложную, противоречивую смесь эмоций — щемящую грусть по безвозвратно ушедшему детству, ностальгическую тоску по целой утраченной эпохе, но одновременно и странное, необъяснимое умиротворение от того, что сумела наконец увидеть это место снова, пусть даже в столь печальном, разрушенном состоянии, вместо того чтобы всю оставшуюся жизнь хранить в памяти лишь идеализированный, безвозвратно застывший образ далёкого счастливого лета.
— Ну как, нашли, что искали? — поинтересовался Асан, заводя машину для обратной дороги в Чолпон-Ату.
Я задумалась над этим простым, но неожиданно глубоким вопросом, разглядывая в зеркале заднего вида быстро скрывающиеся за поворотом руины некогда любимого детского пансионата.
— Нашла, — ответила я наконец. — Хотя, наверное, не совсем то, что ожидала увидеть.
— А что же вы нашли, если не секрет? — с любопытством уточнил таксист, выруливая обратно на основную трассу.
— Кажется, — сказала я после долгой паузы, глядя, как за окном проплывают всё те же горные пейзажи, что и тридцать пять лет назад, ничуть не изменившиеся, в отличие от рукотворных построек, — я нашла подтверждение тому, что некоторые вещи важнее любых зданий и сооружений. Само озеро, эти горы, тот особый воздух — они остались точно такими же, как в моём детстве, несмотря на все разрушения человеческих построек вокруг. А значит, и та детская радость, что я когда-то здесь испытывала, была настоящей, невыдуманной, и её у меня уже никто не отнимет, что бы ни случилось с самими зданиями пансионата.
Асан понимающе кивнул, ничего не добавив к сказанному, и остаток пути до города мы провели в комфортном, задумчивом молчании, пока за окном автомобиля неспешно разворачивались бескрайние осенние пейзажи величественного Иссык-Куля, хранящего в своих глубинах, должно быть, не только легендарные затонувшие города, о которых слагают местные предания, но и бесчисленное множество куда более скромных, личных историй счастливого человеческого детства, навсегда связанного с этим удивительным, вечно прекрасным высокогорным озером.
