Когда бабушка была жива, она говорила: «Грибы — они как люди. В иной год прячутся, стесняются показаться, а в иной — вылезают целыми семьями, будто соскучились по человеческому вниманию». Тогда, в детстве, я считала это просто одной из бабушкиных присказок, каких у неё было множество на все случаи жизни. Но этим летом, впервые за много лет вернувшись к нашей семейной привычке ходить за грибами в леса под Приозерском, я поняла — бабушка знала, о чём говорила. Этот сезон грибы действительно словно соскучились.
Всё началось в конце июля, когда мы с мужем Костей поехали на дачу в очередной раз — обычная летняя рутина, покос травы, полив грядок, никаких особых ожиданий от леса, куда я заглянула скорее по привычке, чем в надежде на серьёзный улов. Последние годы, признаться, баловали нас довольно скудно — то слишком сухое лето, то, наоборот, затяжные дожди, губившие грибницу раньше времени, то просто «не сезон», как говорят опытные грибники, необъяснимым образом определяющие эти капризы природы по одним им ведомым признакам.
Но в тот июльский день, едва зайдя в лес по знакомой с детства тропинке, ведущей от дачного посёлка к старому ельнику, я почувствовала что-то неуловимо особенное в самом воздухе — влажный, густой, наполненный тем специфическим запахом прелой хвои и грибницы, который любой опытный грибник узнает мгновенно, даже с закрытыми глазами.
Первый гриб — крепкий, коренастый белый, с шляпкой цвета крепкого чая — я нашла буквально в десяти метрах от тропинки, у подножия старой ели. Я присела, срезала его аккуратно у самого основания ножки, как учила бабушка, и поняла — сегодня будет удачный день.
Я не ошиблась. За следующие два часа корзина, изначально казавшаяся мне избыточно большой для скромной вылазки, заполнилась настолько, что я едва могла её приподнять. Белые грибы попадались один за другим, будто выстроились специально в очередь, ожидая своей встречи с моим ножом, — целые семейки, по три-четыре гриба под одной елью, крепкие, без единой червоточины, с той характерной плотной мякотью, которая отличает настоящий боровик от его многочисленных, менее ценных собратьев.
— Костя! — крикнула я мужу, оставшемуся неподалёку разбираться со своей собственной корзиной. — Иди смотри, что я нашла!
Он подошёл, взглянул на мою находку и присвистнул от удивления.
— Слушай, да тут прямо грибная плантация какая-то, — сказал он, оглядываясь по сторонам с новым, azart интересом. — Может, действительно особенный год?
Мы провели в тот день в лесу почти шесть часов вместо запланированных двух, и домой вернулись с четырьмя полными корзинами — событие, которого не случалось с нами, пожалуй, лет десять, с тех самых пор, как ещё была жива бабушка и мы ходили с ней вместе по этим же тропинкам, вооружённые её многолетним опытом и знанием каждого укромного грибного места в радиусе нескольких километров от дачи.
С того дня начался настоящий грибной марафон, растянувшийся на добрых два месяца. Каждые выходные — а иногда и посреди недели, если удавалось отпроситься с работы пораньше, — мы с Костей отправлялись в лес, и каждый раз возвращались с уловом, превосходящим самые смелые ожидания.
Разнообразие грибов в этом сезоне тоже поражало воображение. Помимо благородных белых, встречавшихся с завидной регулярностью, лес щедро одаривал нас подберёзовиками с их характерными тёмными чешуйками на длинных тонких ножках, подосиновиками с ярко-оранжевыми шляпками, будто специально созданными привлекать внимание среди приглушённых лесных красок, лисичками, целыми жёлтыми полянами устилавшими некоторые особенно удачные участки леса, и, конечно же, опятами — теми самыми, что появляются обычно позже других, ближе к сентябрю, облепляя старые пни целыми гроздьями, будто природа решила устроить напоследок особенно щедрое представление перед наступлением осени.
Соседи по дачному посёлку, встречая меня то у калитки с очередной полной корзиной, то на местном рынке, куда я иногда заглядывала просто из любопытства, сравнить свой улов с чужим, единодушно подтверждали — да, сезон выдался действительно необычным, одним из самых урожайных за последнее десятилетие.
— Знаешь, — сказала мне однажды соседка тётя Валя, местная жительница, знавшая окрестные леса, наверное, лучше любого профессионального миколога, — я такого грибного года не помню с девяносто восьмого, кажется. Тогда тоже всё лето было тёплым и влажным, дожди шли регулярно, но не заливали всё подряд, а земля прогревалась хорошо. Грибница такое любит.
Действительно, погода в тот сезон сложилась почти идеально для грибного изобилия — тёплые, но не изнуряюще жаркие дни, регулярные, хотя и не чрезмерно обильные дожди, поддерживавшие необходимую влажность почвы, без которой грибница попросту не способна развиваться в полную силу. Каждая поездка в лес превращалась в своего рода маленькое приключение — никогда не знаешь заранее, что именно найдёшь за очередным поворотом тропинки, под какой елью или берёзой прячется очередное грибное семейство, ожидающее внимательного взгляда опытного собирателя.
Особенно запомнился мне один августовский день, когда мы с Костей решили исследовать новый участок леса, куда раньше не заходили, — дальше обычного маршрута, ближе к небольшому лесному озеру, о существовании которого я знала только по рассказам местных старожилов. Дорога туда заняла добрый час пешком по едва заметной тропинке, местами заросшей так сильно, что приходилось буквально продираться сквозь кустарник, придерживая ветки, чтобы не хлестнули по лицу.
Усилия оказались более чем оправданными. Лес вокруг озера, судя по всему, редко посещаемый другими грибниками из-за труднодоступности, буквально утопал в грибном изобилии — я никогда прежде не видела такого количества белых грибов на столь ограниченном пространстве. Мы с Костей провели там почти четыре часа, методично прочёсывая местность метр за метром, и в итоге набрали столько, что пришлось использовать не только наши обычные корзины, но и найденные в машине пакеты, а под конец даже старую куртку Кости, превращённую в импровизированный мешок для оставшегося улова.
— Мы никогда столько не съедим, — смеялась я, разглядывая внушительную гору грибов, разложенную на веранде дачи для сортировки. — Придётся раздавать соседям.
Так, собственно, и получилось — значительную часть улова мы действительно раздавали знакомым, друзьям, коллегам по работе, которые, узнав о нашем грибном изобилии, начали буквально выстраиваться в очередь за свежими белыми грибами, готовые взамен предложить что угодно — от домашнего варенья до помощи с ремонтом теплицы.
Оставшуюся часть урожая мы перерабатывали всеми возможными способами, какие только знали, — сушили на специальных нитках, развешанных по всей веранде, отчего дача благоухала тем неповторимым, чуть терпким ароматом сушёных грибов, знакомым мне с раннего детства; мариновали в банках, следуя бабушкиному рецепту, записанному ещё её собственной рукой в потрёпанной тетрадке, передававшейся в нашей семье уже третьему поколению; замораживали порционными пакетами, чтобы зимой было чем разнообразить будничные супы и жаркое.
К концу сезона, когда первые заморозки окончательно положили конец грибному изобилию, я подсчитала — только начерно, без претензии на абсолютную точность — сколько килограммов грибов мы собрали за эти два месяца. Цифра, получившаяся в итоге, меня по-настоящему шокировала: что-то около семидесяти килограммов, если суммировать все походы, всю переработку, все банки и пакеты, заполнившие наш погреб и морозильную камеру до отказа.
Семьдесят килограммов. Я сидела на веранде тем сентябрьским вечером, разглядывая ряды заполненных банок, аккуратно расставленных на полках погреба, вдыхая доносящийся из кухни запах сушки последней партии подберёзовиков, и не могла до конца поверить в собственные подсчёты. За все предыдущие годы наших грибных вылазок, вместе взятые, мы, наверное, не собирали и половины этого количества.
— Бабушка бы гордилась, — сказал Костя, присаживаясь рядом со мной на старую скрипучую скамейку, ту самую, что стояла на веранде ещё при моих родителях. — Помнишь, как она всегда переживала, что мы недостаточно серьёзно относимся к грибной охоте, всё норовим побыстрее вернуться домой?
Я улыбнулась, вспоминая бабушку — её неизменный плетёный кузовок, потёртый от многолетнего использования, её удивительное чутьё на грибные места, её терпеливые наставления о том, как правильно срезать гриб, не повреждая грибницу, чтобы на следующий год на этом же месте снова можно было собрать урожай. Она умерла шесть лет назад, и с тех пор наши с Костей визиты в лес стали куда менее регулярными — то работа, то бытовые заботы, то просто нехватка того особого настроения, которое бабушка умела создавать вокруг простого, казалось бы, занятия, превращая обычный сбор грибов в настоящий семейный ритуал, наполненный смыслом и теплом.
Этот удивительно урожайный сезон, как ни странно, вернул мне что-то важное, что я, сама того не замечая, растеряла за годы взрослой, наполненной суетой жизни. Каждый поход в лес становился не просто способом заготовить грибы впрок, а своеобразным возвращением к корням, к детским воспоминаниям, к той неспешной, внимательной манере смотреть на мир, которую прививала мне бабушка на протяжении всего моего детства, — умению замечать мелкие детали, различать оттенки лесных запахов, читать погоду по облакам и влажности воздуха, определять грибные места по едва заметным признакам растительности.
Я вспоминала, как бабушка учила меня отличать съедобные грибы от их ядовитых двойников — не по книжкам, хотя книжки у неё, конечно, тоже были, потрёпанные, испещрённые пометками на полях, а по собственному многолетнему опыту, передаваемому из рук в руки, от поколения к поколению. Как она рассказывала истории о том, как в голодные послевоенные годы грибы в буквальном смысле спасали семьи от голода, становясь важным подспорьем к скудному рациону тех тяжёлых лет. Как объясняла, что лес — это не просто источник еды, а живой организм, заслуживающий уважительного, бережного отношения, а не хищнической эксплуатации.
В этом невероятно урожайном сезоне я невольно вспоминала все эти уроки чаще обычного, будто сама природа, столь щедро одарившая нас грибным изобилием, одновременно напоминала о необходимости сохранять то самое уважительное, почти сакральное отношение к лесу, которое бабушка старательно прививала мне на протяжении всего детства.
Сейчас, когда сезон уже давно закончился, а первый снег укрыл те самые тропинки, по которым мы с Костей ходили всё лето и начало осени, я иногда достаю с полки одну из многочисленных банок с маринованными грибами и, открывая её долгим зимним вечером, вновь ощущаю тот особенный аромат леса, влажной земли, прелой хвои — аромат, неразрывно связанный для меня с памятью о бабушке, с семейными традициями, передающимися из поколения в поколение, и с этим удивительным, поистине рекордным грибным годом, который, я уверена, ещё долго будет вспоминаться в нашей семье как один из самых щедрых даров природы за все годы наших скромных, но неизменно любимых лесных вылазок в окрестностях Приозерска.
