Дневник Берты Мейсон: настоящая история «сумасшедшей» жены

14 мая 1819 года. Спэниш-Таун, Ямайка.

Солнце здесь такое густое, что его можно пить. Оно заливает террасу золотым сиропом, плавит воск свечей даже днем, заставляет кровь бежать по венам с пугающей, сладкой скоростью. Я сижу в тени огромных пальм, обмахиваясь веером, и смотрю на море. Оно синее, как сапфиры в ожерелье моей матери. Моей бедной, запертой матери.

Мой брат Ричард сказал, что нашел мне мужа. Англичанина. Младшего сына из хорошей семьи, не унаследовавшего ничего, кроме фамильной гордости и пустых карманов. Его зовут Эдвард Фэйрфакс Рочестер.

Он прибыл вчера. Бледный, как полотно, с глазами цвета грозового неба и плотно сжатыми губами. Он смотрел на наши цветущие сады, на ярких птиц, на рабов, рубящих тростник, с каким-то высокомерным отвращением, смешанным с голодом. Но когда он смотрел на меня… О, когда он смотрел на меня, я видела, как этот лед начинает таять.

Ричард сказал ему, что за мной дают тридцать тысяч фунтов. Тридцать тысяч фунтов золотом. За эти деньги англичанин готов купить себе не только жену, но и кусок ямайского пекла.

Я знаю, что красива. У меня густые, черные как смоль волосы, смуглая кожа и губы, созданные для поцелуев. Я креолка, дитя этого острова. Моя кровь кипит страстью, о которой чопорные английские леди в своих затянутых корсетах не смеют даже мечтать.

Вечером, на приеме, Эдвард танцевал со мной. Его руки были холодными, но хватка — железной.

— Вы похожи на экзотический цветок, Берта, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.

Берта. Антуанетта Берта Мейсон. Я всегда ненавидела свое второе имя. Оно звучит тяжело, как падающий камень. Но на его губах оно прозвучало как приговор.

Я очарую его. Я заставлю эту английскую ледяную статую пылать. Я стану для него всем.

2 сентября 1819 года. Медовый месяц.

Мы женаты уже месяц, но мне кажется, что я провалилась в душный, липкий кошмар.

Сначала всё было как в сказке. Он был ненасытен. Ночи были полны криков, скомканных простыней и запаха орхидей. Мы не выходили из спальни сутками. Но как только солнце вставало, Эдвард менялся.

Он смотрит на меня с нарастающим отвращением. Мой смех кажется ему слишком громким. Мои платья — слишком яркими. Моя страсть — непристойной, животной.

— Британская леди так себя не ведет, Берта, — бросил он сегодня утром, брезгливо отстраняясь, когда я попыталась обнять его за завтраком. — В тебе слишком много… дикости.

Дикости. Он с удовольствием пил эту дикость ночами, упивался ею, терял в ней свой хваленый английский рассудок. А теперь он стыдится ее. Он стыдится меня.

Вчера он встречался с врачом моей матери. Я стояла под дверью и слушала. Врач рассказывал ему о «дурной крови», о наследственном безумии, о том, как разум моей матери померк в лучах тропического солнца.

Я слышала, как Эдвард тяжело задышал.

— Меня обманули, — прошипел он. — Мейсоны подсунули мне безумную суккуб, скрыв правду ради моего имени.

Я не сумасшедшая! Моя мать сломалась, потому что мой отец запер ее, лишил свободы, предал! А теперь Эдвард смотрит на меня так, словно ищет признаки той же болезни. Если я плачу от обиды — это истерика. Если я кричу от несправедливости — это припадок. Если я молчу — это кататония.

Он планомерно, методично сводит меня с ума своими подозрениями. Он делает из меня монстра, чтобы оправдать собственную холодность и тот факт, что он продался за тридцать тысяч фунтов.

12 октября 1819 года. На борту левиафана.

Ямайка скрылась за горизонтом. Мой дом, мое солнце, мои яркие цветы — всё исчезло в серой, холодной мгле Атлантики. Каюта тесная, пахнет дегтем, солью и гниющим деревом.

Эдвард не приходит ко мне. Он запер меня здесь, приставив ко мне служанку, которая смотрит на меня со смесью страха и жалости.

Я колотила в дверь, пока не сбила костяшки пальцев в кровь.

— Выпусти меня! — кричала я. — Я твоя жена!

Он пришел только на третий день. Встал на пороге, заложив руки за спину.

— Твое поведение только подтверждает слова доктора, Берта. Ты опасна для себя и для общества. В Англии мы найдем тихое место, где тебе будет оказан должный уход.

Я бросилась на него. Я хотела выцарапать эти холодные, надменные глаза. Я хотела разорвать его лживое горло.

Он ударил меня наотмашь. Я упала на деревянный пол каюты, чувствуя вкус собственной крови на губах.

— Животное, — с презрением выплюнул он, вытирая руку платком, словно испачкался о грязь.

В тот момент что-то внутри меня действительно надломилось. Если он хочет видеть во мне животное — он его получит. Я перестала говорить. Я сижу в углу каюты, раскачиваясь из стороны в сторону, и смотрю на серые волны в иллюминатор. Англия. Что меня там ждет?

5 января 1820 года. Торнфилд-холл. Склеп.

Мы приехали сюда глубокой ночью. Огромный, каменный, уродливый дом, похожий на готический склеп. Деревья вокруг него голые, черные, скрученные ветрами. Воздух здесь не просто холодный — он влажный, он проникает под кожу, оседает в легких ледяной крошкой.

Меня не провели через парадный вход. Эдвард провел меня по черной лестнице, мимо удивленных лиц слуг, на самый верх. На третий этаж.

Комната без окон на улицу. Маленькое световое окно в потолке. Камин с решеткой. Голые каменные стены, затянутые старинными, пыльными гобеленами. На гобеленах вытканы сцены охоты. Собаки рвут на части загнанного оленя. Теперь я — этот олень.

— Это для твоей же безопасности, — сказал Эдвард, поворачивая ключ в замке.

Щелчок этого замка стал звуком, разделившим мою жизнь на «до» и «после».

Здесь нет зеркал. Они забрали всё острое, всё стеклянное. Мои шелковые платья заменили на грубую, серую шерсть. Моя тюремщица — женщина по имени Грейс Пул. У нее квадратное лицо, тяжелые руки и запах дешевого джина, который сочится из всех ее пор.

Она не разговаривает со мной. Она приносит мне еду, молча ставит поднос и уходит. Если я пытаюсь кричать, если я пытаюсь разбить поднос или разорвать на себе эту отвратительную одежду — она просто зовет конюха, и они связывают меня ремнями.

Они называют это лечением.

Они называют меня миссис Рочестер только шепотом.

Здесь, в Англии, я умерла.

18 ноября 1821 года. Третий этаж.

Дневник — единственное, что у меня осталось. Я прячу его под матрасом, в небольшой щели между досками. Карандаш я украла у Грейс, когда она спала пьяным сном в кресле.

Я теряю счет времени. Здесь нет ни солнца, ни луны. Только серый свет из окна в потолке. Зимой этот свет становится грязно-белым от снега, осенью — свинцовым от дождя.

Тишина убивает меня. Торнфилд огромен, но до меня не долетает ни звука. Иногда мне кажется, что я оглохла. Чтобы проверить это, я начинаю выть.

Сначала я кричала слова. Я проклинала Эдварда, я звала Ричарда, я просила Бога о смерти. Но слова ничего не меняли. Английские стены глотали мои тропические проклятия и не давали даже эха.

Тогда я перестала использовать слова. Слова нужны людям, а меня убедили в том, что я не человек.

Вчера я выла, как собака, потерявшая щенят. Долго, на одной ноте, раздирая горло в кровь. Грейс вбежала в комнату, плеснула мне в лицо ледяной водой. Я бросилась на нее и впилась зубами в ее толстую, пахнущую луком руку. Я почувствовала вкус ее крови. Солоноватый, горький.

Она ударила меня ключами по голове.

Когда я очнулась, я была привязана к кровати, а Эдвард стоял надо мной.

Он постарел. В его волосах появилась седина, а лицо стало жестким, как гранит.

— Посмотри, во что ты превратилась, Берта, — сказал он, с брезгливостью глядя на меня. — В бешеную тварь.

Я хотела плюнуть ему в лицо, но во рту пересохло.

— Я уезжаю в Европу, — продолжил он. — Я не могу дышать с тобой одним воздухом в этом доме. Грейс будет о тебе заботиться.

Он ушел, оставив меня связанной. Он уезжает пить вино, танцевать с красивыми женщинами, дышать свежим воздухом. А я остаюсь гнить в этом каменном мешке.

Знаешь ли ты, Эдвард, что самое страшное в безумии? Самое страшное — это когда ты осознаешь каждую секунду своего падения, но не можешь его остановить. Часть меня всё еще та самая Антуанетта, читающая стихи на залитой солнцем веранде. Она сидит где-то глубоко внутри, запертая в клетке моего разрушающегося разума, и смотрит, как мое тело обрастает грязью, как мои волосы спутываются в колтуны, как мои ногти превращаются в когти.

Я не родилась сумасшедшей. Ты сделал меня такой, заперев огонь в ледяной коробке.

Без даты. Время растворилось. Темно.

Грейс дает мне капли. Настойка опия. Лауданум. Горькая, тягучая дрянь.

Сначала я сопротивлялась, выплевывала ее. Но потом поняла, что в этом дурмане есть спасение.

Когда я пью лауданум, каменные стены исчезают. Гобелены оживают. Собаки спрыгивают с ткани и трутся о мои ноги. Я глажу их, и они лижут мои руки.

Я снова на Ямайке. Я бегу по горячему песку, ветер путается в моих волосах. Я слышу шум прибоя.

Но потом я просыпаюсь. Я лежу в собственной моче, на грязном матрасе. Голова раскалывается так, словно в нее вбили ржавый гвоздь.

Иногда мне удается украсть у Грейс ключ. Она много пьет. Джин делает ее сон тяжелым и мертвым.

Тогда я выхожу из своей камеры. Я брожу по Торнфилду, как привидение. Это огромный, пустой, мертвый дом. Эдварда нет годами. Мебель накрыта чехлами, похожими на саваны.

Я хожу босиком по пыльным коврам. Я захожу в его кабинет. Я трогаю его вещи. Я чувствую запах его сигар, въевшийся в кожаное кресло.

В одну из таких ночей я нашла зеркало.

Я не видела себя много лет. Я подошла к этому серебряному озеру и заглянула в него.

Оттуда на меня посмотрел демон.

Огромная, тучная женщина с налитыми кровью глазами. Лицо одутловатое, сизое. Губы потрескались. Волосы — это грива дикого зверя, скрывающая половину лица. Шея толстая, как у быка.

Я подняла руку, и монстр в зеркале поднял лапу с черными, обломанными когтями.

Я закричала. Я разбила это стекло, разнесла его вдребезги. Я топтала осколки босыми ногами, пока они не покрылись кровью.

Я убила ту Антуанетту. Эдвард был прав. Осталась только Берта. Зверь Торнфилда.

Спустя годы. Весна (пахнет цветущими яблонями сквозь щели).

Дом проснулся. Сквозь толстые дубовые двери моей тюрьмы я слышу звуки. Шаги. Голоса. Смех девочки.

Эдвард вернулся. Но он привез с собой кого-то еще.

У Грейс Пул новое распоряжение: не спускать с меня глаз. Она запирает дверь на два оборота. Но она всё так же слаба перед джином.

Сегодня ночью я украла ключ.

Я спустилась на второй этаж. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица.

Я подошла к комнате, из которой пахло лавандой и чистым бельем. Дверь была приоткрыта.

Я заглянула внутрь.

На кровати спала девушка. Маленькая, бледная, незаметная, как серая мышка. Гувернантка.

Но в этой мышке есть сталь. Я чувствую это. Эдвард тоже это чувствует.

Я стояла над ней и слушала ее ровное дыхание. Как легко было бы сомкнуть руки на ее тонкой шее. Раз — и всё. Одним соперником меньше.

Но я не стала этого делать. Она не виновата. Она — новая игрушка моего мужа. Он наиграется ею, выпьет ее молодость и тоже заперет где-нибудь. В другой комнате. Или просто вышвырнет на улицу.

Я наклонилась к ее лицу. От нее пахло невинностью.

Я коснулась ее щеки. Она застонала во сне.

Я отстранилась и вышла в коридор.

Там стоял Эдвард.

Он спал в своем кабинете. Я пробралась туда.

Он лежал на кровати, откинув одеяло. Широкая грудь мерно вздымалась.

Я ненавижу его. Каждой клеткой своего искалеченного тела. Я взяла кувшин с водой и свечу.

Огонь.

Огонь — это единственное, чего он боится. Огонь — это стихия Ямайки, запертая в этих сырых стенах.

Я поднесла свечу к балдахину его кровати. Ткань вспыхнула мгновенно. Пламя лизнуло потолок, жадное, прекрасное, ослепительное.

Я засмеялась. Настоящим, громким, безумным смехом.

Он проснулся от дыма. Закричал.

Я убежала наверх, спряталась в своей норе.

Пусть горит. Пусть горит его ложь, его гордость, его чертов Торнфилд.

Но мышка его спасла. Я слышала, как она тушила огонь. Как он благодарил ее.

Она не понимает. Она думает, что спасла героя. Она не знает, что спасла тюремщика.

Ночь перед фальшивой свадьбой.

Они собираются пожениться.

Грейс болтала об этом с другой служанкой через дверь, думая, что я сплю под опиумом.

Двоеженство. Эдвард Фэйрфакс Рочестер, аристократ, человек чести, собирается совершить преступление. Он хочет взять эту чистую девочку, Джейн, и сделать ее своей шлюхой. Потому что законная жена у него уже есть. Я жива. Я дышу, я гнию на этом проклятом третьем этаже, но я всё еще его жена перед Богом и законом.

Он думает, что я животное, которое ничего не понимает. Но мой разум ясен, как никогда.

Я должна предупредить ее.

Ночью, когда Грейс захрапела, откинувшись в кресле, я сняла с ее пояса ключ.

Я спустилась вниз.

В комнате Джейн на стуле лежало белое облако. Свадебная фата.

Тонкая кружевная ткань, заказанная из Лондона. Символ чистоты. Символ обмана.

Я взяла эту фату в руки. Она была легкой, как паутина. Когда-то, на Ямайке, на мне тоже было белое платье. И чем всё закончилось? Каменным мешком и цепями.

Брак с этим человеком — это саван. Это смерть для женщины.

Я накинула фату на свои грязные, спутанные волосы. Я подошла к зеркалу в комнате Джейн. В полумраке оттуда на меня смотрел чудовищный призрак. Невеста Франкенштейна. Вампир, выползший из могилы.

Девушка на кровати пошевелилась и открыла глаза.

Она увидела меня. Ее глаза расширились от первобытного ужаса. Она не закричала, у нее просто пропал голос.

Я не хотела ее пугать. Я хотела крикнуть ей: «Беги! Он чудовище! Он запрет тебя, когда ты перестанешь его забавлять!»

Но из моего разорванного горла вырвался лишь хрип. Я забыла, как говорить по-человечески.

Тогда я сняла фату. Я сжала ее в своих огромных, сильных руках и разорвала пополам, сверху донизу. Треск рвущегося шелка прозвучал в тишине, как выстрел.

«Смотри, Джейн, — хотела я сказать этим жестом. — Вот что он сделает с твоей жизнью. Он разорвет ее на части. Это не фата, это саван. Откажись от него».

Я бросила обрывки фаты на пол, растоптала их ногами и вышла, задув свечу.

Девушка упала в обморок.

На следующий день мой брат Ричард — трусливый, продажный Ричард — сорвал свадьбу. Я слышала крики внизу. Слышала, как Эдвард тащил священника, Джейн и моего брата на третий этаж.

Он открыл мою дверь. Он выставил меня напоказ.

— Вот моя жена! — кричал он, указывая на меня, пока я бросалась на Ричарда, пытаясь перегрызть ему горло за то, что он продал меня в этот ад. — Смотрите на этого демона! Мог ли я быть верным этому чудовищу?!

Джейн смотрела на меня с ужасом, но в ее глазах была и бесконечная жалость. Она поняла. Она всё поняла.

Она ушла. В ту же ночь она сбежала из Торнфилда.

Она оказалась умнее меня.

Финал. Красный рассвет.

Осень. Ветер завывает в трубах Торнфилда так, словно в них плачут тысячи загубленных душ.

После ухода Джейн Эдвард сошел с ума.

Он не выходит из дома. Он не расчесывает волосы. Он пьет не меньше Грейс Пул.

Торнфилд погрузился во мрак. Слуги ходят на цыпочках, боясь лишний раз вздохнуть. Мой муж стал похож на меня. Запертый в клетке собственного горя и вины, он бродит по нижним этажам, как медведь-шатун.

А я… Я обрела странный, кристально чистый покой.

Лауданум больше не действует на меня. Грейс спит, свалившись на ковер прямо у двери. Ее ключи блестят в свете углей камина.

Я беру ключи.

Я не собираюсь бежать. Куда мне идти? В Англии холодно, меня поймают в первый же день и отправят в желтый дом для умалишенных, где будут бить палками и обливать ледяной водой. На Ямайку мне не вернуться — у меня нет ни пенни, а Ричард отрекся от меня.

У меня остался только один выход. Одно заклинание, способное разрушить эту каменную тюрьму.

Я спускаюсь на второй этаж.

В руках у меня свеча. Большой, толстый огарок.

Я захожу в комнату гувернантки. Здесь всё еще пахнет ею, хотя прошел уже не один месяц. На кровати лежат какие-то забытые ею бумаги. Я подношу свечу к ним. Огонь вспыхивает радостно, как изголодавшийся зверь, дорвавшийся до свежего мяса.

Я иду дальше. Комната Джейн Эйр — это только начало.

Я спускаюсь по главной лестнице. Роскошные гобелены, тяжелые бархатные шторы, резные деревянные панели — Торнфилд так богат, так кичится своим величием.

Я поджигаю шторы в гостиной.

Я поджигаю ковры в библиотеке.

Огонь бежит по стенам, как живая, дышащая субстанция. Он гудит, он смеется вместе со мной.

— Гори! — кричу я, и впервые за десять лет мой голос звучит чисто и громко. — Гори дотла, проклятый склеп!

Дым быстро заполняет коридоры. Начинается паника. Я слышу кашель слуг, слышу, как они кричат, выбивая окна, чтобы выбраться на улицу.

Торнфилд полыхает.

Я поднимаюсь обратно на крышу. Мое любимое место. Там, где небо не закрыто каменными потолками.

Я выхожу на парапет. Ветер треплет мои седые, спутанные волосы.

Подо мной — бушующий ад. Из окон вырываются языки пламени. Огонь пожирает крышу.

И тут я вижу его.

Эдвард.

Он выбежал на улицу, в расстегнутой рубашке, черный от копоти. Он смотрит вверх. Он видит меня на крыше.

— Берта! — кричит он. Его голос перекрывает рев пожара. В этом крике нет ненависти. В нем есть только паника. Он пытается прорваться обратно в дом, чтобы спасти меня? Или чтобы спасти свои тайны?

Пламя подбирается к моим ногам. Деревянные стропила под свинцовой крышей трещат и рушатся.

Мне не жарко. Мне наконец-то тепло.

Впервые с того дня, как я покинула Ямайку, мне по-настоящему тепло.

Огонь вокруг меня — желтый, красный, оранжевый. Как цветы в саду Спэниш-Тауна. Как солнце, заходящее над Карибским морем.

Я закрываю глаза и вдыхаю запах гари. Для меня это аромат свободы.

Эдвард что-то кричит, тянет ко мне руки.

Но я уже не здесь.

Я расправляю руки, как птица, готовая к полету, и делаю шаг навстречу пламени.

Воздух свистит в ушах.

Каменные плиты внутреннего двора стремительно приближаются.

Падение не пугает меня. Потому что в конце этого падения нет больше ни третьего этажа, ни цепей, ни презрительного взгляда моего мужа.

Там, в самом низу, меня ждет мое солнце. И я лечу в его объятия.