Длинные стихи про осень

Осень никогда не начинается первого сентября по календарю. Она приходит раньше — в один из тех прозрачных, чуть прохладных вечеров конца августа, когда солнце садится в багровое марево за рекой, а в воздухе среди запахов спелой малины и нагретой дорожной пыли вдруг впервые проскальзывает тонкая, щемящая, хрустальная нота увядания.

Перед вами большой поэтический цикл — «Семь песен об уходящем свете». Это семь длинных, развернутых стихотворных полотен, соединенных лирическими размышлениями о том, как меняется мир вокруг нас и внутри нас от первой паутинки бабьего лета до глухого ноябрьского предзимья, когда земля замирает в ожидании первого снега.

Песнь первая: Медовая межа (Уход лета и первые нити сентября)

Есть в природе короткое, почти неуловимое мгновение равновесия, когда лето уже сложило свои жаркие крылья, а настоящая, дождливая осень еще стоит на дальнем пороге, не решаясь войти в сад. Днем еще припекает по-летнему, в траве лениво трещат кузнечики, но тени от старых яблонь ложатся на землю длинными, синеватыми полосами и не исчезают даже в полдень.

Вода в лесных озерах становится удивительно тяжелой, гладкой и темной, как старинное венецианское зеркало в золоченой раме берегов. Птицы больше не поют взахлеб — они собираются в огромные, деловитые стаи на сжатых ржаных полях, перекликаются короткими, тревожными голосами, пробуя крыло перед дальней дорогой на юг. И через весь этот притихший, задумчивый простор от березы к березе, от сухого репейника к почерневшему плетню тянется тончайшая серебряная пряжа — летучая паутина бабьего лета.

Ещё в садах не отзвенели осы

Над медным тазом с яблочным сиропом,

Ещё трава в полуденные росы

Не клонится по выстуженным тропам,

Но в вышине — прозрачной и бездонной,

Где облака плывут неторопливо, —

Уже звучит струною приглушённой

Прощальный вздох остывшего залива.

Смотри, как день меняет очертанья:

Стал тоньше свет, отчётливее дали,

Как будто после долгого скитанья

Поля простор свой истинный узнали.

Убрали рожь. На выкошенной пашне

Колючей щёткой золотится жнивьё,

И ветер шепчет о тепле вчерашнем,

Качая облетевшее жнивьё.

Плывёт, качаясь, в воздухе хрустальном

Седая нить невидимой прядильни —

Привет последний на пути печальном,

Прощальный луч лампады усыпальной.

Она цепляется за жёлтый колос,

За рукава поношенной рубахи,

И в этой тишине звенит, как голос,

Пчелиный гул над чашечкой ромашки.

В старинном парке липы присмирели,

В их густоте — лишь редкая проседь,

Как первая серебряная прядь в кудели,

Которую не сразу и заметить.

Но подойди к воде на самом склоне,

Где камыши стоят стеной немою:

Холодный ключ бьёт в глубине затона,

И пахнет тиной, ивой и зимою.

Там, на крыльце бревенчатого дома,

На солнце греются пустые вёдра,

И пахнет воздух терпко и знакомо

Опавшим листом, яблоком и мёдом.

На подоконнике в стеклянной банке

Горит букет из поздних георгинов,

И тени тянутся по старой планке,

Сплетая вечер в тихую картину.

Не торопи летящие мгновенья,

Постой у кромки сжатого простора:

В природе нет ни страха, ни сомненья

Пред тем, что ночь опустится так скоро.

Она отдаст накопленное злато

Спокойно, щедро, до последней крохи,

Чтоб на границе тихого заката

Благословить грядущие эпохи.

И мы с тобой на этой светлой грани

Вдохнём всей грудью воздух чуть горчащий,

Пока сентябрь на утренней поляне

Ещё хранит огонь животворящий,

Пока сквозь ветви капает на плечи

Не мелкий дождь, а солнечная милость,

И кажется, что этот тёплый вечер —

Всё лучшее, что с нами приключилось.

Песнь вторая: Червонный терем (Торжество октября и лесной пожар листвы)

А потом наступает октябрь — и сдержанная акварель сентября в одну морозную звездную ночь сменяется такой буйной, царственной парчой, что глазам становится больно от обилия золота и багрянца.

Октябрьский лес не умирает — он празднует свое великое венчание с небом. Старые клены на опушках вспыхивают ярким, жарким костром от корней до самых верхушек; осины дрожат на ветру миллионами круглых червонных монет, отливающих то алым сургучом, то темной медью; а березовые рощи стоят такие сквозные, светлые и золотые, что даже в пасмурный полдень внутри них кажется, будто светит солнце.

В таком лесу хочется говорить шепотом. Шагнешь с тропинки в сторону — и сапоги по щиколотку утонут в сухом, шуршащем, пахнущем грибницей, прелой корой и брусничным листом ковре, который складывался здесь веками.

Вступил октябрь во владенья бора,

Раскрыл ларцы с парчою и янтарём,

И запылали тихие косогоры

Неугасимым, царственным огнём.

Ни дыма нет, ни пепла в этом пламени,

Лишь чистый свет струится с высоты,

И старый лес стоит в резном обрамлении

Своей последней, гордой красоты.

Кленовый лист — пятиконечной чашей —

Наполнен до краёв вином зари,

Он тяжелеет, на ветру всё краше,

И падает, куда ни посмотри.

Летит, кружась по медленной спирали,

Цепляясь за еловую иглу,

Чтоб все тропинки в роще запылали

Ковром узорным в золотом углу.

В берёзняке — сквозное просветленье,

Там каждый ствол белеет, как свеча,

Там тишина стоит, как откровенье,

Упавшее с Господнего плеча.

Пройдёшь по мху — и под ногой пружинит

Веками собранный лесной покой,

А над тобою в синей котловине

Плывёт листок дорогою речной.

Осины шепчут в глубине оврага,

Роняя медь в холодную траву,

Там у ручья, среди гнилого коряга,

Опята обступили синеву.

И пахнет воздух так свежо и ostro —

Озоном, хвоей, горькою корой,

Что кажется: весь этот шумный остров

Повис над миром чистою горой.

Старик-дубняк в бронзовой кольчуге

Ещё не хочет уступать ветрам:

Его листва звенит на всей округе,

Как старый щит по каменным дворам.

А рядом рябина — тонкая невеста —

Зажгла костры рубиновых кистей,

И снегирям уже знакомо место

На перекрёстке северных путей.

Иди сюда, когда душа устала

От городских бетонных тупиков,

От вечной гонки с самого начала,

От пустоты несказанных звонков.

Прижмись щекой к шершавой сосне старой,

Послушай, как под толщею коры

Уходит сок в подземные амбары

До будущей весенней мишуры.

Здесь всё честней, здесь нет фальшивой маски,

Здесь даже смерть одета в торжество,

И каждый лист, меняя в небе краски,

Творит своё немое волшебство.

Он не жалеет, с ветки отрываясь,

О том, что век его недолог был:

Он жил на солнце, ветру улыбаясь,

И уходя, полмира озарил!

Песнь третья: Клинья над пустошью (Прощание перелетных птиц и осенние поля)

Но золотой праздник не может длиться вечно. Наступает день, когда с далекого Белого или Баренцева моря приходит первый настоящий северный ветер. Он срывает с деревьев остатки сухого золота за одну ночь, обнажая черную, графичную вязь ветвей, и гонит по низкому свинцовому небу тяжелые, рваные тучи.

И тогда высоко-высоко в поднебесье, на самой границе туч и холодного ветра, раздается звук, от которого у любого русского человека, где бы он ни стоял — посреди шумной площади или на деревенском крыльце, — невольно замирает сердце и поднимается к небу голова.

Это трубят журавли.

Длинный, изломанный серый клин медленно плывет над пустыми, почерневшими от дождей пашнями, над мокрыми скирдами соломы, над сизыми болотами, где во мху дозревает ледяная клюква. Они уносят на своих усталых крыльях наше лето, и в их протяжном, печальном переклике слышится и прощание с родиной, и вечное обещание вернуться, когда растают снега.

Над пустошью, где ветер гнёт бурьян

И треплет гривы рыжего ковыля,

С рассвета лёг белесый океан —

Туман укрыл озябшие раздолья.

Чернеет пашня жирной бороздой,

Напившись всласть холодною водою,

И только скирд соломенный, седой,

Стоит в полях забытою вдовою.

Но чу! Сквозь шорох мёрзлого куста,

Сквозь свист синицы в зарослях ольшаника,

Сорвался с неба, с чистого листа,

Протяжный зов небесного изгнанника.

Закинь главу в седую синеву,

Прикрой глаза ладонью от ненастья:

Там, высоко, роняя зов в траву,

Уходит клин разорванного счастья.

Летят, летят над тихою рекой,

Над куполами стареньких погостов,

Держа равненье тонкою строкой,

Что начертать крылом совсем непросто.

Вожак ведёт сквозь встречный ветровей,

Меняя строй над выстуженным бором,

И вторит крик печали журавлей

Осенним рекам и глухим озёрам.

О чём вы плачете в полночной высоте,

Покинув топи северной купели?

Какой магнит в небесной пустоте

Ведёт вас вдаль сквозь первые метели?

Там, на югах, среди чужих долин,

Где пальмы спят под тёплыми ветрами,

Вам не заменит ни один павлин

Болотный мох с брусничными коврами!

Вы там чужие — гости до весны,

Вы там молчите, песен не слагая,

И видите сквозь южные сны

Холодный плёс оставленного края:

Где в камышах шуршит сентябрьский дождь,

Где пахнет торфом и прелой осокой,

И где в тумане утреннюю дрожь

Встречает ель верхушкою высокой.

Растаял клин за кромкою лесов,

Лишь эхо долго бродит по лощинам,

Как тихий звон далёких голосов,

Что стали в сердце памятью единой.

Так улетают годы и друзья,

Так юность машет нам крылом с откоса,

И удержать летящий клин нельзя —

Ни поздним словом, ни тоской вопроса.

Остались с нами только вороньё

На голых ветках старого кладбища,

Да ветер, что поёт про житиё,

Гуляя вольно в полевом затишье.

Но знай, душа: пока в груди живёт

Тоска по этой высоте крылатой —

Весна опять тропинку обретёт

И постучится в ставни на закате!

Песнь четвертая: Симфония серого дождя (Окно, лампа и музыка непогоды)

За уходом птиц начинается пора долгих, затяжных, обложных дождей. Это уже не те веселые, шумные летние ливни с громом и радугой, которые за полчаса умывали листву и убегали дальше. Осенний дождь не спешит. Он заряжает с самого рассвета — мелкий, густой, косой, шуршащий по железным крышам, по мокрому асфальту, по намокшим деревянным заборам и по последним прилипшим к стеклу желтым березовым листочкам.

Мир за окном сужается до размеров двора или садовой калитки, размывается акварельными потеками на холодном стекле. Но удивительное дело: чем темнее, мокрее и неуютнее становится на улице, тем ярче, теплее и драгоценнее становится свет внутри человеческого дома.

Осень — это великий архитектор домашнего уюта. Только под аккомпанемент октябрьского ливня по-настоящему понимаешь, какое это счастье — иметь крепкую крышу над головой, сухие шерстяные носки, круг желтого света от старого торшера и горячую чашку в ладонях.

Четвёртый день без отдыха и срока

Небесный ткач плетёт седую сеть.

Дождь льёт с утра — размеренно, глубоко,

Устав в водосточных трубах петь.

Он смыл румянец с кленов у крылечка,

Прибил к земле поникшую траву,

И сонная, набухшая речушка

Несёт в залив опавшую листву.

По стеклу ползут прозрачные дорожки:

Одна догнала на пути другую,

Слились вдвоём на стареньком окошке

И побежали в полосу слепую.

За рамой сад качает мокрым прутом,

Синица жмётся под карниз сухой,

А в комнате, наполненной уютом,

Царит совсем особенный покой.

Зажги торшер с оранжевым капором,

Пусть мягкий свет разгонит полумрак,

И сразу станет ласковым и добрым

Любой забытый в уголке пустяк:

Старинный шкаф с потёртой позолотой,

Часы с кукушкой на стене в тени,

И томик писем в переплёте плотном,

Хранящий давно минувшие дни.

Подбрось поленья в топку изразцовую —

Береста вспыхнет с треском и дымком,

Наполнив дом мелодией сосновою

И золотистым, ласковым теплом.

А на плите, мурлыча, как котёнок,

Заварится густой душистый чай,

Где лист смородины, чабрец и донник

Вернут в ладони позабытый май.

Как хорошо сидеть в глубоком кресле,

Укрыв колени пледом шерстяным,

Когда дела и суета исчезли,

Растаяв в окнах маревом грибным!

Слушать, как дождь выстукивает гаммы

По жести слива, по сырым доскам,

И не спешить выстраивать программы

На завтрашний, непознанный бедлам.

В такие дни мы слышим голос сердца,

Который летом заглушал простор.

Нам открывается потайная дверца

В неспешный, откровенный разговор —

С самим собой, с ушедшими когда-то,

С тем человеком, что сидит в тени

И смотрит тихо, не ища возврата,

На пляшущие в топке огоньки.

Благословен осенний дождь обложной!

Он запирает двери на засов,

Чтоб человек в пустыне придорожной

Нашёл приют от тысячи ветров,

Чтоб мы согрели близкого плечами,

Сказали то, что берегли в груди,

Под этот шорох за ночными окнами,

Где только дождь и вечность впереди.

Песнь пятая: Заброшенная усадьба в октябре (Память старого парка и голоса прошлого)

Нигде осень не чувствуется так остро, так торжественно и таинственно, как в старых, полузабытых усадебных парках.

Там, где когда-то по посыпанным толченым кирпичом аллеям шуршали длинные платья, звучали голоса и смех на открытых террасах, теперь хозяйничают только ветер да старые вороны в вековых гнездах. Белые колонны беседок у пруда покрылись зеленоватым мхом и трещинами, чугунные скамейки по самое сиденье засыпаны мокрой черной листвой столетних лип, а в темной воде заросшего ряской пруда белеет отбитое плечо мраморной статуи.

Но стоит войти под своды этой темной липовой аллеи в тихий октябрьский час перед закатом, когда сквозь голые сучья вдруг прорвется последний косой, медно-красный луч низкого солнца, — и кажется, что время здесь остановилось. Усадьба не умерла; она просто задумалась о том, как короток человеческий век по сравнению с веком старого дуба и как бессмертна красота, оставленная руками давно ушедших мастеров.

Чугунная решётка у ворот

Давно вросла в бурьян и ежевику.

Сюда никто с дороги не свернёт,

Не потревожит тишину великую.

Лишь старый клён, склонившись над столбом,

Роняет листья на гербы литые,

Где под дождями и седым мхом

Спят времена и имена былые.

Войди под свод вековой аллеи,

Где липы встали чёрною стеной:

Здесь даже ветер дуть в лицо не смеет,

Оберегая сумрачный покой.

Под сапогами глухо и протяжно

Вздыхает пласт слежавшейся листвы,

И пахнет прелью, сыростью овражной,

Грибным туманом и корнями ивы.

В конце тропы, над заводью заглохшей,

Белеет ротонда с треснувшим столбом,

Как призрак дамы в шали потускневшей,

Забытой всеми в парке вековом.

Ступени стёрты ливнями и стужей,

В проломах камня проросла полынь,

А внизу, под ряской тёмной лужи,

Отражена октябрьская синь.

Кто здесь стоял сто лет тому назад

В такой же тихий, предзакатный вечер?

Чьи плечи кутал в шерстяной наряд

Хозяин дома, зажигая свечи?

Какие клятвы слышал этот пруд,

Какие письма жгли в камине залы,

Пока часы отсчитывали труд

Неумолимого земного бала?

Взгляни на дом с забитыми окнами,

Где мезонин глядит на косогор:

По деревянным балкам с завитками

Ещё бежит классический узор.

Там на террасе ветер гонит стаей

Сухие листья по гнилым доскам,

Как будто в вальсе призрачном летают

Тени гостей по брошенным углам.

И вдруг сквозь тучи, на одну минуту,

У самого края западной земли

Прорвётся луч — багровый и крутой —

И запылает золотом вдали!

Он озарит потухшие колонны,

Согреет мрамор старой статуи в саду,

И вспыхнет пруд, глубокий и бездонный,

Как будто свечи засветили на пруду!

В сиянье этом нет тоски кладбища,

В нём — тихий гимн ушедшей красоте,

Которая в разрушенном жилище

Не сдалась ни забвенью, ни тщете.

Пускай ушли хозяева и гости,

Пускай зарос сиренью старый след —

На этом перекрёстке и погосте

Живёт незримый, негасимый свет.

Поклонимся ж осеннему закату

У этих старых, молчаливых стен,

За то, что учит сердце не к возврату,

А к мудрому принятью перемен.

Всё отшумит, всё канет в Лету снами,

Но сохранят октябрьские сады

Всё то, что мы посеяли руками

На берегах стремительной воды.

Песнь шестая: Зеркало души (Философская элегия о возрасте, тишине и зрелости)

Почему мы так любим осень, когда нам переваливает за тридцать или за сорок? В юности нам ближе весна с ее нетерпеливым половодьем, бессонными ночами и вечным ожиданием чуда за следующим поворотом, или знойное лето, когда жизнь кажется бесконечной.

Но проходят годы. Мы теряем близких, совершаем ошибки, за которые уже не у кого попросить прощения, учимся отличать громкую мишуру от настоящего тепла и понимаем, что не все дороги ведут к морю. И тогда осень вдруг становится нашим самым верным, самым понимающим другом. Она не требует от нас обязательного веселья, как весна. Она позволяет человеку просто быть собой — немного усталым, немного печальным, но бесконечно благодарным за каждый прожитый день и за тот поздний, зрелый плод, который созрел в душе к октябрю.

Когда-то в юности мы не любили осень,

Нам было тесно в сумерках дождей,

Мы ждали вёсен, голубых прогалин,

Кипенья рек и молодых страстей.

Нам чудилось, что жёлтый лист — примета

Конца надежд и скорой седины,

И мы бежали в солнечное лето,

Не понимая мудрой тишины.

Но вот прошли назначенные сроки,

Слегка присыпал иней виски нам,

И оказались прежние уроки

Созвучны октябрю и холодам.

Мы разлюбили громкие парады,

Нам больше не к лицу пустой размах —

Душа просила тишины и прохлады,

Чтоб отдохнуть от суеты впотьмах.

Как эта роща, сбросившая листья,

Мы сбросили ненужные слова,

Тщеславья шум, обиды и корысти,

Чем голова в двадцать лет была полна.

Когда спадает пёстрая одежда,

Становится видна вся суть ствола:

Чем жил он в бурю, где жила надежда

И как высоко ветвь к звезде ушла.

Не бойся этой внутренней прозрачности,

Когда сквозь ветви видно небо сплошь!

В осенней зрелости нет ни одной неясности,

В ней не укроешь маленькую ложь.

Зато друзья, оставшиеся рядом, —

Как сосны вековые на ветру:

Они не облетят под снегопадом

И не предадут к студёному утру.

И поздняя любовь в осеннем свете

Горит совсем не так, как в двадцать лет:

Она не рвёт сердца на части в цвете,

Не требует немыслимых побед.

Она — как костерок у переправы

Для путника, что вымок под дождём:

В ней нет ни клятв, ни шумной переправы,

Но только ею мы теперь живём.

Она подаст без слов сухую кружку,

Укроет плечи тёплою полой,

Положит под усталую щеку подушку

И просто помолчит перед золой.

За этот взгляд, спокойный и глубокий,

За эту тихую ладонь в руке

Отдашь без сожаленья все истоки

Весенних бурь на бешеной реке!

Спасибо ж тебе, осень золотая,

За то, что примирила нас с судьбой,

За то, что, потихоньку увядая,

Открыла над землёю свод святой.

Пусть меньше дней осталось до метели —

Зато в амбарах собрано зерно,

И то, что мы в страду сберечь сумели,

Нам согревать всю зиму суждено.

Песнь седьмая: На пороге белого сна (Предзимье, ноябрьский иней и первая снежинка)

И наконец — последняя страница осенней книги. Конец октября и ноябрь.

Все краски погасли. Ушли багрянец и золото, отшумели ливни, вымыв землю до суровой, аскетичной черно-серой наготы. Наступают дни «чернотропа», когда мороз по ночам уже схватывает раскисшие колеи проселочных дорог звонким, костяным панцирем, а лужи по утрам покрываются тонким, белесым стеклышком первого льда, которое с таким веселым, хрустальным треском ломается под каблуком.

В воздухе стоит невероятная, звенящая стерильная чистота — уже не пахнет ни прелой листвой, ни грибами, ни дождем; пахнет только мерзлой землей, железным холодом и близким снегом. Природа затаила дыхание. И вот в один из таких тихих, сумрачных вечеров с низкого серого неба медленно-медленно, словно раздумывая, куда приземлиться, опускается на черную ветку первая белая звездочка.

Погасли краски. Сняты все наряды.

Стоит ноябрь у каменных ворот.

Почернели старые ограды,

И в колее застыл хрустящий лёд.

Земля устала от дождей и ветра,

Она легла, раскинув руки вширь,

И каждый холм на сотни километров

Суров и тих, как древний монастырь.

На лужах утром — тонкая слюда,

Наступишь сапогом — и брызнут иглы,

А под ней упрямая вода

Ещё хранит пузырь воздуха застылый.

Трава седая от ночной изморози

Стоит, не гнётся, звонкая, как сталь,

И только гроздь рябины на морозе

Горит, как капля крови, сквозь вуаль.

В лесу такая тишина настала,

Что слышно за версту, как треснет сук,

Как дятел бьёт по сосне устало,

Будя в овраге онемевший звук.

Ручей у камня в ледяных оковах

Ещё бормочет что-то в полусне,

Но с каждым часом тише это слово

На потемневшем каменистом дне.

Деревня ждёт. Дрова давно в поленницах,

Капуста с клюквой квасится в кадушке,

Замазаны все щели в старых горницах,

И выставлены рамы у старушки.

Меж двух стекол на вату положили

Горсть красной калины и сухой мошок,

Чтоб злые вьюги стёкла не студили,

Когда завьюжит белый порошок.

День короток — как воробьиный скок:

Едва рассвет проступит серой тенью,

Как снова вечер тянет на порог

Своё крыло с морозною сиренью.

Но в этой наготе, в суровом лике

Есть чистота предпраздничного дня,

Как в храме тихом перед светлым криком,

Когда ещё не зажигали огня.

Смотри: на фоне тёмного сарая

Вдруг дрогнул воздух, замер и затих…

И, медленно в пространстве проплывая,

Слетела гостья из краёв иных.

Одна снежинка — лёгкая, резная —

Коснулась чёрной ветки у окна,

За ней — вторая, третья, рассыпая

Алмазный пух холодного руна!

Они летят — бесшумно, осторожно,

Ложатся на замёрзшее крыльцо,

На колею дороги придорожной,

На поднятое к небесам лицо.

Черно-белым становится пространство,

Стирает небо прошлые следы,

И в этом первом снежном постоянстве —

Конец осенней долгой череды.

Прощай же, осень! Кланяемся в пояс

За твой багрянец, за дожди и грусть,

За то, что ты прочла нам эту повесть,

Которую мы знаем наизусть.

Ты уложила землю в колыбели,

Накрыла чистым белым полотном —

Спи до весны под музыку метели,

А мы твой свет в сердцах побережём!

В этой подборке — классические и современные стихотворения об осени под кадры золотой природы.