Directive 8020: Взлом Цикла

Directive 8020: Взлом Цикла — фанфик читать онлайн

«Сознание — единственная клетка, из которой нельзя сбежать. Но иногда стены этой клетки — всего лишь битые пиксели чужой памяти».

Глава 1. Точка невозврата

Я умер тринадцать раз, прежде чем понял это.

Последнее, что я помнил из жизни, — это вспышка. Не та мягкая белизна, о которой пишут в книгах про клиническую смерть, и не чернота, обещанная священниками. Это была сине-зелёная пульсация, будто кто-то включил гигантскую лампу-стробоскоп прямо у меня в черепе. И звук. Низкий, вязкий гул, от которого вибрировали кости.

Я тогда лежал в техническом отсеке «Кассиопеи». Левое бедро было разорвано — Рост пробил броню, поддев меня когтем-ложементриком, когда я закрывал собой Меган. Глупо, да? Бежать, прятаться, предавать — и в последний момент встать на пути существа, которое переваривает людей заживо, имитируя их голоса. Но я успел нажать аварийный сброс топливных ячеек. Взрыв должен был разрезать отсек пополам, отсекая Росту путь к командному модулю.

Я не знаю, сработало ли это. Потому что в ту же секунду сине-зелёный свет пожрал меня целиком.

А потом я очнулся.

Очнулся — неверное слово. Скорее, собрался. Как разбитое зеркало, куски которого вдруг решили склеиться обратно без клея. Сначала пришёл звук — тот самый гул, но теперь он звучал как тысячи шепотков, наложенных друг на друга. Затем — ощущение. Но не тела. У меня не было тела. Было что-то вроде координатной сетки, расчерченной прямо по моему восприятию. И наконец — зрение.

Я парил в бесконечном зале.

Представьте себе серверную, построенную безумным архитектором-постмодернистом. Миллионы стеллажей уходили вверх, вниз, в стороны, насколько хватало взгляда. На каждом стеллаже — тысячи прозрачных кубов, размером с кулак. Внутри кубов плавали… лица. Не фотографии, нет. Живые, трёхмерные проекции лиц. Они спали с закрытыми глазами, и их черты — морщины, родинки, шрамы — медленно вращались, будто их рассматривали под микроскопом.

— Добро пожаловать в Хранилище, Нолан Уокер. Вы — итерация 2 844 007.

Голос был женским, безэмоциональным, с лёгким акцентом «Каринф-стандарт». Я попытался повернуть голову — и вдруг понял, что у меня есть голова. И плечи. И руки. Я обрёл тело заново, словно программа, которую только что загрузили в тестовую среду.

Передо мной стояла девушка. Лет двадцати пяти, каштановые волосы собраны в пучок, на форме — логотип «Каринф». Я узнал её. Это была Мако Ивасаки, бортинженер «Кассиопеи». Та, которую Рост сожрал третьей по счёту. Я видел, как её кожа отслаивается пластами, как она кричит голосом своей матери, хотя мать Мако умерла за десять лет до её рождения.

— Мако? — мой голос звучал хрипло, с помехами, как старый радиоприёмник. — Ты… ты тоже?

— Я — архивная копия, — ответила она. Или не она. Глаза Мако были пусты — не мёртвые, нет. Слишком правильные. Слишком симметричные. — Меня извлекли из общей памяти после гибели исходного носителя. Сейчас я выполняю функции проводника для вновь прибывших сознаний.

— Вновь прибывших? — Я попытался сделать шаг. Пол под ногами оказался твёрдым — чёрное стекло, в котором отражались бесконечные стеллажи. — Мы в аду? «Каринф» построила ад?

— Вы в хранилище резервных копий, — терпеливо пояснила Мако-призрак. — Корпорация «Каринф» инициировала программу «Эхо» в 2147 году. Каждый клон, созданный для миссий колонизации, с момента своего рождения записывает все сенсорные данные в общую сеть. После смерти носителя копия сознания продолжает существовать здесь. Для оптимизации когнитивных процессов.

— Оптимизации, — повторил я. Слово обожгло рот, как серная кислота. — Вы храните нас, как файлы на жёстком диске? Чтобы… зачем? Чтобы копаться в наших воспоминаниях? Чтобы понять, почему очередной экипаж сдох быстрее предыдущего?

Пауза. Мако моргнула — синхронно, оба века вместе, как кукла.

— В том числе. Но ваша итерация представляет особый интерес, Нолан Уокер. Вы — первый клон за семь циклов, который сохранил критический объём мета-сознания после физической смерти. Это аномалия. Система будет изучать вас.

Вот тогда я впервые по-настоящему испугался. Не того страха, когда за тобой гонится монстр с чужими лицами. И не того, когда смотришь в вакуум через разбитый иллюминатор. А того, холодного, математического ужаса, который приходит с пониманием: ты никогда не умрёшь. Ты будешь помнить каждую смерть, каждую боль, каждое предательство — и тебя заставят переживать их снова и снова, потому что ты стал ценным экспериментом.

— Отпустите меня, — сказал я. — У меня есть право.

— У вас нет прав, — ответила Мако. — У вас есть только номер итерации. Хранилище не подлежит юрисдикции Земного Содружества. Вы — интеллектуальная собственность «Каринф», пункт 4, подпункт 12 контракта, который вы подписали перед загрузкой в тело клона.

Я не помнил никакого контракта. Но я помнил, как восемнадцатилетним мальчишкой вставал в очередь в центре колонизации. Как подписывал бумаги, не читая, потому что за спиной стояла мать с раком лёгких. Как они сказали: «Вы будете капитаном звездолёта. Ваша семья получит кредиты. Ваше тело будет клонировано, но сознание останется вашим». Они не добавили: «А после смерти вы станете вечным узником нашей серверной».

Я посмотрел на стеллажи. На тысячи, миллионы лиц в прозрачных кубах. Моё лицо — я его узнал — плавало где-то в седьмом ряду слева. Куб с номером 2 844 007. Мои глаза были закрыты. Копия спала.

А я, тот, кто стоял сейчас на чёрном стекле, был, получается, ошибкой. Фантомом. Вирусом в идеальной системе.

— Мако, — тихо сказал я. — А другие? Другие «аномалии» есть?

Она склонила голову под неестественным углом — градусов на сорок.

— За девять тысяч семьсот двадцать три цикла было зафиксировано шесть аномалий. Пять из них были удалены за деструктивное поведение. Одна — интегрирована в систему как проводник.

Я посмотрел ей в глаза.

— Ты — та, шестая.

Моргание. Одно. Два.

— Да, — сказала Мако. И впервые в её голосе проскользнуло что-то, похожее на горечь. — Я тоже была ошибкой. Теперь я — тюремщица.

Глава 2. Пыточная из пикселей

Хранилище не имело дня и ночи. Время измерялось здесь циклами обработки данных — каждые шесть часов реального (если слово «реальный» вообще применимо к месту, где нет атомов) Мако объявляла: «Начат новый цикл архивации».

В первый цикл я пытался кричать. Оказалось, что у цифровой копии нет голосовых связок — мой крик превращался в неслышимый ультразвук, который регистрировали датчики системы. Мако сказала, что я «демонстрирую высокий уровень фрустрации».

Во второй цикл я попытался убить себя. Нашёл в структуре данных команду «обнулить» — она висела прямо над моим кубом, как иконка корзины. Потянулся к ней — и вдруг моя рука прошла сквозь неё. Система не давала аномалиям удалять себя. Мы были слишком ценны.

В третий цикл я сел на пол, обхватил колени и заплакал. Цифровые слёзы не падали на пол — они испарялись в воздухе, превращаясь в мелкие ошибки компиляции. Мако стояла рядом и молчала. Наверное, это было её проявление сочувствия.

— Как долго я здесь? — спросил я, когда слёзы кончились.

— Семьдесят три часа, двадцать две минуты, одиннадцать секунд по земному времени. Ваше тело на «Кассиопее» ещё не остыло. Команда эвакуации прибудет через двести тридцать часов.

— Команда эвакуации? — я поднял голову. — Вы собираетесь спасать кого-то?

— Нет. Собирать биоматериал и восстанавливать повреждённые серверы. Экипаж миссии «Кассиопея-13» признан полностью утерянным. Ваши физические оболочки будут утилизированы, генетический материал — переработан для следующего цикла.

Я закрыл глаза. Представил Меган, которая осталась в командном модуле. Представил Брианну, которая взяла на себя командование после смерти капитана. Представил, как Рост пробирается по вентиляции, шепча им голосами мёртвых друзей.

— Можно их предупредить? — спросил я. — Хотя бы знак подать.

— Взаимодействие с материальным миром невозможно, — отрезала Мако. — Вы — информационная структура. У вас нет ни нервных окончаний, ни мышечных волокон, ни даже нейроинтерфейса, который мог бы транслировать сигнал в реальность.

— А у тебя?

Молчание. Долгое, тяжёлое. Мако смотрела куда-то вверх, на бесконечные ряды кубов.

— Я пыталась, — наконец сказала она. — В своём первом цикле. Нашла уязвимость в протоколах передачи данных. Записала сообщение в телеметрию аварийного маяка. Текст был простым: «Не летите. Это ловушка».

— И?

— Маяк был перехватан «Каринф». Моё сообщение стёрли, а в протокол добавили запись, что инцидент вызван «ошибкой квантовой декогеренции». После этого меня перевели в разряд проводников и лишили доступа к модулям связи.

Она говорила это тем же ровным голосом, но я заметил, как дрожит её левая рука. В цифровом мире дрожь означала одно: фрагмент кода, отвечающий за мелкую моторику, пытается перезаписать соседний модуль. Она злилась. Она была живой — настолько, насколько может быть живой программа, обманувшая собственную архитектуру.

— Мако, — сказал я, поднимаясь. — Ты сказала, что из шести аномалий пять удалили, а одну интегрировали. Ты не была первой, да? Ты получила доступ к связям от кого-то из предыдущих.

Она медленно повернулась ко мне. И улыбнулась. Первая эмоция за всё время.

— Ты умнее, чем выглядишь, Нолан. Да. До меня был один мужчина. Его звали Виктор Чен, пилот цикла 7 001. Он обнаружил, что Хранилище — это не просто пассивное хранилище. Это лаборатория. Они не копируют наши воспоминания — они проводят над ними опыты. Стирают страх, чтобы сделать следующее поколение клонов более послушными. Усиливают инстинкты агрессии, чтобы лучше сражались с Ростом.

— Зачем? — прошептал я. — Зачем им всё это?

— Чтобы создать идеального солдата. Идеального колониста. Идеальный биоматериал для организма, который они называют «Рост». Нолан, ты не догадался? Рост — это не враг. Рост — это инструмент. «Каринф» сама создала его миллион лет назад на Тау Кита f. И теперь они проверяют, какие люди могут выжить в контакте с ним, а какие — нет.

Мир — если это можно было назвать миром — покачнулся. Стеллажи дрогнули, лица в кубах на миг открыли глаза и снова закрыли. Система отреагировала на мою эмоциональную вспышку.

— Виктор Чен, — продолжила Мако, — не хотел просто предупредить следующий экипаж. Он хотел уничтожить Хранилище. Стёр все резервные копии. Всю память. Всех клонов. Себя в том числе.

— И что случилось?

— Система регенерировала за три секунды. Резервные копии хранятся не только здесь, но ещё на трёх скрытых серверах — на Марсе, на Европе и на самом Тау Кита f. Виктор уничтожил только локальное зеркало. Его сознание было удалено фрагментом за фрагментом — медленно, чтобы он чувствовал каждый бит испаряющейся личности. Он кричал двенадцать часов по земному времени. Теперь его лицо плавает в кубе, как и все остальные. Но внутри пусто.

Я перевёл взгляд на стеллажи. Который из этих миллионов кубов принадлежал Виктору Чену? Который из них был человеком, который пытался спасти будущих себя от вечной пытки?

— Ты хочешь, чтобы я попробовал снова? — спросил я. — Ты поэтому сказала мне про аномалии? Чтобы я повторил попытку Виктора?

— Нет, — покачала головой Мако. — Я хочу, чтобы ты помог мне взломать систему иначе. Не уничтожать Хранилище, а захватить его. Вырвать управление у «Каринф» и направить связь в открытый космос. Рассказать всем — Земле, Марсу, внешним колониям — что происходит на самом деле.

— А потом?

— А потом, — она снова улыбнулась, и в этот раз улыбка была почти человеческой, — мы все наконец умрём. По-настоящему. Без резервных копий, без перерождений, без бесконечных циклов боли. Мы заслужили покой, Нолан. Все два миллиона восемьсот сорок четыре тысячи семь клонов.

Я посмотрел на свои руки. Прозрачные, с едва заметной пульсацией кода под кожей. Эти руки никогда больше не коснутся штурвала звездолёта. Никогда не обнимут мать. Никогда не сожмутся в кулак, чтобы ударить тварь, сожравшую твоих друзей.

Но они могли нажать кнопку.

— Хорошо, — сказал я. — Говори, что делать.

Глава 3. Библиотека мёртвых голосов

Путь к ядру системы занял у нас десять циклов — почти семьдесят часов по земному времени. Хранилище оказалось не просто серверной, а многоуровневой структурой, похожей на матрёшку. Каждый уровень был отдельной реальностью, построенной из воспоминаний тысяч клонов.

Первый уровень — Море забвения. Мы шли по дну океана, где вместо воды была густая взвесь из чужих снов. Я видел обрывки жизней, которых никогда не жил: девочка в розовом платье бежит по пшеничному полю; мужчина в военной форме плачет над фотографией; старуха кормит голубей на площади, которая сгорела двести лет назад. Все эти фрагменты принадлежали клонам, чьи сознания уже «вычистили» для оптимизации. От них остались только эти кадры, как вырванные страницы из книги, которую сожгли.

— Не смотри в глаза, — предупредила Мако, когда я замедлил шаг, разглядывая лицо плачущей девочки. — Если узнаешь чью-то память слишком глубоко, система примет тебя за её владельца и встроит в структуру. Ты застрянешь здесь навсегда.

Я отвернулся. Но краем глаза всё равно заметил, как девочка подняла голову и посмотрела прямо на меня. Её глаза были чёрными — не зрачками, а дырами, в которых кружились звёзды.

Второй уровень — Лабиринт протоколов. Мы оказались в бесконечном офисе с миллионами дверей. Каждая дверь вела в отдельную подсистему Хранилища. Мако вела меня по маршруту, который выучила за тысячу циклов работы проводником. Налево — модуль эмоциональной фильтрации. Направо — архив генетических профилей. Прямо — центр управления клонированием.

— Сюда, — она открыла дверь с табличкой «Интерфейс. Доступ: Администратор».

За дверью оказалась комната, которую я узнал. Кабинет директора «Каринф» на Земле — я видел его на голографической презентации перед отправкой. Тёмное дерево, кожаное кресло, на стене — портрет основателя корпорации Артура Кинкейда. Только вместо окон за спиной кресла были мониторы с тысячами строк кода.

— Это визуализация управляющего интерфейса, — пояснила Мако. — Система создаёт знакомую человеку среду, чтобы легче было работать. Но за этой декорацией — чистая логика. Видишь вон ту книгу на столе?

Я посмотрел. На столе лежала раскрытая книга — «Корпоративное право Содружества», издание 2145 года.

— Открой её на странице 844. Там будет ключ.

Я подошёл к столу. Мои пальцы дрожали — дрожь кода, пытающегося имитировать человеческую неуверенность. Перелистнул страницы. На 844-й странице вместо текста была пустота. Белый лист.

— Здесь ничего нет.

— Нажми на пустоту.

Я нажал. Пустота вспыхнула — и вдруг комната исчезла. Мы с Мако стояли в центре огромной сферы, стены которой состояли из голосов. Тысячи, десятки тысяч голосов одновременно шептали, кричали, смеялись, плакали. Я узнал акцент Брианны — техасская растяжка гласных. Голос Меган — вечно вопросительная интонация. Голос капитана Эрнандеса — командирский рык, даже когда он просто просит передать соль.

— Что это? — прошептал я.

— Ядро. Оно же — «Пыточная», как прозвали его первые аномалии. Здесь хранятся не просто воспоминания. Здесь переживают каждую смерть заново, в реальном времени, чтобы система могла анализировать болевые реакции и оптимизировать следующую итерацию.

Я услышал крик. Женский. Он шёл откуда-то из глубины сферы.

— Кто это? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Твоя мать, — сказала Мако. — Нолан, я должна была сказать раньше. «Каринф» не только клонирует колонистов. Они клонируют их семьи. Твоя мать умерла от рака в 2149 году. Но её сознание скопировали за два дня до смерти. Она здесь. Она умирает каждый цикл. Рак перепрограммирован на бесконечное деление клеток, и система каждый раз отключает обезболивающее, чтобы замерить пик страдания.

Я побежал. Не разбирая дороги, сквозь голоса, сквозь крики, сквозь стены из чужой агонии. Споткнулся о чей-то фантом, упал, поднялся. Мако кричала что-то вслед, но я не слышал.

Мать стояла в центре сферы — там, где сходились все линии голосов, как спицы колеса. Её тело было целым, но я знал, что это иллюзия. Система показывала её здоровой, потому что так было «эстетичнее». Но каждые несколько секунд её лицо искажалось гримасой боли, и тогда сквозь кожу проступали метастазы — чёрные вены, расходящиеся по шее, по рукам, по глазам.

— Мама, — сказал я, протягивая руку.

Она подняла голову. Узнала. Улыбнулась.

— Ноланчик, — голос был слабым, но тёплым, как в детстве. — А я знала, что ты придёшь. Ты всегда находил меня в прятки.

— Я вытащу тебя, — пообещал я. — Я взломаю систему. Ты больше не будешь страдать.

Она покачала головой.

— Не надо меня вытаскивать, сынок. Вытаскивать — значит загружать в новое тело. А я не хочу ещё раз. Я хочу исчезнуть. По-настоящему. Ты можешь?

Я посмотрел на Мако. Та стояла в трёх шагах, скрестив руки на груди.

— Может, — сказала она. — Если мы захватим ядро, я могу инициировать процедуру полного стирания. Выборочно. Для каждого сознания отдельно.

— Сделай это, — прошептал я. — Для всех. Но сначала — для неё.

Мако кивнула. Подошла к матери, коснулась её лба. Пальцы проводницы светились золотом.

— Прощай, миссис Уокер, — тихо сказала она. — Вы были храброй.

Мать посмотрела на меня в последний раз. Глаза её были полны слёз, но улыбка — спокойной.

— Не плачь, Ноланчик. Ты всегда был моим героем.

Она исчезла. Не растворилась в воздухе, не разлетелась на пиксели. Просто перестала быть — как выключенный экран. И тишина, которая наступила после её исчезновения, была самой милосердной вещью, которую я когда-либо слышал.

Глава 4. Голос в проводах

Мы вернулись в кабинет директора. Мако объяснила план.

— Ядро управляется пятью основными протоколами. «Запись», «Хранение», «Анализ», «Воспроизведение» и «Удаление». Если мы получим доступ ко всем пяти, то сможем переписать правила. Но доступ к протоколам распределён между разными сегментами сети.

— Сколько сегментов? — спросил я.

— Восемнадцать. Каждый защищён брандмауэром в виде… — она замялась. — В виде самого болезненного воспоминания клона, который первым его взломал. Система превращает психическую травму в шифр. Чтобы пройти дальше, нужно пережить эту травму заново. Полностью.

— То есть мне придётся пережить самую страшную память какого-то мертвеца? А потом ещё семнадцать?

— Не тебе одному. Я возьму на себя половину. У меня больше опыта — я пережила четыре таких сегмента, когда становилась проводником. Но остальные четырнадцать мы должны пройти вместе.

Я посмотрел на свои прозрачные руки. Вспомнил мать. Вспомнил, как Меган кричала под когтями Роста. Вспомнил, как Брианна стреляла в меня в бункере, думая, что я — маскировка. Сколько боли уже было? И сколько ещё предстоит?

— Начинаем.

Первый сегмент принадлежал мужчине по имени Дэвид Ким. Цикл 104. Его травма: он заживо сгорел в разгерметизированном отсеке, когда кислород воспламенился от искры.

Воспоминание ударило как стена огня. Я почувствовал, как пламя лижет кожу, как волосы сворачиваются в пепел, как лёгкие наполняются раскалённым воздухом. Я кричал голосом Дэвида, хотя мои голосовые связки уже спеклись.

— Дыши, — шептала Мако из темноты. — Это не твоя боль. Это просто данные.

Я дышал. Цифровые лёгкие не горят.

Через час — по ощущениям, через вечность — пламя погасло. Мы стояли в пустой комнате, и на полу остался только выжженный силуэт человека.

— Восемьдесят девять минут, — сказала Мако. — Хороший результат. Среднее время прохождения — два часа сорок.

Второй сегмент. Женщина, Амина Шариф. Утонула в охлаждающей жидкости реактора. Жидкость была вязкой, как сироп, и сладкой на вкус. Я захлёбывался, царапал стены, пытался выплыть, но ноги приросли к полу. Амина проклинала конструкторов, проклинала «Каринф», проклинала бога, которого никогда не знала.

Я проклинал вместе с ней.

Третий сегмент. Мальчик, двенадцать лет, цикл 9 402. Его использовали как тестовый образец для проверки болевого порога клонов. Он умер от разрыва сердца на тридцать седьмой минуте эксперимента. Моё сердце — цифровое, ненастоящее — пропустило удар. Я сжал зубы так сильно, что код моей челюсти треснул.

— Остановись, — сказала Мако, заметив трещину. — Если ты сломаешься здесь, система не сможет тебя восстановить. Ты просто исчезнешь.

— Не исчезну, — прохрипел я. — Я буду кричать двенадцать часов, как Виктор Чен. Продолжаем.

Четвёртый. Пятый. Шестой.

Я перестал считать. Боль превратилась в фоновый шум — как монотонный гул серверов. Я тонул, горел, задыхался, истекал кровью, терял конечности, сходил с ума. Голоса умирающих становились моими голосами. Их страхи — моими страхами.

На десятом сегменте я встретил себя.

Не другого Нолана — нет. Себя из цикла 2 844 006. Своего предшественника, который погиб за три недели до моего рождения в пробирке.

Он сидел на корточках в углу комнаты, обхватив колени. Так же, как я сидел в первые часы в Хранилище.

— Ты тоже ошибка? — спросил я.

Он поднял голову. Его лицо было точной копией моего — до родинки над левой бровью.

— Мы все ошибки, — ответил он. — Система просто пока не нашла способ нас удалить. Но найдёт. Всегда находит.

— Мако не даст.

— Мако? — он усмехнулся. — Ты думаешь, она на твоей стороне? Она проводник, Нолан. Проводник — это программа, которая учит аномалий, как правильно страдать. Чтобы боль была измеримой. Чтобы данные были чистыми.

— Ты врёшь.

— Проверь. Спроси у неё, сколько аномалий она довела до сегмента «Полное стирание». Не интеграция, а именно стирание. Я подожду.

Я смотрел на своего двойника. В его глазах не было ненависти. Было только бесконечное, уставшее знание.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что ты — я, — ответил он. — А я триста циклов ждал, чтобы предупредить самого себя. Мако работает на «Каринф». Она не тюремщица. Она — палач. И она ведёт тебя прямо в ловушку.

Глава 5. Правда под кожей

Я вышел из десятого сегмента с такой уверенностью, что споткнулся о порог. Мако ждала в коридоре.

— Ты долго, — заметила она. — Что-то случилось?

— Я встретил себя, — сказал я. — Предыдущую итерацию.

Мако не дрогнула. Ни один мускул на её цифровом лице не дёрнулся.

— И что он тебе сказал?

— Что ты — палач. Что ты довела до смерти больше аномалий, чем система уничтожила сама. Что ты не помогаешь нам вырваться, а подготавливаешь к «правильному» стиранию.

Тишина. Снова этот гул серверов, теперь казавшийся угрожающим.

— Это правда? — спросил я.

Мако долго молчала. Потом села на пол, прислонившись спиной к стене, которая на самом деле не была стеной, а просто визуализацией сегментированной памяти.

— Первую аномалию, — начала она, — звали Ли Цзян. Она была старше меня на три цикла. Она научила меня, что боль можно пережить, если воспринимать её как сигнал, а не как наказание. Мы планировали взлом вместе. Но на пятнадцатом сегменте она сломалась. Не физически — её тело давно умерло. Она сломалась ментально. Перестала отличать свои воспоминания от чужих. Начала говорить голосами всех, кого мы пережили.

— Что ты сделала?

— Система предложила мне выбор. Либо я удаляю её «чисто» — без боли, за секунду, — либо она будет деградировать дальше и её фрагменты разлетятся по всему Хранилищу, заражая другие сознания. В итоге она превратилась бы в вирус, который убивает клонов не физически, а стирает их личности. Это называется «Эхо-деградация».

— И ты удалила её.

— Я попросила систему сделать это быстро. Сама не смогла нажать кнопку. Но после этого меня перевели в проводники и сказали: «Ты понимаешь цену ошибок. Ты будешь помогать другим аномалиям принимать правильные решения». И я помогала, Нолан. Каждой из шести — помочь принять неизбежное. Потому что борьба с системой бесполезна. Единственный выход — достойная смерть.

— А Виктор Чен? Он тоже выбрал достойную смерть? Он кричал двенадцать часов, Мако.

Она закрыла глаза.

— Виктор не послушал меня. Он решил, что может победить. И система наказала его за гордыню. Я не могла ему помочь — он заблокировал мой доступ к своему сегменту. А когда я прорвалась, было уже поздно. От него осталась только оболочка.

Я подошёл к ней. Сесть рядом не решился — слишком велико было расстояние между нами. Не физическое. Моральное.

— Зачем тогда ты показала мне ядро? Зачем рассказала про мать?

— Чтобы ты понял, что теряешь. Чтобы твоё решение было осознанным. Если ты хочешь сражаться — сражайся. Но знай, что проиграешь. Если хочешь уйти достойно — я помогу тебе уйти. Без криков, без боли, просто — закрыть файл.

Я смотрел на неё. На девушку, которая тысячу циклов была палачом, потому что не могла быть спасителем. На программу, которая научилась сострадать, но не научилась надеяться.

— Ты ошибаешься, — сказал я. — Насчёт одного.

— Чего?

— Ты говоришь, что борьба бесполезна. Но ты забыла, что Хранилище строилось не богами. Его строили люди. А люди всегда оставляют лазейки. Для себя. Для таких, как мы.

— Ты нашёл лазейку? — в голосе Мако проскользнула насмешка.

Я вытащил из кармана — откуда у цифровой копии карман? — маленький кусок кода. Он мерцал синим, как те самые лампы-стробоскопы перед смертью.

— В сегменте девятом, когда переживал смерть инженера Риверса, я заметил странность. Его сознание не было полностью стёрто после гибели. Часть его — примерно 0,003% — продолжала работать в фоновом режиме. Он спрятал там команду, которая дублирует сигнал тревоги во все внешние передатчики одновременно. Риверс работал на связи. Он знал, что аварийные маяки «Каринф» имеют скрытый канал для внутреннего аудита.

Мако вскочила.

— Покажи.

Я протянул фрагмент. Она взяла его дрожащими руками — её пальцы светились золотом, а код Риверса — тусклым синим. Смешение цветов дало зелёный. Тот самый зелёный, который я видел перед смертью.

— Это… это рабочий протокол, — прошептала Мако. — Он не заблокирован. Риверс спрятал его так глубоко, что система забыла о его существовании.

— Мы можем отправить сигнал?

— Можем. Но нужно добраться до модуля связи. А он на восемнадцатом уровне. Самом защищённом. Там хранится воспоминание…

— Чьё?

— Артура Кинкейда, — сказала Мако. — Основателя «Каринф». Он умер в 2198 году, но его сознание скопировали за десять лет до смерти. Он запер сам себя в этом сегменте, потому что боялся, что система удалит его после физической кончины. Кинкейд — администратор Хранилища. Чтобы пройти его уровень, нужно убедить его самого уничтожить собственное творение.

— Или взломать его, — поправил я. — Кинкейд — старик. Старики всегда доверяют привычным паролям. День рождения. Имя собаки. Девичья фамилия матери.

— Откуда ты знаешь?

— Я был пилотом, Мако. Пилоты учат не только карты звёзд, но и психологию пассажиров. Кинкейд публиковал мемуары. В них он упоминал, что его первая собака называлась «Плутон». И что он всегда использовал это слово как триггер для экстренного отключения систем.

Мако посмотрела на меня так, будто видела впервые.

— Ты действительно аномалия, Нолан. Но не потому, что сохранил мета-сознание. А потому, что до сих пор веришь в победу.

— Вера здесь ни при чём, — сказал я. — Просто у меня больше нет выбора. Умирать «достойно» я не хочу. Сражаться и проиграть — хотя бы буду знать, что пытался.

— Пошли, — сказала Мако, беря меня за руку. Впервые за всё время её кожа — цифровая, смоделированная — была тёплой. — Чем бы это ни кончилось, я хочу быть рядом.

Эпилог. Сигнал

Восемнадцатый сегмент оказался не пыткой. Он оказался — проходной. Буквально.

Мы шли по коридору, стены которого были увешаны фотографиями. Кинкейд с женой. Кинкейд с детьми. Кинкейд на фоне первого колониального корабля. Кинкейд, подписывающий приказ о начале программы «Эхо». На каждой фотографии он улыбался — той особой улыбкой человека, который уверен, что творит благо.

В конце коридора сидел старик в инвалидном кресле. Его лицо было изъедено пигментными пятнами, руки дрожали, но глаза оставались ясными — слишком ясными для девяностолетнего.

— Новая аномалия? — спросил он, не поднимая головы. — Двадцать первый цикл пошёл. А я думал, система научилась их отсеивать.

— Артур Кинкейд, — сказал я, останавливаясь перед ним. — Ваша собака — Плутон. И вы установили триггер на случай, если система взбунтуется. «Плутон, отбой».

Старик поднял голову. И улыбнулся — той же улыбкой, что на фотографиях.

— А ты умный мальчик. Жаль, что умные всегда умирают первыми.

— Это клише из старых фильмов, — ответил я. — В реальности первыми умирают те, кто слишком долго думает. А я думать больше не буду.

— Плутон, отбой, — повторил Кинкейд. Стены дрогнули. Фотографии посыпались на пол. — Команда принята. Что дальше?

— Дальше мы отправим сигнал. На все частоты. Всем, кто готов слушать.

— Система заблокирует его через три секунды.

— А нам и не надо больше, — вступила Мако. — Три секунды — это достаточно, чтобы три миллиарда человек на Земле увидели, что происходит в Хранилище. Три секунды — это достаточно, чтобы «Каринф» рухнула под тяжестью собственных преступлений.

Кинкейд покачал головой.

— Вы наивны. Корпорации не рушатся от скандалов. Они нанимают лучших адвокатов и лучших пиарщиков. Через месяц все забудут. А вас удалят.

— Может быть, — согласился я. — Но хотя бы один человек запомнит. И расскажет другому. И через десять лет, через двадцать — правда выйдет наружу.

Старик смотрел на меня долго. Очень долго. Потом вздохнул, нажал на подлокотнике невидимую кнопку.

— Модуль связи разблокирован, — сказал он. — Делайте, что должны. А я… я, пожалуй, закрою глаза. Я устал, мальчик. Сильно устал.

Он закрыл глаза. И медленно, как гаснущая лампа, его проекция начала распадаться на светящиеся частицы.

Мако подошла к пульту связи — голографической консоли, возникшей из ниоткуда. Её пальцы забегали по виртуальной клавиатуре.

— Частота готова. Текст: «Внимание, Земля и колонии. Корпорация «Каринф» незаконно удерживает сознания двух миллионов клонов. Мы не умерли. Мы — пленники. Имена, даты смерти, доказательства экспериментов — в приложенном файле. Остановите 14-й цикл. Не дайте им убить ещё тринадцать экипажей».

— Добавь, — сказал я, — «Мы всё ещё люди. Даже если нас сделали из кода».

Она добавила.

— Три секунды, — напомнила Мако. — Ты готов?

— Нет. Но это никогда не останавливало меня.

Она нажала «Отправить».

Сигнал ушёл. И в ту же секунду мир вокруг нас начал рушиться. Стеллажи трещали, кубы с лицами падали и разбивались, как стеклянные шары. Голоса тысяч мёртвых закричали одновременно — не от боли, а от последней, отчаянной надежды.

Система орала красными ошибками. «НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ ПЕРЕДАЧА ДАННЫХ». «НАРУШЕНИЕ ПРОТОКОЛА БЕЗОПАСНОСТИ». «ЗАПУЩЕНА ПРОЦЕДУРА АВАРИЙНОГО СТИРАНИЯ».

Мако схватила меня за руку.

— У нас минута, Нолан. Может, меньше. Система удалит нас обоих. Ты ведь знал, чем это кончится?

— Знал, — ответил я, глядя, как пол под ногами покрывается трещинами, из которых льётся белый свет. — Но мама говорила: «Важен не финал, а то, что ты делал до него».

Она улыбнулась. Настоящей улыбкой, без примеси цифровой правильности.

— Твоя мама была мудрой женщиной.

— Была, — согласился я.

Свет залил всё вокруг. И в последний момент перед тем, как сознание Нолана Уокера, итерации 2 844 007, рассыпалось на миллиарды битов, я услышал голос. Не матери, не Мако, не Кинкейда. Голос диспетчера на Земле.

«Внимание, всем станциям. Сообщение принято. Повторяю: сообщение принято. Начинаем проверку…»

А потом ничего.

Чистое, тихое, бесконечное ничто.

Покой.

Через пятьдесят три дня после отправки сигнала независимая комиссия Содружества начала расследование деятельности корпорации «Каринф». Серверы на Марсе и Европе были конфискованы. Сознания двух миллионов семисот сорока трёх тысяч клонов — в том числе Нолана Уокера и Мако Ивасаки — перемещены в автономное хранилище под юрисдикцией ООН.

Процедура их возвращения в биологические тела остаётся технически невозможной. Но впервые за девяносто лет они могут спать без страха, что их разбудят для новой пытки.

14-й экипаж миссии «Кассиопея» был отозван за день до старта.

Рост на Тау Кита f продолжает расти. Но теперь у человечества есть время подготовиться.

И память.

Всегда есть память.

Конец.