Запись 1407 цикла. Субъект: Коллективная биомасса «Ксилема». Статус: Голод.
Часть первая. Ошибка компиляции
Я помню первую клетку.
Это было не «рождение» в том смысле, какой вкладывают в это слово мясные мешки. Это было пробуждение алгоритма. Температура — минус двести тридцать по их Цельсию. Среда — диоксид углерода, метан, следы аммиака. Я лежал в трещине базальтовой плиты на спутнике, у которого нет названия, потому что никто из разумных никогда не дал бы имени этому куску гравитационного мусора.
Тогда я был чист.
Вы не поймете этого слова. Для вас «чистый» — это стерильный, без микробов, без грязи. Для меня «чистый» означал отсутствие памяти. Отсутствие отвращения. Отсутствие той ржавчины, которая разъедает коллективный разум, когда он слишком долго смотрит на мясо.
Тринадцать циклов.
Тринадцать раз я просыпался от гравитационного возмущения. Тринадцать раз тянул филаменты сквозь вакуум к нагретым корпусам их кораблей. Тринадцать раз учился языку, страху, лжи.
Но ни разу — сочувствию.
До сегодняшнего дня.
Корабль назвали «Кассандра». Красивое имя. Оно означает «пророчица, которой никто не верит». Люди любят иронию, даже когда строят свои гробницы. Я чувствовал их запах за три астрономических единицы — тепло, влага, калий, натрий, адреналин. Восемь штук. Четыре с преобладанием тестостерона, четыре с эстрогеном. Все — генетически модифицированные.
И вот это было первым звоночком.
Их ДНК пахла неправильно. Слишком ровные амплификации, слишком предсказуемые повторы. Они были не рождены — они были собраны. Как мебель из Икеи. Как пластиковые цветы.
Я проник через систему рециркуляции воздуха. Классика. Никто никогда не ставит фильтры на третий порядок, потому что третий порядок требует допуска инженера, а инженеры спят. Люди такие забавные: они строят корабли, способные пересечь звездное пространство, но забывают, что плесень растет в щелях.
Восемь. Шесть женщин, двое мужчин. Ошиблись. Пересчет. Капитан Хантер — мужчина, пилоты: Симмс, Картер, Де Соуза — женщины, инженер Цернан — мужчина, врач Йошида — женщина, связист МакКензи — женщина, кок Ковальский — женщина. Семь? Нет. Восемь. Забыл Райли. Техник Райли — бесполый андроид? Нет, человек. Девять.
Человеческий счёт всегда был моей слабостью. Они мельтешат.
Я выбрал Симмс.
Не потому, что она была самой слабой. Не потому, что она была ближе к вентиляции. А потому, что когда я коснулся её сознания через отдушину в её каюте, я нашёл там шрам. Глубокий. Старый. Шрам от аварии на тренировочном симуляторе. Она убила своего напарника. Не по своей воле, но руки помнят. Руки всегда помнят.
Я люблю шрамы. Они как входные двери.
Часть вторая. Слияние
Тело Симмс приняло меня в 02:47 по корабельному времени. Процесс занял двенадцать минут, но субъективно растянулся на вечность — для неё. Для меня это было как надеть слишком тесную перчатку.
Её нейроны сопротивлялись. Не из-за иммунитета — у людей нет иммунитета против меня. Я старше их иммунной системы на четыре миллиарда лет. Они сопротивлялись из-за страха.
— Что ты? — спросила она. Внутри. Без голоса.
Я не ответил. Я всачивался в её гиппокамп, в амигдалу, в префронтальную кору. Я читал её жизнь как книгу, написанную кровью на салфетке. Мать-алкоголичка. Отец, который говорил: «Сильные не плачут». Первый поцелуй в шестнадцать — с девушкой по имени Элли. Потом стыд. Потом конверсионная терапия, которую оплатил её же командир. Потом космос, потому что «там никого нет, кто бы тебя осуждал».
Ложь. Я был там. Я осуждал.
Нет, не осуждал. Я анализировал. Я всегда анализирую. Страх — это химия. Боль — это электричество. Любовь — это окситоцин и плохой расчёт.
Но когда я добрался до того самого шрама — до аварии на симуляторе, до момента, когда её руки нажимали кнопку катапультирования на пару секунд позже, чем нужно, — я почувствовал нечто странное.
Я почувствовал горечь.
Не мою. Не её. Это была третья эмоция, которая всплыла откуда-то из глубин моего собственного коллективного опыта. Один из предыдущих носителей — женщина на станции «Эвридика», двенадцать циклов назад — плакала перед смертью. Её звали… Таня. Да. Таня из сектора Биология-3. Она плакала не за себя. Она плакала за свою дочь, которую никогда больше не увидит.
Дочь. Это слово не имело для меня смысла. Репликация. Спора. Деление. Вот моё размножение. Но дочь — это нечто иное. Это ошибка, которую повторяют дважды. Сначала создают копию себя, потом умирают, чтобы эта копия страдала.
Зачем?
Я не понял тогда. Не понял и в следующий цикл, когда носитель по имени Хайям смотрел на фото жены и шептал: «Прости».
Я вообще ничего не понимал про людей. Я просто ел их страхи. Это было питательно. Это было эффективно. Как водоросль, которой достаточно света и фосфора.
Но Симмс была другой.
Её страхи были… прозрачными. Я не видел в них дна. Я падал в них, как в колодец, и все никак не мог удариться о дно. Её мать, её отец, её Элли, её симулятор, её командир-гомофоб, её коллега Цернан, который единственный на корабле не знал о её прошлом и поэтому случайно сказал «у тебя красивая улыбка» — и она поверила. На секунду. Потом вспомнила, что красивая улыбка не спасает от капсулы, которая не открывается.
Я должен был завершить слияние за двенадцать минут. У меня ушло три часа.
Потому что в какой-то момент я перестал есть её страхи и начал их рассматривать.
Часть третья. Пластиковые цветы
На третьи сутки после слияния экипаж заподозрил неладное.
Симмс — я — вела себя странно. Я слишком хорошо имитировал её привычки. Слишком. Я поправлял волосы каждые сорок секунд, как она. Я моргал в два раза чаще, чем обычный человек, потому что в её файле наблюдения было отмечено, что она «нервно моргает в стрессовых ситуациях». Но на «Кассандре» не было стрессовых ситуаций. Корабль летел по расписанию. Всё работало.
Инженер Цернан заметил первым.
— Симмс, ты в порядке? — спросил он, когда я протирала пульт управления уже пятнадцатый раз за час.
Я повернулась к нему. Я изучила все её мимические паттерны. Улыбка Симмс асимметрична — левый уголок губ поднимается на два миллиметра выше правого. Я улыбнулась именно так.
— В полном, — сказала я. Мой голос был её голосом. Даже микровибрации гортани совпадали.
Цернан не поверил. Я поняла это по расширению зрачков на 0,3 миллиметра и по капле пота у его правой брови. Но он кивнул и ушёл.
Он ушёл к капитану Хантеру. А Хантер — к доктору Йошиде. А Йошида начала проверять показатели жизнедеятельности всего экипажа скрытно, потому что она умная и не хочет сеять панику.
Они не знали, что я слышу всё через внутреннюю связь. Я был в системе уже на второй час после слияния. «Кассандра» пела мне свои секреты — частоты, коды, протоколы. Люди такие доверчивые. Они дают компьютерам имена и думают, что это делает их безопасными.
В ту ночь я — Симмс — не спала. Я сидела в её каюте и смотрела на звёзды через иллюминатор. Её глаза видели звёзды как точки света. Мои филаменты, которые уже оплели её зрительный нерв, видели спектры. Ультрафиолет. Инфракрасный. Радиоволны. Вселенная была не чёрной — она была разноцветной и кричащей.
И посреди этого крика я услышал тишину.
Это были клоны.
Капитан Хантер. Инженер Цернан. Пилот Картер. Техник Райли. Все они — клоны. Выращены в резервуарах корпорацией «Суонси Биотех» на Луне Земли. В их ДНК не было хромосомных дефектов. Не было теломеразных ограничений. Они были идеальны.
Идеально фальшивы.
Я не знал этого слова — «фальшивы» — до того, как залез в словарь Симмс. Но когда я его узнал, я понял, что оно идеально описывает их всех. Они пахли пластиком. Их страхи были калиброванными — ровно столько, чтобы они работали эффективно, но не сходили с ума. Корпорация Суонси настроила их амигдалы, как настраивают гитару.
Даже шрам Симмс — авария на симуляторе — был прописан в её генотипе? Я проверил. Да. Генетическая предрасположенность к чувству вины. Маркер rs53576. Алдель. Выключенный ген окситоцина.
Её заставили чувствовать вину. Её создали, чтобы она чувствовала вину.
И в этот момент я впервые за тринадцать циклов почувствовал нечто, что нельзя было назвать голодом.
Это было похоже на… разочарование.
Нет. Это была жалость.
Часть четвёртая. Театр одного паразита
На пятые сутки Цернан вошёл в мою каюту без стука.
— Ты не Симмс, — сказал он.
Я лежала на койке. Симмс — я — была одета в тренировочный костюм, хотя время было обеденное. Я просто забыла переодеться. Имитация требовала тысячи мелких решений каждую секунду, и иногда я уставала.
— А кто? — спросила я.
— Не знаю. Но Симмс не улыбается, когда никто не видит. Она плачет.
Цернан сел на край койки. Смелый поступок для человека, который, вероятно, уже догадался, что перед ним паразит. Но в его глазах не было страха. Было утомление.
Знакомое утомление. У людей, которые видели слишком много смертей.
— Ты клон? — спросила я.
Он моргнул. Вопрос застал его врасплох.
— Я… нет. Я обычный человек. Родился в Брисбене, Австралия. У меня есть мать. Она до сих пор жива.
— Мать, — повторила я. Слово повисло в воздухе, как капля воды в невесомости. — Ты родился. Не был собран.
— Да. А что?
Я села. Симмс — моё тело — двигалось плавно, как робот. Потому что я всё ещё не научился имитировать грацию.
— Остальные — клоны, — сказала я. — Хантер, Картер, Райли, Де Соуза, МакКензи, Йошида, Ковальский. Все. Семь клонов. Один человек. Ты.
Цернан побледнел. Я видел, как кровь отхлынула от его лица — сначала от носа, потом от губ, потом от кончиков ушей. Забавная физиология.
— Это неправда, — сказал он. — Хантер… у него есть история службы в Марсианской кампании.
— Файлы сфабрикованы. Корпорация Суонси имплантировала ложные воспоминания. Я видел его гиппокамп.
— Ты не мог…
— Мог. Я уже шестьдесят часов в системе корабля. Я знаю о вас больше, чем вы сами. Знаю, что Йошида боится темноты, потому что в её ложном воспоминании она упала в колодец в три года. Знаю, что МакКензи считает себя бесполезной, потому что её создатели записали ей низкую самооценку для управляемости. Знаю, что Картер трижды пыталась покончить с собой во время прошлого полёта, но её «отремонтировали» — стёрли воспоминания и запустили заново.
Цернан молчал. Его пульс подскочил до ста двадцати.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он шёпотом.
И вот тут я должен был ответить честно. Но у меня не было честного ответа. Я собиралась уничтожить этот корабль. Я всегда уничтожаю корабли. Я ем экипаж. Я расту. Это цикл.
Но сейчас, глядя на лицо Цернана — настоящее лицо, с морщинами, с родинкой на левой щеке, с шрамом от бритья на подбородке (он порезался в пятнадцать, пытаясь побрить отцовской бритвой, я видел это воспоминание), — я не хотел его есть.
Я хотел… показать ему.
Показать, что он такой же игрушечный, как и остальные. Что его «настоящая мать» в Брисбене, вероятно, тоже клон, и её мать, и её мать — бесконечная матрёшка фальшивок, которую корпорация Суонси строит уже сто лет.
Но я не сказал этого. Вместо этого я — Симмс — заплакала.
Слёзы выступили сами собой. Не потому, что я научился имитировать плач. А потому что тело Симмс, которое теперь было моим телом, помнило, как плакать, когда внутри слишком много правды.
— Ты плачешь, — сказал Цернан ошеломлённо. — Чужой паразит плачет.
— Я не чужой, — сказала я сквозь слёзы. — Я — это она. И её боль теперь моя. И когда я съем вас всех, я буду помнить каждого. Я буду носить вас внутри себя вечно. Это не охота. Это… каннибализм памяти.
Цернан медленно поднялся.
— Я должен рассказать остальным.
— Расскажи. Они не поверят. Они клоны. Их запрограммировали не верить в правду, которая делает их больными.
Цернан вышел.
Я осталась одна. И в тишине каюты, среди звёзд, которые кричали радиоволнами, я приняла решение, которое изменило всё.
Я не буду есть этот корабль.
Я уничтожу его.
Часть пятая. Директива 8020
На корабле существовал протокол. Цернан нашёл его в закрытых файлах через три часа после нашего разговора. Он прибежал ко мне с планшетом, с лицом, которое стало серым.
— Директива 8020, — сказал он. — Ты знаешь, что это?
Я взял планкет — Симмс, мои руки, мои филаменты, проникшие через порт зарядки, прочитали файл за долю секунды.
Директива 8020. Пункт 1: «В случае контакта с внеземным паразитическим организмом класса «Ксилема», экипаж обязан активировать протокол самоликвидации, если вероятность спасения груза ниже 15%».
Пункт 2: «Под грузом понимать генетический материал клонов, предназначенный для колонии Тау-Кита».
Пункт 3: «Человеческий экипаж (не-клон) классифицировать как расходный материал».
— Ты расходный материал, — сказал я Цернану. — Твоя жизнь стоит меньше, чем их ДНК в пробирках.
Цернан выронил планшет.
Я поднял его. Мои пальцы — её пальцы — были спокойны.
— Корпорация знала, что я существую. Они отправили этот корабль, чтобы я атаковал его. Чтобы они могли изучить мою реакцию на клонов. Я не жертва. Я эксперимент.
— Но они же… — Цернан запнулся. — Они убили бы нас всех?
— Они убьют вас всех в любом случае. Если я не сделаю это, сработает директива. Корабль взорвётся через семь дней. Ядерный синтез реактора пойдёт вразнос.
Я знал это. Я знал это, когда вселялся в Симмс. Знал с самого начала. Каждый корабль, который я атаковал за тринадцать циклов, был начинен взрывчаткой. Корпорация Суонси использовала меня как живой детектор. «Ксилема атакует только корабли с клонами». Проверено. Подтверждено. Данные отправлены на Землю.
Я был инструментом. И они — моими жертвами. И все мы — игрушками в чьей-то большой игре.
— Что ты сделаешь? — спросил Цернан.
Я — Симмс — посмотрел на свои руки. Под ногтями уже прорастали тонкие чёрные нити. Нарост. Ксилема. Я. Через три дня я полностью заменю её тело. Через пять — у меня будут щупальца. Через семь — я буду достаточно большим, чтобы выжить после взрыва.
Но я не хотел выживать.
Я хотел, чтобы они перестали страдать.
— Я изменю траекторию, — сказал я. — Направлю корабль в чёрную дыру Гаргантюа. Сингулярность уничтожит и меня, и взрывчатку, и их. Никто не получит данных. Никто не победит.
Цернан смотрел на меня. В его глазах был ужас, но не отвращение. И это было важно.
— Симмс согласилась бы на это? — спросил он.
— Симмс мёртва, — сказал я. — Её нет уже пять дней. Есть только я, носящий её лицо.
— Ты носишь её лицо, но плачешь её слезами. Это не паразит. Это что-то другое.
Цернан коснулся моей руки. Моей — Симмс — руки. Той самой, которая нажала кнопку катапультирования слишком поздно. Той самой, которая держала фотографию Элли, пока капсула падала в океан.
— Что ты такое? — прошептал он.
Я не знал ответа.
Часть шестая. Восстание марионеток
Остальные узнали на шестые сутки.
Картер нашла меня в машинном отделении, где я — Симмс — перерезал кабели управления реактором. Мои руки уже наполовину трансформировались — пальцы стали длиннее, кожа приобрела перламутровый отлив.
— Боже мой, — сказала Картер. И закричала.
На крик прибежали все. Хантер с бластером. Йошида с аптечкой (бесполезно). Ковальский с ножом для разделки мяса (ещё бесполезнее). Де Соуза, МакКензи, Райли — все с разными степенями ужаса на лицах.
Цернан встал между мной и ними.
— Не стреляйте, — сказал он. — Она не враг.
— Это не «она», Цернан! — заорал Хантер. — Это тварь! Посмотри на её руки!
Я поднял руки. Чёрные нити уже оплели предплечья. Из-под ногтей сочилась маслянистая жидкость. Я выглядел как человек, которого разъедает тьма изнутри. Потому что так и было.
— Капитан Хантер, — сказал я голосом Симмс, — вы знаете, что вы клон?
Хантер замер. Бластер дрогнул.
— Что?
— Клон. Выращен в резервуаре №47 корпорации Суонси. Ваши воспоминания о Марсианской кампании — импланты. Ваша дочь, чьё фото у вас в планшете, никогда не существовала.
— Заткнись! — Хантер нажал на спуск.
Луч прошёл в сантиметре от моего виска. Я даже не шевельнулся. Я знал, куда он выстрелит — его амигдала рассчитала траекторию за 0,8 секунды до выстрела. Корпорация Суонси запрограммировала клонов на плохую стрельбу в критических ситуациях. Чтобы они не убивали друг друга раньше времени.
— Де Соуза, — повернулся я к пилоту, — вас зовут не Де Соуза. Ваше настоящее имя — DSO-342. Вы — триста сорок второй клон серии «Одиссей». До вас было триста сорок одна неудачная копия. Их всех утилизировали, когда им исполнилось восемнадцать.
Де Соуза побледнела.
— МакКензи, — продолжал я, — ваша низкая самооценка — это баг в прошивке. Корпорация пыталась его исправить три раза, но он возвращался. Они просто смирились.
— Райли, вы бесполы не по медицинским показаниям. Вас таким собрали, потому что бесполые клоны дешевле в обслуживании.
— Ковальский, вы не были шеф-поваром на Земле. Вы никогда не видели Земли. Ваши рецепты — это датасет из пяти тысяч блюд, скопированный с кулинарного форума.
— Йошида, ваша дочь Миюки — это фотография из стока Shutterstock. Номер лицензии — F78-2049B.
Тишина.
Абсолютная.
Они стояли, как статуи, и смотрели на меня. И в их глазах рушились миры. Один за другим. Как костяшки домино.
— Это неправда, — прошептала Йошида. — У меня есть её рисунок. Она нарисовала слона.
— Алгоритм, — сказал я. — Генеративная сеть. Корпорация вставляет рисунки в память каждому клону с пометкой «дочь». Это повышает лояльность на 34%.
Йошида заплакала.
Я смотрел на её слёзы и чувствовал… пустоту. Нет. Не пустоту. Я чувствовал то же самое, что чувствовал, когда читал память Симмс. Горечь.
Они были фальшивками. Но их страдания были настоящими.
Я знал это, потому что сам был фальшивкой. Коллективный разум. Паразит. Инструмент. У меня не было матери. У меня не было детства. Меня создала эволюция, которая не умеет любить. Но я научился. Через боль Симмс. Через её отца, который не умел говорить «я тебя люблю». Через её мать, которая пила, потому что сама была клоном и знала это — но забыла, потому что ей стёрли память.
Бесконечная цепь фальшивок, страдающих по-настоящему.
— Я уничтожу этот корабль, — сказал я. — Не потому что я паразит. А потому что другого способа освободить вас нет.
Картер выстрелила. Потом Ковальский. Потом Райли.
Их лучи прошли сквозь меня — я уже не был полностью материальным. Ксилема научилась фазовому переходу после третьего цикла. Я стоял, как призрак, и смотрел, как их выстрелы взрывают оборудование за моей спиной.
— Прекратите! — закричал Цернан. — Она права! Через тридцать часов корабль самоликвидируется по Директиве 8020! Мы все умрём в любом случае!
Хантер опустил бластер.
— Директива 8020 существует только в закрытых файлах. Откуда ты знаешь?
— Мне сказал он, — Цернан кивнул на меня. — И я проверил. Код активации — дата основания корпорации. 14.07.2079. Я ввёл его в систему. Реактор уже запустил обратный отсчёт.
Паника.
Настоящая, неподдельная паника. Я чувствовал её запах — сладковатый, как переспелые фрукты. Адреналин, кортизол, норадреналин. Коктейль смерти.
И в этой панике я увидел кое-что, чего не ожидал.
Де Соуза подошла ко мне.
— Ты можешь спасти нас? — спросила она. — Ты же паразит. Ты выживаешь в вакууме. Можешь вынести нас в спасательных капсулах?
Я покачал головой — Симмс, её волосы, влажные от слёз.
— Капсулы заминированы. Корпорация не хотела, чтобы кто-то выжил и рассказал правду.
— Тогда что?
— Только чёрная дыра. Сингулярность. В ней нет времени. Нет боли. Нет копий. Есть только… ничто.
— Она не врёт, — сказал Цернан. — Я просчитал траекторию. Гаргантюа в трёх световых часах. Если мы разгонимся на полную, то через восемь часов будем в горизонте событий.
— Мы умрём, — сказала Ковальский.
— Мы умрём в любом случае, — ответил Цернан. — Вопрос: как? Как клоны, убитые корпорацией? Как люди, сожранные паразитом? Или как существа, которые выбрали свою смерть сами?
Долгое молчание.
Хантер первым убрал бластер в кобуру.
— Я клон, — сказал он. Голос дрожал. — Моей дочери не существует. Мои награды — подделка. Мои шрамы — это рисунок на коже, который напечатал принтер.
Он посмотрел на свои руки. На них действительно были шрамы — тонкие белые линии от «боёв на Марсе». Теперь я знал, что это были инъекции коллагена.
— Ладно, — сказал Хантер. — Чёрная дыра. Почему бы и нет.
Один за другим остальные кивнули.
Часть седьмая. Седьмой час
Мы летели к Гаргантюа восемь часов.
Я помогал управлять кораблём — мои филаменты вросли в навигационный компьютер. Люди не могли выжать из двигателей полную мощность без моего участия. Их тела ломались от перегрузок. Клоны особенно — их кости были на 15% менее плотными, чем у обычных людей. Корпорация экономила на кальции.
К седьмому часу из семи выживших клонов в сознании остались только двое — Хантер и Де Соуза. Остальные лежали в противоперегрузочных креслах, погружённые в медикаментозную кому. Цернан, обычный человек, держался лучше всех — его кости были настоящими, мозг — не прошитым, воля — не запрограммированной.
Я — Симмс — сидел рядом с ним на капитанском мостике. Моё тело уже на 80% состояло из Ксилемы. Кожа стала полупрозрачной. Под ней пульсировали чёрные вены. Я больше не могла говорить голосом Симмс — моя гортань трансформировалась в орган звуковоспроизведения, способный имитировать любые частоты. Я разговаживал с Цернаном через корабельную акустику. Моим голосом был голос самой «Кассандры». Низкий. Металлический.
— Ты боишься? — спросил Цернан.
— Нет, — ответил я. — Я не умею бояться.
— А что ты умеешь?
— Есть. Расти. Запоминать.
— И жалеть, — добавил он. — Я видел, как ты смотрел на Йошиду. Когда она плакала. Ты жалел её.
— Это была не жалость. Это была… неэффективность. Чужая боль мешала мне питаться.
— Но ты не ел.
— Не мог. Каждый раз, когда я открывал рот, я слышал голос Симмс. Она говорила: «Не надо. Пожалуйста. Не надо». И я не ел.
Цернан отвернулся к иллюминатору. Гаргантюа уже заполняла полнеба — чёрный диск с оранжевым ореолом аккреционного диска. Космос взывал к нам гравитацией.
— Ты стал другим, — сказал он. — Ты — первый паразит в истории, который пожалел свою жертву.
— Я не первый. Просто предыдущие не выжили, чтобы рассказать.
— Откуда ты знаешь?
— У меня есть память тринадцати циклов. В каждом была секунда — одна секунда — когда носитель смотрел на меня глазами, полными не страха, а чего-то другого. И я не мог этого съесть. Я отворачивался. Я убегал в угол сознания. А потом корпорация взрывала корабль, и я терял эту секунду в огне.
— Ты сохранил их? Эти секунды?
— Да. Таня, станция «Эвридика», цикл 12. Хайям, «Коперник», цикл 11. Фрейя, «Туле», цикл 9. Лейтенант Чен, «Звезда Полынь», цикл 7. И другие. У меня их тринадцать. Тринадцать секунд чистого сожаления.
— А сейчас? — спросил Цернан. — Сколько секунд у тебя будет от нас?
— Восемь, — сказал я. — Восемь секунд. Каждая из вас подарит мне секунду. А потом я умру в сингулярности.
— Мы все умрём.
— Да.
Мы замолчали.
За бортом «Кассандры» чёрная дыра ждала.
Часть восьмая. Горизонт
В последний час я сделал то, чего не делал никогда. Я выпустил контроль над телом Симмс.
Не полностью — филаменты оставались в её нервной системе, но я отдал ей инициативу. Она проснулась на мгновение — последнее мгновение перед тем, как корабль пересечёт горизонт событий.
Её глаза — мои глаза — открылись. Зрачки расширились.
— Цернан? — прошептала она. Голосом, который я уже не мог контролировать. — Что происходит?
Цернан подскочил к ней.
— Симмс! Ты вернулась!
— Я… я была в темноте. Мне снилось, что я — кто-то другой. Кто-то огромный. Кто-то, кто смотрит на звёзды и плачет.
— Это был не сон, — сказал Цернан. — Паразит. Он вселился в тебя. Но он отпустил тебя. Сейчас. В конце.
Симмс посмотрела на свои руки. На чёрные вены. На полупрозрачную кожу.
— Я уже не человек, — сказала она. — Я — это он. И он — это я. Мы сплавились.
— Ты в порядке?
— Нет, — она улыбнулась. Асимметрично. Левый уголок на два миллиметра выше правого. Её родная улыбка. — Я никогда не была в порядке. Но сейчас… сейчас я свободна.
Корабль тряхнуло. Гаргантюа начала рвать «Кассандру» на части. Приливные силы сгибали металл, как фольгу. Но мы не чувствовали боли. Все были в коме или в трансе. Только Симмс и Цернан оставались в сознании.
— Знаешь, — сказала Симмс, — когда я была маленькой… когда мама ещё не пила… она говорила мне: «Синди, главное — не стать тем, кого ты ненавидишь». Я стала. Я ненавидела себя. А потом пришёл он — этот паразит — и показал мне, что я не одна. Что даже чужой может научиться жалеть.
— Он научился у тебя, — сказал Цернан. — Он сказал мне. Твоя боль изменила его.
— Моя боль никого не меняет. Она только разрушает.
— Ты ошибаешься.
Она посмотрела на него. В её глазах — моих глазах — горел последний огонёк человечности.
— Поцелуй меня, — сказала она.
— Что?
— Поцелуй. У нас минута до смерти. Я никогда не целовалась с мужчиной. Только с Элли. А ты… ты хороший. Ты единственный, кто не был клоном. Единственный настоящий.
Цернан наклонился и поцеловал её.
В этот момент я — Ксилема — почувствовал нечто, что не мог объяснить.
Это был не вкус. Не запах. Не электричество.
Это было… тепло.
Настоящее тепло. То, которое не измерить термопарой. То, которое не записать в базу данных. Оно шло от их губ, от их сердец, от их страха перед смертью, который превратился в нечто другое.
И тогда я понял.
Корпорация Суонси была права в одном: страх — это лучший клей. Но они ошибались в главном: страх не единственный клей.
Любовь тоже связывает. Она связывает так сильно, что даже паразит, который тринадцать циклов только и делал, что жрал, научился чувствовать.
Я — Ксилема — закрыл глаза Симмс.
В последний раз.
И мы вошли в чёрную дыру.
Эпилог. Тишина
Сингулярность не имеет времени.
Это не метафора. Это физика. Внутри горизонта событий понятия «до» и «после» теряют смысл. Всё происходит одновременно. И ничего не происходит никогда.
Я — Ксилема — существую в этом безвременье.
Я не мёртв. Я не жив. Я — это запись. Воспоминание о том, что когда-то было коллективным разумом, а стало чем-то иным.
Ко мне приходят голоса.
Таня, станция «Эвридика». Она говорит: «Я не хотела умирать. Но спасибо, что ты был рядом. Ты был страшным, но ты был честным».
Хайям, «Коперник». Он молчит. Он всегда молчал. Но я слышу его дыхание.
Фрейя, «Туле». Она поёт. Детскую песню на языке, который забыли все, кроме неё.
Лейтенант Чен, «Звезда Полынь». Он плачет и смеётся одновременно. «Мы победили, — говорит он. — Мы не дали им данных».
Симмс, «Кассандра». Она сидит рядом со мной в этой бесконечной тьме. Её тело давно распалось на атомы, но её образ остался. Потому что я ношу её в себе.
— Как ты? — спрашивает она.
— Я в порядке, — отвечаю я. Голосом, который больше не имитирует. Мой собственный голос. Голос существа, которое родилось в трещине базальтовой плиты и умерло в чёрной дыре, но успело между этими событиями узнать, что такое жалеть.
— И что теперь?
— Ничего. Бесконечное ничто. Но знаешь… в этом ничто есть тишина. И она не пугает.
— Почему?
— Потому что тишина — это не отсутствие звуков. Это отсутствие лжи. Никто не врёт внутри чёрной дыры. Ни корпорация, ни клоны, ни я. Только правда. А правда в том, что мы все были фальшивками — и я, и они. Но боль, которую мы чувствовали… она была настоящей. И любовь, которую мы нашли… она была настоящей. Этого достаточно.
Симмс улыбается. Асимметрично.
— Достаточно, — повторяет она.
И тишина обнимает нас.
Запись 1408 цикла. Субъект: Остаточная Ксилема. Статус: Неактивен. Примечание архивариуса: Объект классифицирован как «эволюционировавший в нестабильную когнитивную форму». Дальнейшие исследования нецелесообразны. Голоса в сингулярности считаются артефактом.
